Глава 5

Николай гулял по галереям зимнего дворца, смотря на картины предков. Вот великий Петр, чуть дальше не менее великая Екатерина, их бабка, прямо напротив нее их дед, Петр 3, а в отдалении висел портрет его. Отца. Павла 1. Он смотрел куда вдаль, как-то необъяснимо грустно, будто знал о том, что заговор унесет его жизнь… Разные слухи ходили вокруг смерти отца императора и великих князей, кто-то шептал, что Александр Павлович все знал и даже одобрил, кто-то говорил, что все знал, но не одобрил, и Павла убили случайно. Но правду никто не знал. Никто. Николая съедали сомнения, но образ доброго брата-императора был очень значим для него, он не хотел верить в то, что Александр мог убить их отца и не верил этим слухам План Алексея Романова созрел не сразу. Он был дерзок, абсурден и по-своему гениален. Это был не удар кинжалом, не открытый бунт, а укол булавкой, ядовитый и точно рассчитанный на человека, который мнил себя непогрешимым. Алексей знал слабость Александра, его суеверность, мнительность, странные, почти мистические видения, которые иногда посещали его по ночам. Говорили, государь порой путал сон и явь, особенно в час перед рассветом. Если бы Александр не отправлял регулярно близнецов за каждую провинность к Бенкендорфу на строгие беседы, а то и экзекуции, такая мысль бы вообще не появилась. Но сейчас слишком поздно. В ранний утренний час Алексею не спалось. Покинув опочивальню, он долго бродил по дворцу, вспоминая Иванку, а потом решил заглянуть в галерею зимнего дворца. Посмотреть на предков, прикинуть, насколько они были такими же, как Александр. Хотя бы Петр Первый. Нет-нет-нет! При одном этом имени Алексея бросало в дрожь и становилось тошно. Поэтому, когда входил в галерею, слишком сильно толкнул дверь, и она ударила ручкой о каменную стену. Николай вздрогнул, услышав грохот от двери — Совсем дурной что ли? — недовольно поинтересовался у брата великий князь Алексей выглядел каким-то одновременно задумчивым и окрыленным. Он явно что-то удумал. Возможно опять что-то безрассудное, как, например, эти завитки рыжих волос. Когда Александр увидел эти кудри, он долго ворчал, возмущался, говорил: «Бенкендорф, глянь, что делается!», но Николаю эти завитки нравились, сильно нравились, они очень хорошо передавали шебутной характер Алексея, а еще это позволяло Николаю называть братца барашком — Что придумал? Только давай, чтобы нас после этого приключения не пороли! — сказал Николай, прекрасно понимая, что даже если брат предложит заговор, то он согласится, ведь иначе этот идиот ничего дельного не придумает А еще Николаю хотелось чего-то такого нового, вся его жизнь это один сплошной регламент, а у Алексея было иначе, он всегда что-то придумывал, с ним никогда не было скучно. Он был живым! Николаю этой живости не хватало. — Ты не поверишь, — широко улыбнулся Алексей, — какая восхитительная мысль ударила мне в голову, пока я наблюдал, как наш старший брат, государь Александр сегодня блистал на параде. И мысль теперь зреет, как спелый плод. Представь, я уже дал распоряжение кондитеру — испечь торт и сделать для него особую глазурь. И вывести на ней сахаром самую душевную и теплую надпись. От нее у нашего государя, я уверен, на глаза навернутся слезы умиления. «Счастливого отречения!» А теперь — суть моего дерзкого плана. Ночью, когда все в Зимнем уснут и наш император будет почивать, мы с тобой, как два самых почтительных брата, тихо проникнем в его опочивальню и поставим сей кондитерский шедевр на его ночной столик. Рядом с треуголкой. Представь его утреннее пробуждение! Восторг! Изумление! Осознание того, что даже ночью мысли его братьев полны заботы о нем и пожеланий самого светлого будущего… в виде добровольного удаления от дел в пользу младших и куда более симпатичных родственников… Никс, ты со мной? — Нас не просто к Бенкендорфу на экзекуцию отправят, нас сразу в кандалы! — прошипел брату Николай. — Александр опять будет нотации читать! Ругать нас! Николай заметил, как опустились плечи Алексея, как взгляд потускнел, даже кудри кажется перестали виться задорными локонами. Поджав губы, он тяжело вздохнул — Конечно я с тобой — потрепал братца по плечу Никс, — только надо все продумать, мы не можем просто так заявиться с тортом Алексей тут же ожил, словно его осенила гениальная, пусть и безумная, идея. Он схватил Николая за рукав, и глаза снова заискрились озорством. — Никс, Никс, ты все не так понял! — прошептал он. — В этом-то и весь фокус! Мы не просто так заявимся. Придем не как коварные злодеи, а как… как наследники, проявляющие заботу! Ночью царь сидит в кабинете, один, усталый, грустит о бремени власти… Или спит и видит страшные сны. А мы придем с символом любви и поддержки! Он поднял палец, изображая наставника. — Александр не сможет ругаться, когда увидит торт! Это же торт! А фраза… — Алексей хитро прищурился, — это ведь пожелание счастья. А что может быть счастливее для уставшего правителя? Свобода от тягот! Мы просто опережаем его мысли. Мы — самые проницательные братья в империи! Ну, согласись, гениально? — Очень… — вздохнул Николай, уже прикидывая, как они будут оправдываться, — пойдем в мои покои, даже у стен при дворе есть уши… Николай пошел к выходу, прислушиваясь к звукам за стеной. Тихо. Их разговор не должен был быть услышан. — Как ты вообще пришел к такой мысли? — вдруг остановился у портрета Петра великого Николай, смотря на предка с неприкрытым восхищением, — право в тебе будто дух того Алексея… Николаю не нравилась эта схожесть имен. Он боялся за брата. Сильно. Конечно понимал он, что горячность, гордый и непокорный дух брата когда-нибудь помогут ему. Или сожгут дотла… Следуя за Николаем, Алексей ухмыльнулся. — Ну, если у стен и впрямь есть уши, — тихо сказал он, — то сейчас они услышат, как у меня в животе урчит от голода. Петр Алексеевич наверняка бы одобрил, он ценил людей с аппетитом. Или не одобрил бы за то самое имя. Неужто я и впрямь так похож на Алексея Петровича? И он слегка подмигнул брату, стараясь развеять его мрачные мысли. — Не бойся за меня, Никс. Идем уже в покои, а то я тут с портретом спорить начал. Неровен час Петр Великий ответит с полотна, а у него, как я помню, аргументы весомые были. А потом добавил, как бы невзначай: — Торт будет готов к завтрашней ночи. — Мятежные царевичи! Сейчас отправитесь в казематы! — спародировал великого предка Николай, вызывая приступ смеха у брата Они шли по бесконечным галереям и коридорам дворца, мимо подобострастных лакеев и картин лучших мужей империи Вот они прошли к покоям Николая, строгое убранство, сочетающееся с роскошью предстало глазам молодых мужчин, казалось, что комната была продолжением своего хозяина. Регламент. Порядок. Высшая воля В этих покоях их не достанет Александр, не услышат шпионы Бенкендорфа, и вообще можно спокойно все обсудить. Алексей начал радостно рассказывать про свой великолепный замысел, иногда поглядывая на лицо брата, который сначала хмурился, а потом стал улыбаться. — А когда он спросит, не мы ли это сделали, — завершил свою речь Алексей, — мы сделаем невинные лица, как в детстве, когда кто-то коварный съедал по два лишних пирожных. И он поверит!

***

Бенкендорф сидел в своем мрачном кабинете, заполняя отчеты. В голове работали шестеренки: отправить Токаревых в салон княгини Голицыной, Миронова на дежурство на Сенной, Рылеевой велеть заполнить отчеты о настроениях в университетах Скрип пера, шелест бумаги были единственными звуками, пока не зашел в кабинет один щеголь. Фаддей Венедиктович Булгарин. Он еще не был знаменит, он не был хорошим доносчиком, но то, что он таким будет, у Бенкендорфа не было сомнений, этот Булгарин к слову? подбешивал мужчину своим лебезением и желанием угодить, он был весь какой-то ненастоящий, как Орлова, а Пушкина она другая, эта улыбка, эти глаза, эти задорные завитки волос. — Александр Христофорович, — вывел из мыслей Бенкендорфа сладковатый голос Булгарина, — сейчас я имел честь находиться во дворце, и, проходя мимо галереи посвященной императорам, я стал свидетелем готовящегося заговора! Сидевший в другой части кабинета, за небольшой перегородкой, Антон Андреевич Токарев, серьезный мужчина двадцати пяти лет, заканчивал дневную смену. Его нынешний удел — заполнять отчеты вместо Рылеевой, у которой ночная смена. И попутно он слушал краем уха разговор, подозревая, что сейчас его пошлют ловить заговорщиков. Больше некого. Сергей с Виктором — два балбеса, которые наслушаются где-нибудь вольных частушек и знай насвистывают, пока Бенкендорфа нет рядом. Дергают тигра за усы. А ему, Антону, волноваться, за балбесов и за своих племянников. У каждого же есть дети. Но пока ничего страшного не случилось. Кому-то почудился заговор, а Антону придется ловить. Работать внеурочно. — Наша служба — вот она, и опасна и трудна, — вздохнул он устало. Стихами заговорил, ишь ты. Слежка за вольнодумцами в поэтических салонах наложила свой отпечаток. — Так точно, ваше превосходительство! — четким, подчеркнуто служебным шагом Антон вошел в кабинет и встал по стойке «смирно», уловив напряженность в атмосфере и гнев на лице начальства. — Я уже здесь. Его взгляд на мгновение скользнул по бледному и растерянному Булгарину, прежде чем снова замер на фигуре генерала. Внутри все сжалось от тревоги. Когда Бенкендорф вызывает таким тоном и при посторонних, дело пахнет государственной изменой. Он мысленно уже составил список надежных людей из своего отряда жандармов, которые не болтают лишнего и умеют действовать решительно. — Антон, ты, Никита и Сергей эту неделю дежурите у покоев императора. Возможен заговор со стороны двух великих князей. Николай и Алексей, — Булгарин не заметил, но Бенкендорф сжал руки в кулаки. Как он переживал за этих идиотов… — А Дмитрий, Виктор и Анна будут следить за великими князьями. Ты назначен главным, будешь писать отчеты после каждого дежурства и каждого дня слежки. Донеси своим товарищам и немедленно приступить к работе. Понятно? Бенкендорф не сомневался, что все будет сделано в лучшем виде, что Токарев-старший справится с такой работой — Так точно, ваше превосходительство, — отчеканил Антон, вытянувшись по струнке и глядя прямо перед собой. — Задание принято. Доложу Никите и Сергею о назначении. Отчеты будут на вашем столе ежедневно к восьми утра. Никто в коридорах у покоев не проскочит без нашего ведома, — чуть наклонив голову, он понизил голос: — Позвольте добавить, Александр Христофорович… Мы понимаем всю важность поручения. Справимся. Не подведем. Бенкендорф кивнул подчиненному, он знал Токарева. Знал других своих жандармов. И ни на секунду в них не сомневался. Он верил им. Он верил в них — У вас все? — перевел свой суровый взор Бенкендорф на Булгарина, что с интересом наблюдал за происходящим — Все, Александр Христофорович, — согласно кивнул мужчина — Тогда вы свободны, — жестко ответил ему Бенкендорф и жестом дал понять, что его более тут не держат.

***

Заветный вечер наступил слишком быстро. Алексей Романов волновался, нервничал, теребил манжеты и очень радовался, что этого не видят ни Александр, ни придворные. Сразу бы заподозрили неладное. А так все продумано идеально до мельчайших подробностей — в покои брата они войдут не через основной вход, а тайными путями, через скрытую портьерой дверь. Ее Алексей обнаружил случайно, когда в детстве, еще до лицея. Николая тогда обучали, а его, рыжее чудо с веснушками, забыли и предоставили самому себе. Вот он и слонялся по дворцу, перехватывая уроки то у одного учителя, то у другого, то играя с Михаилом. — Забираем торт у кондитера в семь часов вечера, — сказал он, — чтобы кондитер подумал, что для праздничного сюрприза и ничего не заподозрил. — До полуночи он простоит нетронутый на холоде. А потом отнесем к брату. Тихо. Сапоги снимем, пойдем в чулках. Да, отморозим ноги, зато не будем топать, как стадо слонов.

***

— Ну и долго нам тут за ними следить? — размял Кудрин шею. Вот уже несколько часов он, Рылеева и один из Токаревых наблюдают за великими князьями. Те в свою очередь ничего крамольного не творили: их жизнь шла строго по регламенту, смотры, дела, правда часто они шептались о чем-то, так это, наверное, о придворных и царедворцах. Правда, когда они о них говорили, они обычно смеялись, а теперь стали какие-то серьезные Не успел подумать о серьезности великих князей Кудрин, как у них завязался спор

***

Прислонившись плечом к стене, Антон мрачно хмыкнул. — У нас и нет срочных дел особо, благо, что Александр Христофорович от других на время избавил. Сидим и служим, наблюдаем… А насчет их серьезности, Кудрин, интересно получается. Шепчутся или смеются — это одно. Вот когда шепчутся с каменными лицами, это уже не сплетни, а планы. Вот что меня беспокоит. Им бы радоваться предстоящему дню рождения государя, а они планы строят. Вот мы и следим за этим.

***

— Я думаю торт стоит мне положить — сказал Николай брату, — я тише и ловчее! Алексей посмотрел на него скептически. — У тебя твердая рука, ты можешь случайно помять торт. И вся надпись испортится. Давай лучше я. Никогда ничего не ронял же, во всяком случае намеренно. Ну не смотри ты на меня так… — тут же замялся. — Было, да. Разик… два разика… три, четыре, восемнадцать… Давай, в общем, я торт поставлю, и мы тихо-мирно уйдем, — он протянул руки, чтобы забрать у Николая подарок. — Нет, мой братец, — сказал Николай — помнишь, как ты мою любимую статуэтку разбил в тринадцать лет? Тоже говорил, что лучше ты отнесешь, — вспомнил старую обиду великий князь Статуэтка та была хороша: собака, русская борзая, красивая, белоснежная, подаренная Бенкендорфом, а Алексей ее случайно разбил, правда потом ему новую, такую же принесли и Бенкендорф, и Алексей, и даже Александр. Оно понятно: все уши маменьке тогда прожужжал Николай о той статуэтке, а потом его воспитатель долго ругал, и Николай, скрипя зубами, больше никогда не жаловался. Какой из него мужчина и офицер, если он матушке жалуется? И неважно, что эта статуэтка важна ему была и дорога. Алексей покачал головой и горестно вздохнул. — Собаку? Да помню, тебе еще потом подарили целую полку таких же статуэток, и Бенкендорф тоже, помню. Только вот пони ту черную мне так никто и не заменил. Помнишь, на святки нам их привезли? Тебе — вороную, как смоль, а мне — гнедую. Я тоже черную хотел. До слез. Но мне сказал тогда наш воспитатель: «Маленький князь не должен проявлять столь недостойные чувства, как зависть. Будь благодарен за то, что имеешь». Так я и затаил свою досаду, как ты свою — за статуэтку. Только вот статуэтку можно было склеить, а первую в жизни пони — никогда не забыть. Тем временем торт уже стоял на прикроватном столике рядом с кроватью Александра. Надо было уходить, Алексей сделал шаг к выходу, но не переставал обиженно смотреть на брата.

***

В это время за дверью никто не терял бдительности. — Хватит греть уши, — мрачно сказал Антон Токарев напарникам, которые слушали спор с превеликим интересом. — Пора производить арест, пока преступники не вспомнили о погремушках и не подрались, не напугали его императорское величество. И жандармы вошли в покои, кто-то распахнул дверь ногой. — А ну стоять на месте и не двигаться! План тихо и мирно схватить братьев и не разбудить императора провалился. Жандармы быстро схватили обоих князей и уложили лицами в пол. — А мой олененок… — начал, было, Николай с самым несчастным лицом, когда его опрокинул Сергей. Александр Павлович, как ужаленный, вскочил с кровати. Ему снился сон, очень жуткий сон, как его отец явился к нему весь бледный, с пустыми глазами, что смотрели сквозь него. По виску у Павла текла кровь, а на шее был синий след. — Сын мой… как ты мог… — только и сказал он. И теперь сквозь пелену сна ничего не понятно, только бормотание про олененка да синие мундиры. — «Счастливого отречения»… — прочитал Миронов надпись на торте и посмотрел на Кудрина, оба дружно рассмеялись. Чуть пришедший в себя император смотрел на этот балаган с таким лицом, будто уже мысленно составил список тех, кого казнит. Алексей же ничего не успел понять — просто грохот двери, громкие крики, резкий толчок в спину. Великий князь хотел вскочить, но его прижали к полу. И тогда он стал брыкаться, пытаясь сбросить с себя напавшего. Пусть Николай вспоминает своего олененка, он хоть что-то попытается сделать. — Отпустите меня! Отпустите его! — требовал Алексей, вертясь изо всех сил. — Мы великие князья! — вторил ему Николай, отчаянно дергаясь в руках Сергея. — Что. За. Черт. Здесь. Творится? — выдавил из себя Александр, бледнея от ужаса перед сном, но при этом багровея от ярости на братьев, что опять что-то учудили — Заговор, ваше величество — пояснил Антон, указывая на торт с надписью — Мы великие князья! — вторил брату Алексей. — Немедленно отпустите нас! Да кто вы вообще такие! Как смеете?! Он почти сбросил с себя Кудрина, но в коридоре раздался шум, бежали стражники, поднятые громкими голосами. Тем временем Николай уже высвободился, вскочил и бросился на помощь Алексею, чтобы скинуть с него жандарма. В этот самый момент в покои вбежали четыре рослых стражников, которые буквально за четыре минуты скрутили двух великих князей. Александр окончательно проснулся и начал все осознавать. Липкие и ужасные воспоминания о той ночи заполнили душу императора. Как его отец кричал заговорщикам, как последние хрипы выходили из его ослабленного тела, как со звоном упала табакерка, все это отдавало в голове у Александра — Бенкендорфа ко мне. Этих в кандалы и в дворцовый карцер, — прохрипел жандармам царь Алексей и Николай переглянулись, когда их без разговоров поволокли к двери. В одночасье перестав быть полноправными великими князьями и перевоплотившись в коварных преступников, оба мелко дрожали и уже не вырывались. Руки каждого скручены за спиной, Алексея еще крепко держат за медные кудри, а Николая за шиворот. Тишина, и только тихое, срывающееся дыхание за спиной. Их брат находился телом в этой ночи, душой — в той, давней, страшной. — Простите нас, — успел прошелестеть Николай, на которого навалилось тяжелое осознание содеянного. — Мы просто пошутили… — Алексей не был уверен, что брат услышал его последнее слово — слишком быстро вытолкали из комнаты. Больше с ними жандармов не было, вперед увлекали суровые стражники из коридора. Все кончено? Да, вероятно. Великие князья действительно попадут в историю. Но не так, как бы хотели, как обещал Алексей. Так думали оба близнеца, даже не подозревая об одинаковом течении мыслей. К горлу Николая подкатывал горький ком, у Алексея от напряжения заломило виски. Кандалы… Дворцовый карцер… Это ведь не с ними происходит? Правда?