Глава 8

Много темноты и холода. Опять. Алексею казалось, будто его истерзанное тело и встревоженную душу погрузили в безвременье, и сейчас он так плывет — медленно, неторопливо, без боли, страха и слез. Потом показалось, что в руку ткнулось что-то мягкое и теплое. Под пальцами уже свободных — а он их по-прежнему чувствовал — рук — оказалась гладкая шерсть. И тут же исчезла, оказавшись фантомом, сколько ни хватай пальцами темный воздух. — Пони… — издал он хриплый полувопрос. — Совсем свихнулся с этими маленькими конями, дружок, — словно бы сказал кто-то и ласково потрепал его по рыжим волосам. — Я хотел на день рождения… — Будет тебе пони, если очнешься, милый. — Я не хочу… — Хочешь, — невидимый собеседник устало вздохнул. — Я хотел. Отец твой хотел. Давай же, пожалуйста… Алексей пытался спорить, что-то бормотать, доказывать, но его потянуло к свету. Неприятно, неудобно, больно. И очень ярко. Белый ослепительный свет бил отовсюду, Алексей жмурился, пытаясь спрятаться обратно в спасительную мглу. Но нет, спрятать голову в песок не получилось. Резко вынырнув из небытия, Алексей не сразу понял, что находится не на столе Бенкендорфа, а на своей кровати, лежа на животе. И стало еще больнее. Глазам и спине. Сонное сознание не сразу уловило единственно верную мысль. Вместо пони ему подарили жизнь.

***

— Александр Христофорович, вам было велено наказать, а не убить, — сказал Александр Павлович, хмурясь и смотря на бледных Бенкендорфа и Николая, что стояли перед ним в императорском кабинете, — хотя может Алексей возьмется за ум, — вдруг задумался о пользе порки император Да, ему было жалко брата. Да, Бенкендорф перегнул палку. Но Александр в первую очередь император, а уже потом брат, сын и муж. Все это потом. И император Александр не мог не признать то, что такое Алексею давно требовалось, дабы прекратил позорить род своими идеями. Брат Александр внутри него просто застыл от ужаса. Алексей мог умереть Брат. Император. Извечная борьба, которая никогда не будет выиграна. Выберет он быть братом -империя падет, выберет он быть императором - он станет таким как Петр. Мысль о том, что он когда-либо может приговорить Константина, Николая, Алексея или Михаила к казни, как Петр предшественник своего сына, была ему противна — Я признаю, что несколько перегнул палку, — сказал Бенкендорф, слегка кивнув. Александр видел его муки и не винил того, не стал наказывать, Бенкендорф сам себя наказал.

***

Алексея Петровича тянуло вверх. Он не понял, как это произошло. Просто хотел погладить рыжие волосы, и вот уже летит за живой душой навстречу свету. Сам он, конечно, мертв, это Алексей помнил. Яркий дневной свет — не помеха глазам, холодный ветер не заморозит руки и щеки. Только это неважно. Гораздо интереснее, что уже совсем скоро он стоял в царских палатах… вернее покоях… как много поменялось… В памяти быстро-быстро замелькали воспоминания. Царевич поспешил их остановить и уселся на льняные простыни рядом с молодым человеком. Рыжие волосы, иссеченная спина. Бедный… — Какой хороший, — Алексей задумчиво улыбнулся, касаясь прозрачной рукой огненных завитков. — Алексей Павлович. Ясное солнце царской семьи. Следующая мысль заставила его горестно вздохнуть. — И что только за люди? Ну ладно меня. А снова Алексея чуть не забили. За сущую безделицу! — и он покачал прозрачной головой. — Приходите в себя, ваше высочество, — сказал он ласково и провел ладонью по щеке великого князя. Алексей Павлович едва ли не подпрыгнул. Жгучий холод около лица. Словно льдину приложили! — К спине бы так… — проговорил он еле слышно. — Не могу, — прошелестел Алексей Петрович, и в ответ на вопросительный взгляд широко распахнутых темных глаз пояснил: — Алексей Петрович, царевич и сын Петра Великого, невинно убиенный в году тысяча семьсот восемнадцатом. Стало быть, веком ранее. А рану твою не облегчу, Алексей Павлович. Только простужу. — Ладно, спасибо и на том, — сил удивляться и расспрашивать у великого князя не было. — Ты лежал здесь три дня и три ночи, — сообщил царевич. — Прости, если испугал. — Нет, — с губ сорвался хриплый выдох. — Просто спрячьтесь пока, если кто-нибудь придет. Но пока никто не являлся. А столько всего хотелось узнать…

***

Николай уже несколько дней нормально не ел и не спал, ходил по дворцу, отмахивался от призрака Петра, заходил к брату, избегал Бенкендорфа. Его съедала злость на него. За что он так с Алексеем? За шутку? Неужто и шутить боле нельзя? Кулаки сжимались у Николая каждый раз, когда он видел мужчину, но что-то внутри него говорило ему: «нет, Николай, не сможешь ты долго сердиться на Александра Христофоровича, не сможешь…», но Алексей там лежал без сознания уж очень долго… Николай заходил часто к брату, каждые полчаса, вот снова он зашел, услышал слабый голос брата и зашел Алексей что-то бредил о том, что надо спрятаться кому-то, а в комнате никого нет — Алексей, брат… ты как? — голос Николая показался ему каким-то чужим, необычным, не своим. Лежа на кровати, Алексей слабо повернул голову на звук голоса. На его бледном лице появилась едва уловимая, слабая улыбка, и он заговорил тихо, с хрипотцой, но с привычным весельем. — Я только в себя пришел, представляешь. А ты совсем бледным стал, на себя непохож. А похож на призрака Петра Алексеевича, только без усов. Шучу… — отчего-то пересохло в горле. Он, кстати тут витал долго, — точно знать Алексей не мог, но придумывал что-то на ходу, лишь бы утешить брата. Ворчал, приговаривал чего-то гневное. Я ему и говорю: «Ваше Величество, я и так без сознания, помилуйте». А он тростью погрозил и исчез. Алексей закатил глаза и попытался приподняться, но тут же со слабым стоном опустился обратно на постель. — А так… Спина болит. Только если выжил, то и дальше протяну. Неужто все это было из-за торта? Бенкендорф, наверное, даже не поверил, что мы шутили. У него на лице одно выражение — «Высочайше одобрено» и «Казнить нельзя помиловать», а запятую он вечно не там ставит… Николай же не особо поверил попыткам брата успокоить его, сердце его за брата болело — Ты… ты как? Все совсем плохо? Ты бредил о чем-то… — Николай присел на край кровати — прости… мне стоило тебя сразу остановить тогда Чувство вины съедало Николая, хотелось кинуться на Бенкендорфа, хотелось крикнуть на почившего великого родственника, что так нельзя, что это шутка ШУТКА! — Спина болит, — пожаловался Алексей, и в темных глазах на миг погасли золотые смешливые искорки. — Дышать было тяжело, потом смог. А остальное наладится. А как твое самочувствие? — внимательный взгляд скользнул по мундиру. — Спине легче? Что говорит Александр Павлович? Бредить… да, было дело, — признался он неохотно. — В небытии чего только не мерещится. Не рассказывать же о призраке. Хотя после Петра брат поверит. Или нет? Или вон тот прозрачный юноша невидим никому, кроме него? Да Никс и не смотрит в тот угол. — Хорошо… спина почти зажила, — сказал Николай, не упоминая свои душевные муки, переживания за брата, а также презрение к Бенкендорфу, — ты сидеть хоть можешь? — спросил великий князь с искренним волнением. — Пока только лежать, — через силу улыбнулся Алексей Павлович. — Но я справлюсь. Еще два дня и смогу садиться. Я же закаленный — старыми наказаниями, спортом, теннисом. Сам не знаю, почему потерял сознание, думал, что выдержу. — Восемнадцать ударов это много… очень много. Бенкендорф, он будто с цепи сорвался! — почти прошипел Николай фамилию своего воспитателя, настолько он был зол на него. Все внутри Николая клокотало, его злило, что Бенкендорфа не наказали. Почему? Он чуть не убил Алексея! Но Николай, ослепленный своей яростью, почти не замечал того, как осунувшись ходит Бенкендорф, как он почти не выходит из своего кабинета, как он постоянно работает, как все жандармы сразу разворачиваются, когда видят мрачную фигуру своего начальника

***

Царевич Алексей прятался за шкафом и наблюдал за рыжеволосым болтуном, слегка улыбаясь. Он очень радовался, что тот все-таки выжил — то ли от того, что ударов было меньше, чем… чем… память заклинило, черт! То ли от сильной воли к жизни и помощи извне. И царевич Алексей так самозабвенно умилялся на Алексея Павловича, что не ожидал увесистой оплеухи. Для призрака, конечно, это не больно — как ветер в прозрачную голову подует — но резко и неприятно. — Отец… — протянул он обреченно. Целый век минул и им разрешали находиться порознь, если хотели. А тут опять. Наваждение или проклятие. — Ты что тут делаешь, окаянный? — с презрением прищурился Петр Великий, — мало было того, что при жизни натворил? Петр не испытывал к сыну никаких нежных чувств, ну может если при жизни он совсем был с ним жесток, то сейчас это переросло просто в презрение и неприязнь. Хотя дать призрачному сыну подзатыльник было для Петра нормальным. Ох пришиб он бы его чем-то тяжелым, да не может Жаль Данилыча здесь нет, он бы показал Кузькину мать Алексею, который развалился на постели, ибо нечего бунтовать да с пути истинного сворачивать! — Я-то? — удивленно спросил Алексей Петрович, растерянно глядя на отца. — Как это что? Пришел спасать Алексея Павловича, его немилосердно отхлестали ремнем. А ведь взял на себя половину ударов брата любимого. Они ведь близнецы, одно здоровье напополам разделили, — добавил он, глядя на Алексея Павловича с нежностью — так смотрят на игривого пушистого котенка. — Вот так. Не вы, кто-то другой научил меня не проходить мимо чужой боли. Не помню, кто, — с грустью вздохнул царевич. — А вы кого пришли спасать? Я просто еще не успел тут освоиться, — в том, что придется остаться надолго, почему-то не возникало сомнений. — Зря я тебе тогда кота не подарил, — сказал Петр, наблюдая, как сын смотрит на это рыжее и наглое чудо. — Я пришел спасать самодержавие, эти двое знаешь, что удумали? Они пытались заставить отречься императора! — Петр был возмущен до глубины души Наказанием он был доволен: правильно сделали, что так сильно наказали! — Но это не повод истязать и мучить, — пожал плечами Алексей Петрович, — иногда достаточно сурового словесного взыскания, чтобы провинившийся прочувствовал степень своей вины, а не боялся ее повторить. Ведь если что-либо избавит его от страха жестокого наказания, он вернется к тому, откуда начал. И снова с нежностью посмотрел на Алексея. — Разве он не похож на побитого рыжего котика? — продолжал умиляться царевич. — Я рад, что к нему пришел его брат-близнец. Значит, они будут дружны. — Значит, этот рыжий плохо влияет на второго, — хмыкнул Петр Мужчине казалось, что из Николая еще получится что-то дельное, видно, что он военный человек, по осанке уже видно было. А роста он какого исполинского, даже выше Петра, наверное, будет — А может не повлияет, может второй хорошо повлияет на рыжего, — задумался царевич Алексей. — Возможно, рыжий кот… рыжий великий князь получил достойный урок на будущее. Хотя это даже уроком не назвать. Стращать, запугивать — не есть учить. Но какой же он замечательный, — Алексей Петрович мечтательно улыбнулся, глядя на Алексея Павловича. — Царем, конечно, ему не быть. Но великие дела совершит обязательно.

***

— Бенкендорф думал, что наказывает нас минимально, — прошептал Алексей, прикрыв глаза от боли на миг. — Могло быть хуже. Карцер или казематы… Он решил поступить с нами… щадяще. Ну и испугался, наверное, что мы готовы причинить вред Александру Павловичу. В общем, это я во всем виноват. По сути за свои причуды и получил… Кстати, как там… призрак Петра Алексеевича, больше к нам не захаживал? Братьев наших не пугал? Это, наверное, тоже я виноват — слишком много смотрел на его портреты и его пародировал, — не удержавшись, засмеялся громко Алексей, и прижал ладонь к носу — побежала кровь. Николай сжал руки в кулаки. Щадяще? Щадяще выпорол до потери сознания? Щадяще чуть не убил? Александр допустил это. Александр разрешил это. А Николай не поступил бы так с тем, кто посмел бы так с ним сделать? Нет. Никогда. Ни за что и никогда. Он поклялся себе: никогда не доводить брата до такого, никогда не позволять пытать душу или тело того. И он сдержит свое слово. Если бы… — Он меня пародировал?! — почти прошипел Петр Первый, услышав диалог братьев. — Да я его на дыбу отправлю! Ишь чего удумал! Я ему покажу кузькину мать! Данилыча здесь нет, он бы ему устроил Петр Великий вспомнил своего фаворита, Александра Даниловича Меншикова, вот он то хорошо тогда помог Петру с сыном, лично выбивал из мятежного царевича правду и сообщников, а вместе с ними и дух бунтарства, как казалось Петру. А в один день Меншиков пришел с известием, что царевич скончался, почивший император тогда даже похвалил светлейшего князя… Он даже слезинки не пролил за собственного сына. За своего дитя, пусть и от не желанной Евдокии. Отец? Император? Император для сына от нелюбимой Лопухиной. Отец для детей от Екатерины. — Мы лишь пошутили… да не самая лучшая шутка, но все же… Ты чуть не умер! — воскликнул Николай. — А Петр Великий… хвалил Бенкендорфа. Теперь является часто, к брату ходит, говорит надо шведов бить… — Чуть не умер? — озадаченно переспросил Алексей. — Удивительно… Но тут же услышал злое шипение в углу, про дыбу и чью-то там мать — шипеть надо громче — и с вызовом усмехнулся. — А тем, кто хочет отправить меня на дыбу, — нарочито громко сказал Алексей, — будет полезно проверить себя на жизнеспособность. И на полномочия. А ежели живым окажется тот сударь — ну мало ли — то надлежит и его подвергнуть экзекуции. Полезно будет знать, что сулит другим! Сказал и подмигнул царевичу Алексею, а тот вышел из угла и слабо улыбнулся в ответ. — Слышали, отец? — улыбнулся несмело царевич. — Не все вам указы отдавать о битье. Но на ваше счастье живой дух в плоть уже не облечь. Плоть останется цела, но и на дыбу вам никого не отправить. — Да у нас и нет такой уже давно, — любезно сообщил Алексей. И попытался подпереть рукой подбородок, чтобы удобнее было смотреть на царевича, но стало больно. Стонать он не стал, только поморщился и скрипнул зубами, чтобы не пугать брата. — Кстати, шведов мы не бьем, только французов пришлось, — сообщил он напоследок, надеясь оглушить Петра поразительными новостями. — Он такой не один?! — удивленно посмотрел на царевича Алексея Николай. — А вы кто? То есть, если помимо Петра есть другие призраки, где-то находится их отец, Павел? Сердце при упоминании отца сжалось как-то болезненно у Николая, нахлынули воспоминания о том злосчастном дне. Четыре года правил Павел Петрович. В один день после ужина императора задушили и ударили табакеркой в висок… Николай хорошо запомнил тот день, покойный император тогда был странно бледен, улыбчив и спокоен, будто сама душа чувствовала: скоро отойдет в мир иной. В глазах его всегда печальных была тень какого-то облегчения. Михаил тогда играл с лошадками и солдатиками, сказал служанкам на вопрос во что играет он, что он хоронит отца… — Так… я правильно понимаю, что вы не один такой, Петр Алексеевич? — сказал Николай, нахмурившись от дум об отце — Конечно не один! Нас мертвецов не мало, а вот вы, рыжий и наглый молодой человек, поимели бы уважение. Я император! А кто ты малец? — сурово прогремел оскорбленный Петр Великий, обращаясь исключительно к Алексею, — ты мне не хами! Я шведов бил, империю строил, не для того, чтобы меня потом какой-то юнец жизни поучал! — Да разве же я хамил? — искренне удивился Алексей. — В жизни никто не жаловался. Государь Александр так и говорит: нет меня вежливее. Я отвечаю за дипломатию, поэтому обязан соблюдать вежливость и спокойствие даже в самой критической ситуации. Ну а раз мне дыбой пытаются грозить, то что я могу поделать? Дипломат от государя — не значит покорнейший бедолага, готовый сносить любые тычки. Впрочем, давайте не будем спорить и ругаться. Слишком много шума получится, мы смущаем вашего сына и моего брата, — великий князь улыбнулся сначала царевичу, потом Николаю. — А если нанес вам вдруг оскорбление, то прошу прощения, это я мог сгоряча, от боли. И за то, что вас пародировал, извините. Я же не со зла, чтобы брата рассмешить. — Не серчайте на него, отец, — то ли попросил, то ли посоветовал Алексей Петрович со знанием дела. — Он же такой хороший. Рыжий… — хотел что-то еще сказать, но осекся. — Как кот? — с пониманием спросил Алексей Павлович. — Я слышал ваш разговор. Мне не достался пони, тебе не достался кот. Мы похожи. Заметив, что Петр Великий и Николай еле заметно обменялись быстрыми понимающими взглядами, полными досады, великий князь улыбнулся. — Опять ты про пони своего, — закатил глаза Николай, осматривая второго призрака, — а второй, это кто? Николай смотрел на царевича Алексея и смутно узнавал этого юношу с грустными глазами — А это мой сын, Алексей Петрович, мятежный царевич, умерший… по неизвестной причине в каземате, — тут Петр немного замялся, не говорить же прямо, что дал карт-бланш на обращение с царевичем своему светлейшему князю и еще нескольким своим птенцам Николай содрогнулся от этого. Умерший по неизвестной причине в каземате. Это могло произойти и с Алексеем. И вспоминали бы Алексея, как великого князя, что прожил всю жизнь в тени великого брата-императора, пошел против него и умер неизвестно как… Плакал бы Александр по Алексею? А Бенкендорф? Или только Николаю не чужда судьба брата? — У вас хороший сын, Петр Алексеевич, — вежливо сказал Алексей, — но, — его опять понесло куда-то не туда, — к сожалению, он непохож на вас, если только чертами лица, и воспитан не вами, и вообще отличный от вас человек. А может и не к сожалению, а к счастью. Не знаю, что между вами точно произошло, но я рад, что мой брат Александр милосерднее, чем вы, Петр Алексеевич. Иначе бы я тоже пропал бесследно. Вы никогда не задумывались, что человеческая жизнь бесценна? — Алексей с горечью и тоской посмотрел на призрак замученного царевича, захотелось его обнять. — Или вы были уверены, что ваш сын — другое дело? Слова кончились, и он вздохнул. На глазах выступили слезы. Внезапно царевич Алексей оказался рядом и легким движением прозрачной руки растрепал рыжие кудри. — Спасибо, — проговорил он шелестящим голосом, с глубоким чувством. — Я… Рад услышать такое… — Посмотрел бы я на тебя, юнец, будь у тебя сын бунтовщик, — сказал Петр, изогнув бровь, — но что ценнее? Жизнь одного или благо тысяч? Мои реформы продвинули и улучшали жизни многим людям, а Алексей хотел пустить время вспять То, что его акт о престолонаследии привел к кризису и фаворитизму с дворцовыми переворотами, Петра не интересовало, он всецело считал себя правым. А еще полагал, что его потомки чуть ли не молится на него. А тут вот пожалуйста: ему хамят, а его сына-бунтовщика жалеют… «Вот так вот, строишь империю, строишь, взращиваешь своих птенцов, а потом оказывается, что ты тиран и мучитель, а твои птенцы умерли в ссылках…» — мрачно подумал призрак. В сердце Николая что-то екнуло при словах Петра. Неужели можно настолько забыться в долге, что даже гибель родного человека, сына плоть от плоти, не будет трагедией для отцовского сердца… — В силу возраста у меня нет сына, который мог бы стать бунтовщиком, — спокойно отозвался Алексей. — Даже мой брат с нетерпением еще ждет рождения первенца. А вы никогда не допускали мысли, дорогой Петр Алексеевич, что жизнь одного и благо тысяч можно совместить в одно целое? Стало быть, не настолько хороши были ваши реформы, раз мысль того самого одного грозила их твердости. Алексей Петрович, — он улыбнулся царевичу, — я прошу вас перестать ерошить мои волосы, у вас очень холодные прикосновения. А здесь и так довольно прохладно, без одежды. — Простите, — прошептал виновато царевич. — Это не страшно, — Алексей снова ему улыбнулся, — вот летом, в жару это было бы гораздо приятнее. — Летом в Петербурге жары не бывает, ваше высочество. Только если вы захотите отправиться куда-нибудь в приморский дворец и дозволите мне отправиться рядом с вами. — А если не дозволю? — озадачился Алексей. — Тогда мне придется коротать время в Петербурге. — Понятно, — отозвался Алексей задумчиво. — Слышал, Никс? Нам с тобой повезло. Скучать не придется. — Ага… не придется, — сказал Николай, уже представляя, как он зайдет в покои супруги, а там Петр про разглагольствует дыбу. Александра Федоровна еще не знает о сюрпризе в лице этого двойного чуда. Она вообще считает, что их будущий первенец — единственное чудо во всем дворце, и права. Навряд ли понятие чуда у Александры подразумевает призрака прапрапрадеда, что постоянно твердит о Данилыче в лице светлейшего князя Меншикова, и другого призрака, которого замучили при жизни и который хочет кота. — Так наследничек скоро появится! — обрадовался Петр Первый — ты его, смотри, Алексеем не называй, — строго сказал реформатор, — хоть и батюшка был мой Алексеем, ты его лучше Петром назови. Наследник. Значит род Романовых будет жить. Значит его Петербург, станет величайшим городом. Лишь бы этот наследник не угробил то, что строил великий император годами, а его последователи укрепили и продолжили. Лишь бы назвали правильно, а все остальное само пойдет. — Итак, — произнес Алексей, — что мы имеем. Два Алексея. Один Николай. Один Петр Алексеевич. Одна моя бедная спинка. И… задумчиво проговорил, пытаясь ничего не упустить, — олененок с пони. Однажды про них сложат песню, как про наших с тобой любимцев, Никс. А еще самое главное — что с тортом? Я понимаю, государю не понравилась надпись, но его же съели в кругу семьи? А то пекари очень старались… — Торты — это хорошо, — произнес призрачный Алексей. — Только в наше время больше сладкие пироги были. Жаль, что я не могу попробовать. — Торт, кстати, отправили Константину, — задумчиво сказал Николай, вспоминая какая была баталия за этот десерт. К слову Александр сначала хотел его отдать Александре Федоровне и Михаилу, но лейб-медик запретил есть великой княгине много сладкого. Потом хотели торт отдать Милорадовичу, но быстро передумали. После не очень долгого диспута судьбу торта решили так: отправить ее на стол к великому князю Константину Павловичу. Хотя Александр немного был хмур от такого решения, Николай слышал, как он что-то говорил про меланхоличный настрой Константина, потому что тот боялся, что его удавят как их отца — Константину? И кто сей мужчина? — изогнул бровь почивший, но, как оказалось, не до конца реформатор — Великий князь Константин Павлович, наш еще один старший брат, наследник престола, — пояснил ему великий князь, — он сейчас в Варшаве, надеемся, что торт доедет в целости и сохранности.