Глава 9

Морозный январский день в Петербурге — это не погода, а состояние души. Воздух звенел от стужи, а снег под ногами громко скрипел. Дверь в кондитерскую Беранже отворилась с мелодичным звоном колокольчика, впуская вместе с Александрой вихрь колючего ветра и клубы пара. Холод сдал позиции, отступая перед натиском тепла, сладкого аромата ванили, шоколада и свежесваренного кофе. Вот он, рай на Невском. Блеск позолоты, бархат диванов, зеркала, в которых плясали отблески хрустальных люстр. Приглушенные, изысканные разговоры. Шуршание шелковых платьев, звон ложечек о фарфор, светские сплетни, смех… Здесь пахло богатством и праздностью. А еще бесконечно прекрасными сладостями. Саша Пушкина сбросила шубу, потерла озябшие руки в перчатках. — Горячий шоколад, — заказала она, — и эклер. Вон тот, с заварным кремом. Идеально. То, что нужно, чтобы усмирить стужу в душе. Катя занималась делами с гадалкой. У Иванки служба. И Саша решила зайти сюда, чтобы побыть хоть раз в изысканном обществе. И она присела у окна, достала тетрадь и чернильный карандаш. Пустая страница приглашала творить. Может, именно в этом сладком уюте родится строчка, способная растопить лед? «Интересно, здесь бывает кто-нибудь кроме знатных персон?» — Саша задумчиво обвела взглядом помещение. На нее, кудрявую и смуглую девушку в темном, невзрачном платье, никто не смотрел. Петр Яковлевич Чаадаев весь день ходил мрачнее тучи: во-первых, на него пролили целый ушат ледяной воды с утра спозаранку, во-вторых, ему пришло пренеприятнейшее известие о том, что студентов-философов, его коллег, отправили в карцер на неделю за распространение крамолы. Именно поэтому Чаадаев решил зайти в кондитерскую на Невском и порадовать себя изысканным крем брюле с кофе Сделав заказ, Чаадаев уселся у окна, там лучше всего было видно происходящее, а также тех кто входит и выходит. В этот момент его цепкий взор скользил по посетителям, пока не наткнулся на одну очень знакомую кудрявую головушку — Александра Сергеевна? Вы ли это? — Чаадаев с удивлением подошел к столику, за которым сидела девушка Не успела Саша поднести к губам ароматный миндальный эклер, как над ее ухом прозвучал знакомый бархатный голос, в котором читались и удивление, и какая-то усталая грусть. Она подняла взгляд от бумаги и встретилась взглядом с высоким силуэтом, заслонившим собой великолепие Невского проспекта за окном. — Петр Яковлевич! — она искренне улыбнулась, отложила лакомство и сделала легкий, приглашающий жест рукой. — Да, это я. Сижу здесь, как неугомонный наблюдатель, впитываю суету и сочиняю в уме строчки, которые так и просятся на бумагу. Но одного взгляда на вас достаточно, чтобы понять вашу сегодняшнюю отдаленность от поэзии. Они, кажется тяжелыми, как свинцовые тучи над Петропавловской крепостью. Не хотите ли разделить со мной этот столик и… поделиться вашим бремя? И Саша подвинулась, давая ему место, всем своим видом показывая живое и неподдельное участие. В его глазах сверкали молнии, и ей хотелось помочь философу. — Расскажите, что случилось. Здесь делают отличный кофе, — сказала она чуточку лукаво, пытаясь понять, что могло огорчить Чаадаева до такой степени. — Пятерых студентов-философов отправили в карцер на несколько недель… — подавленно сказал Чаадаев, усаживаясь за столик — они просто собирались и беседовали… А они же еще совсем юные, почти дети, какой карцер? — мужчина был искренне расстроен и сильно переживал. — Я весь день думаю о них, — тихо добавил он, завидев вдалеке фигуру в темной одежде. Мужчина был искренне расстроен и сильно переживал за этих студентов. Они же маленькие еще, какой карцер? Подавленное состояние философа было очень хорошо видно, темные круги под глазами, впалость щек, усталый блеск в глазах, легкая щетина и растрепанный сюртук, что не свойственно всегда щегольски одетому мужчине. А его всегда идеально уложенные волосы, которые даже во время похождений в кабаки остаются такими, какими он их сделал с утра, были в небольшом беспорядке, что не мешало дамам обращать внимания на этого загадочного и очень усталого незнакомца, будто сошедшего со страниц романа. Александра, до этого момента казавшаяся полностью погруженной в наблюдение за посетителями кондитерской, наконец подняла глаза и посмотрела на Чаадаева. Ее взгляд, обычно светящийся беззаботным огнем, теперь был необычайно серьезным и глубоко сосредоточенным. — Карцер за беседы и собрания, Петр Яковлевич? — тихо, но внятно повторила она мелодичным голосом. — Разве мысли теперь считаются государственным преступлением? Она отпила небольшой глоток горячего шоколада, ее взгляд на мгновение скользнул по мрачной фигуре в темной одежде в углу зала, а затем повернулась к собеседнику. Воспоминания о том, как их держали в камере еще совсем недавно казались слишком свежими и внушали тревогу, почти страдание. Это продолжалось совсем мало, а вот бедным студентам совсем не повезло. — Я слышала, у ключника тайной канцелярии есть одна слабость… он неравнодушен к старым книгам. Что, если нанести ему внезапный визит ночью? Просто, ради оказания помощи. Думаю, эта игра определенно стоит свеч, не находите? — Александра Сергеевна, тише, — сказал Чаадаев с максимально наигранным ужасом, но его глаза вспыхнули надеждой, — игра стоит свеч, — ухмыльнулся он самой дерзкой улыбкой после непродолжительной паузы. Чаадаев даже преобразился от предложения Пушкиной, он весь светился, морщинки будто разгладились, круги под глазами куда-то испарились, а главное глаза горели огнем, а не блестели от вина и мук о бедных студентов. — Так за чем же дело стало? — Саша лукаво улыбнулась и допила шоколад. — Выпьете кофе или пойдем их спасать прямо сейчас? Книги хранятся в моей квартире, до нее надо еще дойти, а потом до темноты добраться в жандармерию. Идеально, если, когда мы выведем оттуда студентов, уже стемнеет, еще лучше, если будет снегопад и заметет все следы, — бойко тараторила она, надевая шубу и поправляя растрепавшиеся кудри. — Хорошо, что они в карцере, а не под следствием, их не будут охранять так тщательно. Дождавшись, пока Петр Яковлевич выйдет за ней следом, девушка быстро остановила экипаж. После быстрого визита в ее скромную квартиру — жить с родителями оказалось делом невыносимым — они оба кое-как дотащили тяжелые запыленные книги до экипажа. — В тайную канцелярию! — воскликнула девушка, и, поймав на себе встревоженный взгляд Чаадаева, отмахнулась с улыбкой. Извозчик не запоминает всех, кого катает по городу, а значит, им незачем беспокоиться. — Сейчас сначала к ключнику, потом в помещение, где карцеры, — шептала она свой коварный план. — Уходим медленно и тихо, по одному. Шум поднимать нельзя. Возможно придется кого-нибудь оглушить. Возможно, один из нас останется в жандармерии арестантом, но это будет плата за спасение студентов. Откуда я все это знаю? Мой друг Иван Иванович Пущин наведывается сюда с поручениями, кое-что рассказывал. Извозчик даже не слушал их разговора, насвистывая какую-то мелодию, он уже мысленно был в своем доме, целовал детей в лоб, обнимал жену, топил печь. Он возил людей в разные места и никогда точно не знал зачем, он встречал за весь день много десятков людей: добрых и злых, веселых и хмурых, скупых и щедрых, взволнованных и спокойных. Вот извозчик остановился и потребовал платы, Петр Чаадаев дал ему чуть больше, чем требовалось, как бы платя за молчание Дорога к ключнику не была далекой, но молодые люди старались идти как можно более осторожно, чтобы никто ничего не заподозрил, при этом им надо было сохранить непринужденность, ведь если они будут идти озираясь, то сразу видно, что они что-то задумали Лачуга ключника не была просторной, но уютной, мягкий свет из окна, тут разлом как-то особенно, чем-то кожаным, домашним, все так и дышало спокойствием. Договориться удалось без особых проблем — взамен на старые книги ключник, даже не задумываясь, отдал Саше Пушкиной тяжелую, звенящую связку. — Спасибо! — поблагодарила старика поэтесса, — мы обязательно их вернем, как только закончим дело. Но она не была уверена в этом на все сто процентов. Ситуация, в которую они влезли, была неоднозначная и в любой момент грозила обратиться в скверную и неприятную. — Теперь в тайную канцелярию. И тише, — прошептала она, когда через час молодые люди вышли из экипажа. Да, теперь им надо было красться очень осторожно, чтобы пробраться в помещение, минуя охранников и жандармов. При входе никого не встретили. — У них обед, — прошептала Александра. — Быстренько в правое крыло, там карцер! Все шло как по маслу — вот длинный мрачный коридор, вот два ряда камер, и наконец-то подходящие ключи. Карцер — на то и карцер, чтобы туда сажали за мелкие политические правонарушения, поэтому ошибиться было невозможно. Замок поддался, хоть и не сразу, и сияющая Саша Пушкина распахнула дверь, чтобы дать возможность Чаадаеву объяснить все своим подопечным. — Господа, — начал взволнованный Чаадаев, — мы пришли вас отпустить, сейчас, идем тихо-тихо на выход, по одному, будьте очень осторожны Пятеро унылых, похожих на голодных котят, студентов сразу взбодрились — А вы Петр Чаадаев? — с придыханием сказал один из них, студенты переглянулись, с открытыми ртами смотря на своего кумира Чаадаев кивнул и жестом показал им, что сейчас не до восхищений, студенты быстро встали и подошли к двери — Первый пошел, — дал он знак к действию. Подождав пару минут, пошел второй студент, потом третий, четвертый, пятый. Было невыносимо волнительно, адреналин бил в висках, страх быть пойманными, и жажда свободы смешались в сердцах и спасителей, и спасенных в гремучую смесь. — Дамы вперед, — пропустил Чаадаев Пушкину, как бы давая понять, что в случае чего лучше пусть лучше поймают его, а не ее. Студенты тихо и неспешно вышли через запасной выход — Иванка не ошиблась, таковой находился в каждом крыле на случай пожара, и карцеры это тоже не обошло стороной. Такие выходы обычно не закрывают. — Поджечь бы это паршивое здание, — пробормотал Петр Чаадаев. — Только не говорите его моему другу Пущину, — прошептала Александра, — он тут же вам прочтет лекцию об уголовных статьях за это. Долгую и суровую. Но давайте поторопимся… Студенты вышли. А вот Саша и Петр Яковлевич услышали стремительно приближающиеся шаги, когда им самим до выхода оставалось двадцать-тридцать шагов.

***

Бенкендорф и жандармы возвращались с обеда, коротко переговариваясь. Мужчина был очень задумчив из-за этих философов, что недавно чуть не сломали мозг Миронову своими рассуждениями про Диогена. Те, что были летом хотя бы просто пели, а не заставляли его жандармов задумываться о жизни, смерти и судьбе, а еще не путали их, если забыть тот факт, что Кудрину они пытались объяснить трактаты Галилео Галилея Вдруг его острый слух уловил знакомый бархатный голос, говоривший о поджоге, Бенкендорф нахмурился, он с жандармами как раз проходил мимо камеры, где должны были сидеть студенты. Должны были. Вместо студентов он узрел прекрасную картину: Чаадаева и нечто маленькое и кудрявое в сюртуке. — Добрый день, господа… А что тут происходит? — с нарастающим возмущением спросил Бенкендорф, хотя тут и ежу понятно, что происходит.

***

Первая тревожная мысль вспыхнула алым пульсирующим цветком в голове Саши Пушкиной: поймали! Вторая тревожная мысль: уносить ноги! Третьей мысли не было, но был толчок в спину от Чаадаева, которому не хватило времени даже ничего сказать. Злой господин Бенкендорф уже рядом, близко, почти вот-вот протянет руку и сорвет с нее шапку! И Саша прянула вперед, в мороз, навстречу холодным сумеркам, проскочив буквально под рукой генерала жандармерии. И очень надеялась, что Чаадаеву удастся совершить такой же ловкий трюк, потому что выбора у них нет! Она мчалась очень долго и, остановившись, тяжело дышала, отчаянно хватала ртом воздух. Сердце невыносимо колотилось, в горле кололо болью, а в висках грохотала кровь. Она спаслась… можно возвращаться… Только глухое беспокойство не давало девушке расслабиться.

***

Петр Чаадаев никогда не отличался ловкостью тела, скорее ловкостью речи. Но он делал все, чтобы отвлечь чужое внимание от девушки, даже размахнулся и ударил одного из жандармов по лицу, метя в глаз. А потом метнулся к выходу, надеясь обежать того, кто преграждал ему дорогу. С тихим стоном Никита Миронов сполз по стене, прижимая к подбитому глазу руку и шепча что-то непечатное. Анна подхватила Миронова, не давая тому упасть и ударится еще и головой, а Сергей Токарев встал в проходе, мешая побегу «За что?» — первая мысль у Миронова, больно и обидно, он даже и сделать то толком ничего не успел, как ему в глаз дали, как тогда, в детстве, когда он просто вышел на полянку в усадьбе, а оказалось, что он зашел случайно в соседнюю деревню и тогда его один мальчик тоже ударил в глаз, Никита тогда разревелся и ремня от отца получил, мол негоже юноше как девке плакать. — Петр Яковлевич, к чему насилие? — обманчиво мягко спросил Бенкендорф, делая незаметное движение рукой. Знак для Виктора Токарева, чтобы повязал философа, но то, что сделал Чаадаев не ожидал никто. Виктор молниеносно схватил мужчину за руку и заломил ее за спину, затем, также быстро, вторую, доставая из-за пазухи веревку, дабы связать руки Чаадаева. Философ молча брыкался, пытаясь высвободиться, когда его стали крепко связывать. Он не порадует их признаниями или просьбами, мольбами! Нет уж, лучше он попытается вырваться… а нет, не для этого случая, когда впечатывают лицом в стену. — Отпустите меня! — все-таки пробормотал он глухо, чтобы не выглядеть совсем уж загнанным в угол. — Я здесь просто мимо проходил! Защищал… неважно! На последних словах он особенно резко рванулся вправо, надеясь открыть ногой дверь, но веревка на запястьях стала туже и узлы затянулись. — И вообще, — заявил Чаадаев, стараясь казаться обманчиво расслабленным, — это не насилие, а самозащита. Вы, жандармы, вечно что-нибудь себе как напридумываете… даже смешно с вас бывает… — Мимо проходили… смешно… — сказал Бенкендорф, потирая подбородок, — в мой кабинет его, Миронов, ты как? Никита махнул рукой, мол ничего страшного, и убрал другую от лица, на котором расцвел крупный синяк, и, пошатываясь, встал. Виктор схватил Чаадаева, направляя того, Сергей шел наравне с ними, чтобы в случае чего поймать философа. Дорога будто длилась вечность, они шли по темным коридорам, мимо суровых работников тайной канцелярии, Виктор постоянно подталкивал Петра Яковлевича, чтобы тот шел чуть быстрее. Света мало, свечи почти все выгорели уже, создавая атмосферу страха, все, кто попадались на пути Бенкендорфа и жандармов с Чаадаевым, были или очень хмуры, или равнодушны ко всему. Темно и мрачно. Сыро, холодно, жутко. Петр Чаадаев никогда не рвался в герои, только сегодня он проявил заботу и самоотверженность, и вот, чем все обернулось. Плечи сотрясала крупная дрожь, в горле стоял ком, но он продолжал идти, печально глядя себе под ноги. Не уныние, но помогало не споткнуться. На одном из поворотов он резко замер и попытался вырваться из хватки, сам не зная, для чего. Руки-то связаны, далеко не уйти. За этим последовал немилосердный толчок в плечо и шипение сквозь зубы: «Пошел!». Не то, чтобы в тайной канцелярии обращались с людьми как-то иначе, но он до последнего надеялся на успех. Только пощады ему не будет — особенно после того, как ударил жандарма. С этим важно смириться, это нужно принять. Решетки по обе стороны коридора. Зловещая алая надпись на двери в его конце. А.Х. Бенкендорф. — Какой человек, того цвета и надпись, — глухо сказал Чаадаев, конкретно ни к кому не обращаясь. Дверь скрипуче открылась, и Виктор почти впихнул философа и усадил на стул перед дубовым столом, Бенкендорф медленно подошел к своему столу, взял в руки какие-то бумаги, личные дела тех студентов, Сергей и Анна встали у двери, Виктор подошел к окну, Никита присел на диван, все четыре жандарма буравили жесткими взглядами Чаадаева, создавая удушливую атмосферу в кабинете — Ну-с, господин Чаадаев, — сказал Бенкендорф. — Где студенты? Кто ваш сообщник? Голос Бенкендорфа был сладок, как испорченный мед. Внутри чувствовались стержень и жесткая воля. — Господин Чаадаев, чем больше вы сейчас молчите, тем хуже будет вам же, — вкрадчиво, словно непослушному ребенку, сказал Александр Христофорович. Его мягкий, насмешливый голос резко контрастировал с темным помещением, атмосферой места и жесткими взглядами жандармов, что пугало и настораживало. Опустив голову, Чаадаев пару минут смотрел в пол, сердце сжималось от тревоги, грудь и вовсе словно сдавило железным обручем. Слова Бенкендофа и пристальное внимание жандармов вытягивали душу. Будь на его месте женщина, наверное, бы расплакалась, а он просто застыл на жестком стуле, не зная, что говорить. Потом наконец сумел собраться с остатками сил и взять себя в руки. — Я все делал один, — сказал он сухо, но не очень уверенно. — Где студенты, я не знаю. Честно. Нет, он конечно догадывался, куда они могут пойти, но едва ли расскажет об этом жандармам. Иначе все, сделанное вместе с Пушкиной, превратится в ничто. — А то кудрявое чудо в шапке? По-моему, таких студентов в карцер не сажали, — прищурился Бенкендорф, перебирая в уме всех кудрявых, кого он знал, и кто мог такое провернуть Пушкина. Это имя, что сводило с ума впечаталось в сознание Бенкендорфа, заставляя его сердце как-то странно замирать, мужчина все списывал на усталость, на презрение к ее действиям А вот Анна Рылеева хорошо замечала легкий румянец на скулах ее начальника, когда упоминалась поэтесса, а еще тайком написала уже десяток коротеньких романтических историй про Александру и Чаадаева. — Даже понятия не имею, кого вы могли иметь в виду, — Чаадаев отвел взгляд, прекрасно понимая, что лжет. — Если вы не помните внешности своих арестантов, при чем же тут я? Все хорошо, успокаивал он себя, жандармы даже не поняли, что с ним была девушка. Поспрашивают и забудут. Мало ли кудрявых ходит по Петербургу, не такая уж и редкость. — Как глаз, господин Миронов? — он виновато покосился на Никиту. — Прошу прощения за такой грубый поступок, просто нужно было защитить людей, за которыми вы могли погнаться. Себя я не спасал, так как около двери уже стоял господин Бенкендорф. А теперь, когда мы уже все решили, можно меня развяжут и я пойду домой? — спросил Петр Чаадаев с угасающей надеждой в грустных глазах. — Я понимаю, но удар у вас сильный — прохрипел Никита, время от времени прикладывая руку к глазу. — А вот знаете, кудрявых длинноволосых мужчин мало есть в этом чудном городе, — задумчиво сказал Бенкендорф, не обращая внимание на слова Чаадаева про дом, — а вот женщин уйма, только вот какая благоразумная барышня станет освобождать вольнодумцев? Наступила тишина, воздух был настолько напряжен, что, казалось, его можно было разрезать ножом, жандармы все еще глядели на Чаадаева, кто двумя, кто одним, а с лица Бенкендорфа не сползала легкая улыбка — А вот вы помните, как зимой я вас и одну кудрявую девицу сводил в крепость? Общаетесь с ней? — вкрадчиво спросил Бенкендорф Чаадаев задумался. — Да, помню, год назад было подобное, — произнес он, — но к чему вам эта девица? Во-первых, я ее не знаю, во-вторых, она одна из студентов. Точнее сестра одного из студентов. Вы же, жандармы, хватаете, не глядя, и не думая, вот и задержали какую-то кудрявую девушку. Простите, я знаком со студентами, а не с их милыми сестрами. Потому что их милых сестер пугают мной, как безумным чудищем. Откинувшись на спинку стула, Петр Яковлевич затосковал. Отпускать его не собирались, развязывать тоже. Даже чаю или воды не предложили. Дело плохо. Может, есть смысл что-нибудь вытворить, если сжалятся и развяжут? Лукавый взгляд скользнул по темному потертому шкафу за спиной Бенкендорфа — за стеклянной дверцей поблескивал в небольшой бутылке коньяк. — Что до удара, то стараюсь поддерживать хорошую форму, — добавил Чаадаев, одновременно хвастаясь и пытаясь сменить тему. На словах Чаадаева о форме взгляды Токаревых и Рылеевой стали более сочувственными, но это сочувствие было направлено Миронову, а не Чаадаева, на философа же смотрели три пары ледяных глаз. — Никита Александрович очень хорошо почувствовал, какая у вас отличная форма, — усмехнулся Бенкендорф, — но вот незадача, среди пойманных студентов, не было ни одной девицы, странно правда? Возможно ваша вина действительно мала в этом происшествии, может вам заплатили? — голос Бенкендорфа мягко обволакивал, словно патока, но при этом сильно душил. Он умело использовал интонации, манеры речи, атмосферу в кабинете для давления на сознания, совсем скоро Чаадаев выдаст всех. — Кто же мне заплатил? — Чаадаев коротко усмехнулся. — Бедные студенты? Их невесты? Те, кого вы сами придумаете? Не надо, Александр Христофорович, мы знакомы с вами не первый год. И оба знаем, что я не нуждаюсь в деньгах. А вы наоборот нуждаетесь, — мужчина обвел мрачным, ядовитым взглядом помещение, — в новом кабинете. И будете делать все возможное, чтобы осудить как можно больше народу. Не хочется вам мешать, но студентов спас я, уж извините, что сбил вас с очередной ступени карьерного роста. А больше мне никто не помогал. В противном случае… — он торжественно помолчал, — та девушка, с которой, кстати сказать, я с тех пор не виделся, померещилась вам, Александр Христофорович. Возможно вы влюблены в нее. Такое случается. — Молчите, — впервые за весь допрос Бенкендорф на секунду потерял самообладание, но тут же вернул его, — значит, жест доброй воли? Голос Бенкендорфа всего на мгновение, на ничтожное мгновение, дрогнул, стал более низким и грубым, но этого мгновения хватило, чтобы его уловили все Жандармы переглянулись, никто не заметил, как загорелись глаза у Анны Рылеевой, она точно напишет про это, она уже придумала сюжет. Грозный рыцарь, что везде видит свою непокорную даму сердца, и смешливый шут, который тоже не прочь побороться за счастье с той дамой — Петр Яковлевич, все мы понимаем, что вы лжете, — словно объясняя несмышленышу, начал Бенкендорф, — если вы сейчас скажите всю правду, то я вам обещаю, ваше наказание будет намного легче, подумайте об этом В этот момент в кабинет вплыл серым облаком сам Петр Великий, которого никто не звал и точно не ждал. Но в последнее время он взял обычай появляться, где заблагорассудится, и где находился либо Александр Христофорович с великими князьями, либо Александр Павлович. — Это что у вас тут творится? — нахмурив брови громогласно спросил почивший император. — Да, да, — пробормотал Чаадаев, закатив глаза, — а то ведь я о методах работы тайной канцелярии не наслышан. Сначала обещаете с три короба, потом навесите множество обвинений и вспомните времена, когда я был трехлетним ребенком и не поклонился проходившему мимо генералу. Давайте уже поскорее отправляйте меня в карцер или куда вам вздумается, и закончим с этим. На улице темнеет, ваши подчиненные хотят домой, у них ведь есть семьи, дети, — острый взгляд скользнул по Анне, — вероятно не у всех, но тем не менее. Но когда вплыл призрачный реформатор Петр Великий, Чаадаев магическим образом лишился уверенности и глухо вскрикнул, покачнувшись на стуле, едва не упав. — Это что… — прохрипел он, не отводя испуганного взгляда с Петра Великого. — Это зачем… — Петр Яковлевич, не пугайтесь, — совершенно спокойно сказал Бенкендорф, — это император Петр Первый Воцарилась секундная тишина, Петр Великий, нахмурившись, осматривал другого Петра, делая какие-то выводы. Вольнодумец. Император сразу это понял, а жандармы поняли, что сейчас они все снова оглохнут, так как Петр Алексеевич явно собрался кричать про дыбу и прочие пытки — Это что, вольнодумец?! — почти прорычал Петр Великий. — Что же вы тут с ним беседы ведете светские? На дыбу! Колесовать! Выпороть! В крепость его! Данилыча на него нет, он показал бы вам всем кузькину мать! — Не кричите, — спокойно сказал Бенкендорф, которому очень понравилось предложение о порке, — мы не можем наказать его без решения судьи. Слушая эти вопли и глядя на грозное призрачное воплощение почившего царя-реформатора, Петр Чаадаев бледнел и белел буквально на глазах. Он даже забыл, что арестован и связан, что над его головой застыл карающий меч жестокого закона, что за нападение на жандарма его точно не отпустят просто так. И все, что он сейчас мог, это смотреть широко раскрытыми глазами на призрака, витающего в пространстве и предлагающего всевозможные кары на его, Чаадаева, слегка растрепанную голову. — Они существуют… — выдохнул он. — Так значит, это правда и Петербург проклят… Последние слова он не стал говорить очень громко, выдохнул просто для себя. Не признаваться же, что, когда ему доводилось бывать на ночных улицах белыми ночами, он видел плывущий прозрачные силуэты. Убиенный мальчик в короне. Призрачная девушка, идущая по земле, но обходящая глубокие лужи. Были и другие привидения, только Петр был так ошеломлен, что не помнил их. И вот теперь убедился, что не спятил. — Я бы попросил, — сказал он, выпрямившись. — Нельзя человека сначала колесовать, а потом выпороть. Если только вы при жизни не любили пороть мертвецов. — Не надо меня искусству пыток учить, крамольник, — надменно бросил ему Петр Первый. — Что он сделал? Я вам помогу! У Никиты дернулся здоровый глаз; помощь Петра Великого была очень шумной и жестокой. Дыба, плети, колесование… Три столпа императора — Он освободил пятерых студентов, что распространяли крамолу, ваше величество… — сказал Бенкендорф, — а еще отказывается выдавать своих сообщников. Но действительно нельзя сначала колесовать, а потом выпороть. Наступила непродолжительная пауза. Петр Великий пытался осознать: Бенкендорф встал на сторону бунтовщика или ему послышалось? В его время ему все чуть ли не в ноги кланялись, а тут берут и указывают на ошибки. При бунтовщиках! — Да как вы… — хотел было выместить свой гнев на мужчине император. — А еще для порки нам нужно разрешение судьи, к которому мы сейчас пойдем, — сказал Бенкендорф, размышляя, чтобы такого взять как повод для экзекуции, ну не скажет же он Ланату, что ему велел Петр Первый… Сначала обрадовавшийся Чаадаев вздрогнул. Какой судья? Какая порка? Его, такого прекрасного, умного, красивого и вообще наилучшего во всех отношениях поведут пороть, как бездомного вора и пьяницу?! — Позвольте, господин Бенкендорф, — заметил он негромким, твердым голосом, — но я дворянин и меня пороть нельзя. Закон на такие случаи не распространяется. Да и за что? Я могу выплатить вашему жандарму моральную компенсацию. А вот если порка состоится из-за вашего многоуважаемого, — задумчивый взгляд скользнул по прозрачному силуэту мрачного царя, — призрака, то платить компенсацию придется вам. Мне. И закон должен быть на моей стороне. Поэтому сейчас лучшее, что вы можете сделать, это развязать мне руки, извиниться и отпустить восвояси. На этом Чаадаев замолк. Самое главное — он не выдал Пушкину, да и Бенкендорф, похоже, забыл о кудрявой девушке. — Это уж решит судья — развел руками Бенкендорф. — Пройдемте-ка На минуту воцарилась звенящая тишина, Бенкендорф встал с кресла, жандармы подошли к Чаадаеву и развязали его, чтобы дотошный Владимир Васильевич Ланат ничего не предъявил им самим. Дорога к Ланату была быстрой, они шли по холодной набережной, мимо монументальных зданий, пошел дождь: мелкий, липкий и противный. В здание суда было тепло и светло, туда-сюда ходили юристы и прочие блюстители закона, кто в мундирах, кто в сюртуках, со всякими регалиями и эполетами. Люди сновали не с мрачными лицами, а с какой-то живостью, все было таким не таким как в тайной канцелярии. Вот открылась дверь в большой кабинет, который тоже был светлым; тут пахло чем-то терпким, вкусным, пряным: табак, шалфей и, кажется, яблоки. Мягкий свет, бежевые стены, портреты великих мужей России, огромный дубовый стол, заваленный бумагами. Во время невеселого пути Чаадаев вел себя тихо. Только один раз решил, что раз его развязали, значит все можно, и поэтому на улице рванулся в сторону ближайшего экипажа, но был пойман двумя жандармами, поэтому к судье его тащили под руки. Петр Яковлевич морщился, закатывал глаза, досадливо вздыхал, но ничего не мог с этим поделать. Разве что радоваться отсутствию Петра Великого. — Кстати, — обронил он, — вам, да всем остальным, вместе со мной, стоит опасаться появлению того самого Данилыча, которого государь Петр частенько упоминает. Хоть он не облечен больше властью, а многое способен ухудшить. Например, настроение. Или слух. В здании суда и тем более в кабинете стало интереснее. Спокойнее. Теперь Чаадаева не покидала мысль, что вот тут-то находится человек добрый, спокойный, незнакомый с его нравом, и что он обязательно вынесет оправдательное решение. Ведь у Бенкендорфа нет ни одного доказательства насчет побега студентов. Мужчина, лет тридцати на вид, удивленно посмотрел на пришедших, а потом расплылся в улыбке, когда увидел Бенкендорфа — Ну, что же, Александр Христофорович, стоите на страже спокойствия мироздания? — добродушно спросил мужчина. — Владимир Васильевич Ланат, — представился он Чаадаеву Острый взор судьи скользнул по Миронову, и его бровь в удивлении поднялась вверх — Какие-то буйные вольнодумцы пошли, не кажется ли вам, господа? — усмехнулся Ланат — Петр Яковлевич Чаадаев; помог сбежать пятерым вольнодумцам и причинил увечья жандарму, также пытался сбежать, — сказал ровным тоном Бенкендорф Ланат Бенкендорфу нравился, верный служитель закона, в его глазах жила справедливость, хоть и иногда эта справедливость работала против императорской машины, но все же такие люди как Ланат были на вес золота. Умные, начитанные, просвещенные и работающие на благо империи. — Да, вы правы, дворян наказывать нельзя телесно, — согласно кивнул Ланат, выслушав доводы арестованного, — но для приговора мне нужны более подробные обстоятельства произошедшего, ваше чистосердечное признание будет учтено Бенкендорф недовольно глянул на судью, но ничего не сказал. Закон есть закон — Александр Христофорович, расскажите поподробнее о случившемся, — сказал Владимир Васильевич, желая услышать обе стороны — Сего числа, примерно в три часа дня, я и мои жандармы отошли на обед, заперев перед этим в карцере пятерых студентов-вольнодумцев. По возвращении студенты уже сбежали, а в камере находились господин Чаадаев и некто кудрявый, которого поймать не удалось. Господин Чаадаев соизволил оказать сопротивление и ударил господина Миронова, после на допросе отрицал, что ему кто-то помогал, что есть явная ложь, — спокойным тоном сказал Бенкендорф. — Я настаиваю на применении телесного наказания Воцарилась тишина. Ланат мгновенно посерьезнел и стал обдумывать решение. Подобное нельзя оставить безнаказанным — Мгм… мое решение таково, — произнес судья, — за помощь в побеге пятерым вольнодумцам, господин Чаадаев проведет неделю в карцере, а по окончании срока подвергнется наказанию, при котором получит пять ударов кнутом, за сокрытие некоторых показаний, оказания сопротивления и причинения вреда жандарму Миронову.