Глава 10

Петр Яковлевич сначала напрягся, потом поник. Но потом испытал праведное возмущение. Наказание… телесное… Для него. Для такого чудесного умницы. Такого замечательного философа. — Вы не можете, господин Ланат, — сказал он спокойно. — Дворяне не подлежат телесным экзекуциям. А если вы не измените приговор, мне придется обратиться в вышестоящие судебные инстанции и подать в суд уже не только на вас, но и на господина Бенкендорфа. Это не угроза, но необходимость. Я буду иметь право на выплату компенсации. И посмотрел на Александра Христофоровича, который остался недоволен услышанным. Эти слова должны были иметь под собой вес. В противном случае он не останется здесь ни мгновения. Возьмет и убежит. Ведь ни одного документа об аресте не написано, а стражников внизу или просто охраны он так и не заметил. — Ну вообще-то в таких запретах есть оговорки, поэтому ежели вы поладите в суд, то боюсь вас через строй отправить могут, — грустно вздохнул Ланат. Мужчине было тяжко принимать такое решение, но правило есть правило. Ланат всегда отличался гуманизмом, верой в людей, в самое лучшее, что есть в человеке. Он осознавал ту власть, которой он обладает, он прекрасно мог велеть дать Чаадаеву двадцать или тридцать плетей, но если он так сделает, то как же он будет нести справедливость? Он все должен делать соответствующе предписаниям закона, ведь иначе та тонкая грань меж справедливостью, которую помогает восстановить сильный, и тиранией будет разбита в дребезги. Ланат — ученый, которому нельзя допустить ни единой ошибки. — Через строй?! — поразился до глубины души Чаадаев. — За то, что не нарушил ни единого воинского закона?! Как можно?! Но он понимал, что слаб и беспомощен перед юридическими тонкостями и нюансами. С другой стороны, он же не очень-то собирался подчиняться и покоряться воле судьбы, судьи, Бенкендорфа, всех, кто имел неограниченную власть. — Будь по-вашему, — произнес Петр Чаадаев, чуть улыбнувшись. И наблюдал. Хитрый, колючий взгляд скользнул по расслабленным лицам жандармов, по хмурому выражению Бенкендорфа, которое вроде бы смягчилось. Ему этого и надо было, чтобы пленители хотя бы на минуту лишились бдительности. Прошла еще секунда, прежде чем Чаадаев полностью убедился в их полном спокойствии и сорвался с места, выскочил из кабинета и понесся по лестнице, стремясь как можно быстрее вырваться из здания суда. Он хотел домой — пить горячий чай и читать книги. — Токаревы, доставить его сюда! — прогремел Бенкендорф. Два брата тут же бросились в погоню, мимо испуганных работников суда. Но ничего конечно нормально никто сделать не может, так как Чаадаев врезался в пухленького мужчину в пенсне, который нес огромную стопку каких-то законов, указов, сводов, в общем был загружен по самое не хочу, полетели свитки, бумаги, толстые фолианты, пухленький мужчина, ахнув упал на спину, о него споткнулся Чаадаев, о философа споткнулись Токаревы, грохот стоял ужасающий. Когда Бенкендорф услышал гулкий стук, он лишь закатил глаза и устало отправился в коридор, Ланат движимый любопытством тоже пошел за ним. Быстрый бег ничего не дал — подумать следовало не о скорости, а о ловкости. Один неверный поворот, один ложный рывок в сторону, и вот он лежит на полу, засыпанный бумагами, барахтаясь и безуспешно пытаясь встать. Кружилась голова, от удара во рту чувствовался солоноватый вкус крови, перед глазами плясали ярко-золотые искры. — Отпустите меня! Грохот ударил по барабанным перепонкам. Да что они, шкаф что ли уронили?! Философ попытался резво вскочить, но для этого пришлось дать отпор одному из Токаревых, который его заметил. В другого Чаадаев ловко швырнул пачку бумаг, попавшихся под руку. Теперь бежать снова! Он снова встал и помчался, ловко огибая все препятствия, как бы не двоились в глазах предметы и не ныл затылок. Теперь за Чаадаевым бросилась более прыткая Анна Рылеева, которая всю погоню Токаревых старалась идти за ними, чтобы в случае чего прийти на помощь, она хорошо знала здание суда и очень быстро нагнала философа, ее острый ум тут же понял: Чаадаев дезориентирован, а значит, если его снова уронить, то потом он окажет минимальное сопротивление, за ними также следовали Токаревы, чтобы помочь, но они явно не поспевали за ними после удара. «Как только этот философ до сих пор бежит?» — подумала Анна, но всю эту прыть она списала на прилив сил от страха, Анна, поравнявшись с Чаадаевым, сделала ему подножку, их ноги переплелись, и они вдвоем упали, по инерции прокатившись пару метров. Токаревы тут же подбежали к ним, подняли Чаадаева, Виктор заломил ему руки за спину, а Сергей помог подняться Анне. — Бедный господин Васильков, — покачал головой Ланат, помогая подняться пухленькому мужчине. — Сейчас не только Чаадаев, но и вы, господа Токаревы получите! — грозно сказал Бенкендорф. Петр продолжал барахтаться, брыкаться, пытаться вырваться, оттолкнуть от себя жандарма. Только силы были неравны, он неумолимо ослабевал. Но и сдаваться так просто и быстро не собирался. — Уйдите от меня! — рычал философ, брыкаясь, пока еще может. — Пошел на… — дальше прозвучали великолепные слова, от которых краснели и падали в обморок впечатлительные дамы, но на Рылееву это не повлияло. Да и крепкая брань обрушилась только в адрес мужчин, он специально подчеркнул пол каждого. Задевать женщину-жандарма вообще не хотелось. — Пошел ты, ты, ты и ты! А ты! — жесткий насмешливый взгляд остановился на Бенкендорфе, — пошел особенно и различно! Да не вздумайте меня еще связывать, как какого-то бродягу! — и он, изловчившись, попытался пнуть Сергея, но в итоге пнули его самого. Так с Александром Христофоровичем никто не отваживался говорить. Он, Петр, преуспел. Он молодец. — Вы своим лексиконом только усугубляете ситуацию, — спокойно сказала Анна Рылеева, отряхиваясь от пыли. Токаревы были на взводе: как этот вольнодумец посмел бранить их и слать куда подальше, да еще и при даме! Хотя ладно, дама эта тоже не самая обычная, но все равно дама! И факт того, что честь их была оскорблена есть и за него Чаадаев точно получит наказания, уж Токаревы об этом позаботятся, но им стоило бы и о себе подумать, ведь коридор здания суда был полностью перевернут, свитки и фолианты валялись на полу, испуганные работники суда дались к стенам, а на них, как сама судьба, шел Бенкендорф. Стало ясно, как день: наказание ждет всех участников этого побега. — В кабинет Ланата. Быстро, — почти прорычал мужчина. Голова продолжала кружиться, перед глазами хаотично плясали алые пятна, и, если бы не крепкая хватка жандармов, державших его руки скрещенными за спиной, он не удержал бы равновесия. Извергать крепкую брань уже не хотелось, не было никаких сил, да и тяжелый взгляд Бенкендорфа не вдохновлял. «Пожили и хватит», — обреченно подумал Петр Яковлевич, храбро глядя на генерала жандармерии. Его поволокли, подталкивая в спину, обратно в кабинет к судье — то ли чтобы добавить наказание, то ли чтобы этому самому судье пожаловаться на тяжелые жандармские будни и ретивых вольнодумцев. Но бежать он уже не сможет. Голова кружилась от каждого шага, ноги подкашивались, и когда его наконец-то усадили на стул, стало немного легче. За спиной встали два жандарма, у двери третий. — Простите, господин Ланат, — вздохнул Чаадаев, — вышло неловко. Но мы все уронили. В коридоре суда. Взгляд Бенкендорфа был тяжелым и не обещал ничего хорошего. Того и гляди пригрозит в случае нового побега призвать дух Петра Великого. — Эх, уронить-то уронили, а поднимать кто будет? — покачал головой Ланат Все были напряжены, даже мягкая улыбка судьи и уют кабинета не спасали ситуацию. Бенкендорф буравит всех тяжелым взглядом, обещающим и жандармам, и философу хорошую взбучку. — Господин Ланат. Я считаю, что приговор надо пересмотреть, учитывая обстоятельства, — сурово сказал Бенкендорф, — господин Чаадаев позволил себе употребление нецензурной лекции и оскорбил этим честь — мою и жандармов Ланат задумался, доводы Бенкендорфа были весьма логичными. — Вы правы. Господин Чаадаев, за непреднамеренное нападение на господина Васильков и за погром в здании суда, за оскорбление чести жандармов и отдельно господина Бенкендорфа, а также за попытку побега, — Ланат сделал паузу, чтобы перевести дух, — ваш приговор дополняется еще тремя ударами плети и тремя днями в карцере. Каждое слово — будто обухом по и без того пострадавшей голове. — Это нечестно и несправедливо, — гневно проговорил философ. — Так нельзя поступать с человеком, который рвался к свободе и уж тем более не хотел никому причинять вред. А если я настолько сильно виноват, как считает господин судья, неужели нельзя заменить экзекуцию денежной компенсацией? Неужто унижение и боль — самые главные ценности жандармерии и закона? Он выдохнул и закрыл лицо руками на миг, потом выпрямился. Все тлен. Ему просто устроят порку, как какому-то деревенскому холопу. — Напоследок осмелюсь напомнить, господин Ланат, — добавил он сорванным голосом, с горькой нотой, — что дворяне составляют высший слой общества в России. А жандармы, которых я так крепко обидел, далеко не все идут из дворян. Что же выходит: голубые мундиры превыше всего и превыше всех? — Господин Чаадаев, прошу вас… — начал Ланат, но тут же осекся, обеспокоено всматриваясь в лицо Чаадаева, — вы в порядке? Ланат порывистым движением встал и подошел к бледному вольнодумцу — Чаадаев? — забеспокоился Бенкендорф, который давно отметил бледность философа после двух падений. Жандармы напряглись. Да, Чаадаев их выбранил и доставил немало проблем, но и они не совсем уж чудовища, не имеющие сострадания, Анна подошла к резному столику, но котором стояли кувшин с водой, чашки, фарфоровый чайник, с пастушкой и овечками, и налила воды. — Выпейте, — протянула она ему стакан с водой. Бенкендорф тем временем отправил Сергея за доктором Платоном Прокофьевичем Мандтом. Это был очень хороший специалист, таких днем с огнем не сыщешь, старичок шестидесяти лет, который так и светился добротой. — Спасибо… — слабымголосом произнес Петр Чаадаев, выпив воды. Ему стало немного лучше, но драться и ругаться все равно не хотелось, к тому же жандармы все еще сурово за ним наблюдали. — Прошу прощения, мне не следовало так выражаться. Просто досада на свой провал, я ведь надеялся скрыться и затеряться в Петербурге… Слова давались с огромным трудом, в голове шумело, к горлу подступала тошнота. Как бы не упасть. Как бы в таком состоянии не проболтаться про Пушкину или про племянника Марка, который остался один в большом доме. Непутевые родители отдали на воспитание дяде, надеясь, что тот вырастит из него образованного человека. Все, что мог Петр, это вырастить образованного бунтовщика, но он даже не успел сказать об этом Михаилу Яковлевичу — брат сунул ему чемодан и бодро прыгнул обратно в карету, даже не обняв сына на прощание. Кажется, они с его новой женой уехали в Париж. А мать Марка умерла в родовой горячке, и теперь мальчик остался предоставленным самому себе. И Пушкиной. Ну и ладно, она вроде пишет сказочную поэму… почитает ему… Так размышлял Чаадаев, пока дрожащей рукой ставил на стол пустой стакан, а потом заваливался набок, медленно, но верно теряя сознание. — Чаадаев! — воскликнул Бенкендорф, в два шага преодолев расстояние между ними Мужчина стал тормошить философа, слегка бил того по щекам, брызнул воду, чтобы привести философа в сознание, Ланат быстро смочил носовой платок водой и приложил к его вискам, Анна откуда-то достала нюхательную соль и дала ее Бенкендорфу. Ничего не работало… Осталось только дожидаться Мандта. Прошло десять минут. Никто так и не пришел, Ланат ходил туда-сюда по кабинету, Бенкендорф хмуро смотрел в окно, уже через минуты три он увидел, как по ступенькам поднимается суховатый старичок, а за ним один из Токаревых, еще минута, и дверь распахнулась и вошел обеспокоенный Мандт. — Что тут произошло? — спросил он, сканируя взглядом пространство и быстро найдя глазами бездыханного Чаадаева, — что с ним случилось? Сергей Токарев принялся объяснять: сбивчиво, путано, тревожно. — Задержанный упал в обморок. Перед этим был приговорен, сбежал из кабинета, разнес коридор… — Мы его схватили, — перебил Виктор, он не умел говорить сдержанно и с разными вступлениями. — Я схватил. Он упал и ударился головой, но его не били. Просто так получилось. — Неудачно сбили с ног! — ввернул Андрей. — К тому же издержки самоуверенности. Они наблюдали, как доктор осматривает больного, пытается привести в сознание, и ловили на себе тяжелый взгляд Бенкендорфа. Варианты наказания казались самыми мрачными. — Заставит убирать коридор суда. — Нет, все здание… — А потом еще велит убраться в его кабинете и идти в карцер. — Нет, на дежурство и в карцер… — шептались они, подталкивая друг друга локтями. Совсем как в детстве, когда пьяный отец вваливался в дом, рыча проклятия, и они пытались понять, что за этим последует. Мандт покачал головой и, ворча о грубости и важности гуманности, стал доставать какие-то баночки, лекарства и зелья из своего коричневого саквояжа, который только казался маленьким, но на самом деле там много секретов. Потом доктор кружил вокруг Чаадаева с лекарствами, ловко перебирая их, что-то поднося к носу философу, приговаривая, что сейчас он очнется. — А с вами что стало? — обратился доктор к Никите, чей глаз весь опух и посинел. — Прилетело от него, — без злобы указал на Чаадаева Миронов. Мандт еще порылся в саквояже и достал какую-то мазь, он протянул ее Миронову, наказав пользоваться ею не менее трех раз в сутки. — Прием окончен, господин Мандт? — бесстрастно спросил Бенкендорф, который уже придумал пятнадцать наказаний для братьев Токаревых.

***

Возвращался из темноты Чаадаев неохотно. Но благодатное беспросветное тепло наконец-то сменилось ярким светом, и вот, он уже такой же несчастный арестант, приговоренный к карцеру, кнуту и плети, сидящий на стуле и уныло смотрящий перед собой. — Здравствуйте, господин, — сказал он доктору, хотя раньше его не видел, докторов он, в отличие от полицейских уважал. — Спасибо, что вернули меня в сей бренный мир, — вымолвил он настолько печально, словно совсем этому не радовался. — Вы прекрасно исполнили свой долг. Так, Петр Яковлевич, только не вздумай моргать и шмыгать носом, велел он себе. Только не хватало расплакаться на глазах у жандармов.

***

Сергей, Андрей и Виктор боязливо переглянулись. Они снова были мальчишками, сжавшимися перед грозной фигурой отца. Растерявшимися и беззащитными. Только если Андрей подрос и в тринадцать лет наотмашь ударил отца в лицо, то с Бенкендорфом по понятным причинам такого не сделать. Он их начальник и они его уважают. — Я вам говорю, — Виктор сделал страшные глаза, — погонит в эскарпный двор… Ланат краем уха уловил эти слова и внимательно посмотрел на трех жандармов, которые были бледнее статуй, что чуть не разбились во время побега Чаадаева. — Александр Христофорович, я вам напомню, что взыскания жандармам не подразумевают эскарпного двора, — он сказал это очень легко, будто сообщал Бенкендорфу, что завтра пойдет на бал Голицыной. Бенкендорф очень медленно перевел взгляд с Ланата на своих подчиненных, он, словно хищник, уловил малейшую дрожь у Токаревых. — Я хочу сказать, Владимир Васильевич, что жандармы — это моя ответственность, не ваша, — почти проскрежетал Бенкендорф. Эскарпный двор он сразу отмел из списка наказаний, ему нужны были здоровые люди в жандармерии, поэтому он был в раздумьях меж уборкой всего здания суда, кабинета Бенкендорфа, недельным дежурством и недельным карцером и двухнедельным дежурством по ночному Петербургу с отчетом о каждом дне. — Платон Прокофьевич, может ли господин Чаадаев отправиться в карцер уже сейчас? — обернулся Бенкендорф к Мандту, всем видом показывая, что разговор насчет наказания для жандармов с Ланатом окончен. — Можно, но не желательно, все-таки стоит провести день в постели, — сказал обеспокоено Мандт. — Тогда я пошел домой, — обрадовался Петр Чаадаев, широко улыбнулся. — Отлежусь денек и приду к вам! А заодно проверит, как там Марк. Ребенку всего восемь лет, конечно, там будет Александра Пушкина и слуги, готовые позаботиться о мальчике, но ведь это мало. Ему нужно учиться, Петр как раз собирался дать ему книги и философские трактаты для изучения. А тут этот арест! Полежать бы, найти временную няню. Александра Сергеевна, конечно, рада будет помочь, но ведь у нее есть своя жизнь и свои дела. И Петр Яковлевич радостно встал, готовый немедленно покинуть здание суда в гордом одиночестве. — Куда собрались? — рыкнул Андрей, и ухватил арестанта за плечо, усадил обратно. — Александр Христофорович?.. — все-таки, прежде чем тащить в арестантскую карету, надо спросить мнения начальства. Чаадаев сначала закатил глаза. Потом сник. — У нас, господин Чаадаев, есть карцер с комфортом, не переживайте, не умрете, — сказал насмешливо Бенкендорф. — Ведите его, Антон, в арестантскую карету, — последнюю фразу он произнес и без тени веселья, отдавая жесткий приказ. Ланат с грустью смотрел на обреченных: на вольнодумца и трех жандармов, может он зря вынес такой строгий приговор? Не бесчеловечно ли это? Гуманист внутри Владимира Васильевича бунтовал, требовал смягчить приговор, но он не решался. Дорога в карцер была не такой уж утомительной, они очень быстро дошли до здания, Токаревы Сергей и Виктор отвели Чаадаева в камеру и потом вернулись в кабинет Бенкендорфа. — Schande! — прошипел Бенкендорф. — Как вы, идиоты, посмели так опозориться?! Вы что себе позволили, а? Drei Idioten! Значит так. Вы сейчас же вернетесь в здание суда, и все там уберете. Вместе с кабинетом Владимира Васильевича, а после уберете мой кабинет и отправитесь на неделю ночных дежурств после которых напишите мне отчеты! — ругался мрачный Бенкендорф.