Глава 13

Жандарм Кудрин уныло ходил туда-сюда по улице. Ночное дежурство. Скукотища. Хотелось чего-то нового, еще больше хотелось спать, ей-богу, он просто пошутил про крокодила с Анной и Никитой… Ну кто знал-то, что сзади него стоит Александр Христофорович собственной персоной? Никто… Как бы было бы ему хорошо в теплой постели, но он тут бдит за порядком, который никем не нарушается, а кому нарушать? Все давно спали… Но тут со смехом и песнями откуда ни возьмись показались три фигуры, Дмитрий встрепенулся и сурово посмотрел на них, готовый если что сделать строгое внушение, но тут одна из этих фигур упала в лужу. Кудрин с унылым вздохом отправился на помощь — Вставайте, сударь, тут не место… — Кудрин хотел было что-то сказать, но более хорошо разглядел упавшего, а точнее упавшую, и обомлел: — Александра Сергеевна? — Ой, здравствуйте! — Александра кое-как поднялась из лужи. Голова кружилась, брюки и сюртук в воде и грязи, кудри растрепались, цилиндр вообще ветром отнесло. Иванка его поймала, но Саша заметила, что край тоже испачкался. — Господин Кудрин, какая встреча! — пьяно улыбнулась девушка. — Как дела? — спросила восторженно и протяжно. Где-то на задворках хмельного сознания роились воспоминания о том, что они с Чаадаевым вытворили пару месяцев назад. Бедолага философ тогда попался, был заперт и высечен, но ее не выдал. Ну, Саше хотелось думать, что не выдал, а спрашивать напрямую как-то неправильно. Иванка и Катя за ее спиной стояли напряженные и немного испуганные. Они боялись, что Саша сейчас будет грубить жандарму, но она слишком веселая и счастливая, даже несмотря на досадный конфуз. — Я тут мимо проходила, — сообщила девушка, — и совсем не собиралась в Казань! — Казань?.. — удивленно переспросил Кудрин, помогая встать Саше Пушкиной, — ну не собирались и молодец… Кудрин осмотрел Сашу еще раз на предмет каких-либо травм и, убедившись, что их нет, со спокойной душой предложил проводить молодых людей до их дома, а то вдруг что произойдет по дороге? Почему это вдруг он решил проявить такое великодушие, Дмитрий не знал. Может скука, может просто помочь захотелось, но все равно конечный выбор стоит за дамой с кавалером и Пушкиной, первые из которых выглядели какими-то бледными, интересно что случилось у них такого? — Да, разумеется, — проворковала Екатерина, старательно изображая милую девицу, но при этом не забывая с тоской смотреть на Иванку. «Сейчас как проводит, да как доложит обо всем Бенкендорфу, и выселят несчастных нас на улицу», — так и читалось в ее больших глазах. С высоты Катиного роста это выглядело почти комично, тем более Иванка просто отмахнулась. — О, мы будем рады, — широко улыбнулась Пущина. — Улицы нынче темные, время неспокойное, Саша перестань кривляться, — тихо попросила она, слегка сжав ладонь Пушкиной. — А… — Бэ. В Казань поедем потом. — Как потом? — огорчилась Катя. — Вот так, — огорошила всех Иванка. — Господин Кудрин, мои спутницы ничего не имеют против! Кудрин посмотрел на очень грустных девушек, изогнул бровь и хмыкнул — Хорошо, пойдемте, — сказал он, рассуждая о том, насколько хороша жизнь в Казани В Казани вкусная еда, еще люди добрые, впрочем, Кудрин не был уверен, что от этого Казань становится идеальным городом. Нет, все города хороши, но Петербург точно был чем-то волшебным для Дмитрия. Петербург будто дарил второе дыхание, эти огромные дома, эти колоны, эти мосты, эти белые и такие прекрасные ночи… Петербург — это сердце Кудрина Голова все еще кружилась, но Саша опиралась на Иванку, а позади шаталась Катя. Было весело. Шли молча, на приключения в присутствии жандарма нарываться не хотелось. Так же как и ругаться некрасивой бранью, петь частушки, хохотать и орать так, что из окон домов доносятся выкрики «Заткнись, скотина!». Да, они привыкли изображать из себя приличных людей, но только при высшем обществе и только не по вечерам. А тут приходилось помалкивать, быть спокойными, с напряжением переглядываться и мечтать о скором возвращении домой. — Прекрасная погода, — выдавила из себя Саша Пушкина пожалуй единственное, что пришло в голову вместо «ай да пошло оно все… наверх!». — Не правда ли? Иванка подавила смешок. Катя посмотрела на черное беззвездное небо. — Великолепная. На нос Иванке упала капля дождя. — Дождь пошел, — проговорил Кудрин, когда на его голову упала парочка капель. Дождик был совсем маленьким, но уже скоро стал набирать обороты и грозился стать самым настоящим ливнем, именно поэтому жандарм и трое вольных человека побежали чуточку быстрее к дому, где жили дамы и Иван — Удачного вечера, — попрощался с ними Кудрин на пороге дома И тут же он задумался, почему «удачного вечера» звучит ужаснее «удачного дня»? Но не мог же он сказать им «удачного дня» среди ночи, хотя и вечер то уже прошел, так стало быть «удачной ночи»? Странно. Кудрин посмотрел на дождь, точнее уже на ливень, и представил, как потом будет ходить с головной болью, насморком и противным кашлем. И вот тут он вспомнил, что Бенкендорф разрешил провинившимся в случае ужасной погоды, явиться к Бенкендорфу и попросить разрешения на дежурство в карцере. Это было спасением Кудрина от непогоды и возможной болезни, и счастливый Дмитрий отправился в тайную канцелярию.

***

Войдя в квартиру, три проказницы мгновенно и дружно вздохнули с облегчением. Теперь им можно не изображать из себя двух кисейных барышень и одного кисейного юношу. — Все дрянь и гадость! — исполнила Саша, скидывая на ходу грязный сюртук на пол. — Стакан и красота… — Иванка вздохнула и подняла его, несмотря на головокружение, и повесила на стул. — Вот в жизни радость, — Катя не стала отставать от большинства. — ДААА! — нескладно прокричали все три красавицы. Надо было ложиться спать, но душа все еще требовала праздника, и тогда Иванка решила все устроить. Подруги хотели шампанского — она предложила чай и страсбургский пирог. — Хочу-хочу-хочу! — Саша поскакала на кухню широкими прыжками, как довольный кот, учуявший запах свежей рыбы. — А я коньяка хочу, — заявила Данзас. Иванка мягко улыбнулась. — Прости, у нас либо коньяк, либо оплата за квартиру и счета. Веселый вечер закончился — началась веселая ночь. Самое главное — не разбудить соседей, которые могут доложить генералу жандармов. Поэтому Иванка давала подругам чай, а не вино. — Хватит, уже все навеселе, — она никогда не кричала и не злилась, просто улыбалась, глядя на этих развеселых лапушек. — Завтра Саше на службу, а Кате в салон гадалки. Пушкина уже не слушала — уплетала пирог за обе щеки. Катя потягивала чай и ела пирожное. Все были счастливы и довольны в ожидании завтрашнего счастливого вечера.

***

Господа жандармы спокойно сидели в тайной канцелярии, заполняли отчеты, кто-то грустно вздыхал о грядущем — Двое вольнодумцев, — шептал Никита Миронов, заполняя отчет, — были пойманы близ Гороховой улицы. Анна Рылеева что-то записывала в свою темную книжечку, отделанную темной тканью, которую никому не позволяла брать, там были записаны все ее фантазии и истории Кудрин в свою очередь был занят самым безмятежным и детским сном В этом месте царила идиллия, но она была разрушена грубым стуком распахнутой двери о стену, да таким, что Дмитрий резко вскочил и ударился головой о стену. Вошли взволнованные братья Токаревы — Что вы тут лежите? Там в театре такое происходит! Трое молодых людей, среди них Пушкина, они там такое творят! — говорил Антон, который уже видел, как их за этот прокол отчитывает Бенкендорф.

***

— С утра садимся мы в телегу, — кокетливо изрекла Саша Пушкина, чьи смуглые щеки пылали от радости, вина и бесстыдства, — мы рады голову сломать. И, презирая лень и негу, кричим: пошел, е**на мать! Одни посетители Эрмитажного театра злились и что-то шипели. Другие, в основном изнеженные барышни, падали в обморок. Те, что сильнее духом, нервно обмахивались веерами. — Что за вздор?! — восклицала некая разгневанная пожилая матрона. — Где же это видано этакое бесстыдство?! — А мне нравится! — каркнул какой-то господин преклонных лет в военном мундире. — Все сурово, четко и по делу! И никаких розовых пошлостей, все по делу! Это жизнь, матушка, а не цветочки собирать! Молодежь смеялась, аплодировала, просила еще. Катя Данзас улыбалась до ушей, держа в руках бутылку шампанского. Иванка заметно нервничала. — Еще, певица свободы! — Просим дальше! Саша расплылась в пьяной улыбке до ушей. — Орлов с Истоминой в постели в убогой наготе лежал. Не отличился в жарком деле непостоянный генерал. Не думав милого обидеть, взяла Лариса микроскоп… — Да что же это такое?! — другая пожилая матрона вырвалась из собравшейся толпы. — Где же полиция?! Жандармы?! Ничего святого! — Госпожа, полиция это я, — высунулась Иванка. — Служу в уголовной палате. Под оглушительные вопли пьяных студентов и самых бесстыдных барышень ей еле как удалось снять Сашу со стола и увести прочь, якобы под арест. — Ну вот что это такое… — пробормотала она укоризненно. — Весело же было… — Пушкина радостно улыбалась в ответ.

***

Жандармы чуть не сбили с ног бедного швейцара, поднимаясь по лестнице в театр, мимо них прошли парочку взволнованных молодых людей, явно желающих тоже посмотреть, чего там такого творят трое молодых людей. Только если жандармы имели намерение позже донести Бенкендорфу о происходящем, то эти молодые люди явно были более дружелюбны к нарушителям порядка Анна Рылеева уже осматривала помещение на предмет вольнодумцев, коих было в достатке, но главных весельчаков пока не было видно. В этот момент мимо них шла вся красная почтенная матрона, что-то яростная ворчащая — Что за поколение? Ни стыда, ни совести у девиц! — яростно говорила она, ведя под руку такую же красную барышню, — да я б свою Марию давно бы розгами за этакое! — Убежали! — с облегчением воскликнула Саша, когда они оказались далеко от театра. Каждый вдох отзывался неприятной болью в груди, кудри растрепались, по лбу и вискам струился пот. — Что… — проговорила Катя, чуть дыша, — это… — несколько некрасивых слов, — было?! — Выступление в театре! — Саша, ты была великолепна, но… — Да, да, надо было про кота… — Пушкина закатила глаза к летнему ясному небу. — Почему все поэты России, что захотят, а у меня про кота, а?! — Потому что ты женщина, — грустно улыбнулась Иванка, — и с тебя больше спрос. — Ой, — Саша презрительно отмахнулась, — а не пошли бы они в Сибирь со своим спросом! Обычно девушки не ругались, только отшучивались. Но сегодня что-то пошло не так. Выходной не задался. Теперь им надо было отсидеться дома, есть шанс не получить гневных писем от четы Пушкиных и укоризненных от княгини Голицыной. Молча и грустно они поднялись по лестнице, каждая лихорадочно думала о своем.

***

Бенкендорф получил уже три донесения о поведении его квартирантов, последнее, о их поведении в театре, стало точкой кипения. Без лишних размышлений он решил навестить девушек и Пущина, посмотреть в их наглые глаза, почитать нотации, возможно выселить, но это очень маловероятно, ведь иначе Бенкендорфу будет очень сложно искать их по всему Петербургу, а так Александр Христофорович в любой момент может наведаться к этим троим и вразумить молодых людей. Бенкендорф очень мрачно шел по улицам Петербурга к своему дому, который сдавал троим весельчакам. Он быстро прошел через пролеты лестницы и постучал в дверь своей квартиры, ожидая когда ему откроют. — Хозяев в доме нет! — прозвучал из-за двери мужской голос. — Я и есть хозяин. Александр Христофорович Бенкендорф — спокойно, но так властно сказал Бенкендорф, что ему тут же открыли. Мужчина вошел и огляделся. Отметил про себя состояние квартиры. Прошел в гостиную и уселся в кресло, ожидая квартирантов и придумывая для них кары.

***

Саша вбежала в квартиру быстрее всех. Холодный ветер на улице освежил голову, мысли о том, что недавняя встреча с Кудриным ничего не изменила, а значит и сейчас ничего не изменится, успокаивала. Потом девушку охватила бурная радость и она вприпрыжку вбежала в гостиную. Собственно, на этом вся радость резко оборвалась. — Ой… — она чуть не споткнулась об угол ковра, захлопала глазами, а потом догадалась пригладить лохматые кудри. — Здравствуйте, Александр… Христофорович… Мрачное выражение надменного лица. Ледяной взгляд с опаснейшим прищуром. Захотелось то ли съежиться, то ли низко поклониться, то ли убежать, но у Саши подошвы сапог словно приросли к полу. С даром речи тоже проблемы. Хотелось крикнуть подругам, чтобы убегали, пока не поздно, но вместо беззвучного открывания и закрывания рта ничего не получилось. Он знает. Потому что Иванка недавно платила за аренду. Нет-нет-нет… — Бегите… — пролепетала Саша, когда подруги оказались в гостиной и отреагировали чуть лучше, чем она. Иванка и вовсе приложила ладонь к бешено колотящемуся не по годам сердцу. — Добрый вечер, — с убийственной улыбкой поздоровался Бенкендорф, переводя свой взгляд с Пушкиной к Пущину, — как ваши дела? Мне одна птичка напела очень интересные сведения. Он с нескрываемым удовольствием смотрел на бледных квартирантов, он решил не выселять их, все-таки три доноса — не повод их оставлять без крова, тем более он потом их днем с огнем не сыщет в Петербурге, а что если с Пушкиной что-то случится? Хотя зачем ему об этом думать? Она же просто вольнодумка, не любовь всей его жизни, просто вольнодумка, или не просто?.. — Вы осознаете, что грозит вам за такие проступки? — выгнул бровь Бенкендорф. — Вы хоть понимаете всю ответственность своих действий? Саша, Катя и Иванка молча хлопали глазами. Ни дать ни взять — три добрейшие и невиннейшие лапушки. Ни в чем не виновные, ни к чему не причастные, самые безгрешные люди во всем Петербурге. — Александр Христофорович, — первой нарушила тишину конечно же Саша, — о чем это вы? Мы выглядим благопристойно, ведем себя так же, занимаемся своими делами. — И правда, — заговорила Иванка, чуть осмелев. — Я исправно хожу на службу, и никто еще не уличил меня ни в чем дурном. Чтобы не быть голословным, я могу попросить свое начальство отправить вам рекомендации обо мне. — А я делаю успехи в гаданиях, — добавила Екатерина. — Госпожа Киргхоф хоть и строга, но отзывается обо мне с большим теплом. Что же до моего поведения, то признаю, захотелось пошалить. — Мы все уверены, — добавила Саша, — что доносы на нас написали какие-нибудь злые завистники. Мало ли таких в Петербурге? — То есть мои жандармы — завистники? — ледяным тоном спросил мужчина, — И что за «шалости» и бесстыдный флирт с мужчинами? Это немыслимо. — Нет-нет! — потрясенно воскликнула Саша. — Мы вовсе не хотели оскорбить ваших подчиненных! Доносы ведь пишут другие люди, те, кто нас видели, правда? Значит, с них и спрос. Уверены, что ваши жандармы все такие же прекрасные и… добрые люди! — почему-то вспомнилось про Чаадаева, с которым они вместе спасали студентов, и стало совсем тревожно. А ну как спросит: а где вы были в такой-то день, госпожа Пушкина, уж не заодно ли с Чаадаевым вскрывали замки? Бенкендорф сжал губы и посмотрел прямо в глаза Ивану Пущину, это тот самый ледяной, проживающий всю душу, взгляд, который даже бравые офицеры, прошедшее не одно сражение, не в силах выдержать. — Ваша служба прекрасна, Иван Иванович. — продолжил Бенкендорф, — но идеальной помимо нее должна быть и ваша репутация, а, следовательно, репутация вашей кузины. Что скажут о вас в свете? — Бенкендорф перевел взгляд на Катю, пригвождая им девушку к полу. — А вы о чем думаете? Девица и пьет, как какой-то гусар, а поведение? Одежда? Что за мундир на вас? Про вас, Александра Сергеевна, я вообще молчу! Бенкендорф встал и подошел к троим квартирантам, он посмотрел на каждого по очереди, сначала на кузенов, потом на Пушкину, подавляя неожиданное и странное желание поцеловать вольнодумку — Вы раскаиваетесь? — спросил он ледяным тоном. — Сожалеете о содеянном? — Просим вашего прощения, — проговорила негромко Иванка Пущина, опустив голову. — Мы больше не будем так себя вести, — помедлив, пообещала Катя. — Раскаиваемся и признаемся в том, что были неправы, ошибались. — Столичная жизнь манит, — объяснила Саша, пряча неловкую улыбку. Потому что действительно же манит, коварно и неумолимо. Особенно ее пылкую душеньку. Бенкендорф сузил глаза: неужто эти трое вольных человека думают, что они сделают невинные глаза и он им все простит? Да, черт возьми, это работало. Но это не значит, что Бенкендорф мягкотелый, ведь и у сурового начальника тайной канцелярии есть сердце, но и его милосердие, терпение и доброта не безграничны. Всему есть свой предел. Всему есть грань. И когда эти трое ее переступят, он не будет таким милостивым. — Значит так, — начал он прерывая непродолжительную тишину, — Вам, дорогие мои кузены, я настоятельно советую прекратить сей балаган и вести себя соответствующе, — обратился Бенкендорф не с советом, а с приказом к Кате и Иванке, — а вы, госпожа Пушкина, начните себя вести, как подобает юной барышне. Прекратите эти попойки, шалости и прочее, что вы там творите. — сказал он не терпящим возражения тоном. Бенкендорф был доволен собой, потому что трое квартирантов выглядели утихомиренными и кающимися. Конечно стоило бы наказать более жестко, но Александр Христофорович посмотрел в чистые, добрые глаза Пушкиной и решил, что хватит с них. — Чтобы больше я не слышал ничего о вас, кроме того, что вы ведете себя прилично, — нахмурив брови, сказал Бенкендорф. — Хорошего вам вечера, господа, надеюсь вы примите ко сведению мои советы. «Не бойтесь, Александр Христофорович, не услышите», — сразу же подумала Саша, но постаралась сохранить невиннейшее выражение лица. Просто милейшая кудрявая овечка, а не смутьянка, пьющая вино из горлышка и читающая со столов разные пошлости. Тем временем Иванка и Катя были настроены чуточку серьезнее. — Да, Александр Христофорович! — Конечно, Александр Христофорович! — Мы будем стараться следить за своим поведением, Александр Христофорович, — это уже ввернула Саша. — Изо всех сил! «Ну допустим, мы утаиваем, — подумала она тут же, — недоговариваем, — но обмана, как такового, быть не может». Потому что стараться они будут следить за тем, чтобы об их поведении не стало известно жандармам. Для подтверждения обещаний Катя и Иванка взялись за руки — большего они позволять себе не стали, изображая целомудрие и скромность. Так даже лучше, ведь Бенкендорф не терпит разврата. Особенно за другими. А за собой… кто знает… Сашу так и тянуло спросить, есть ли невеста у него самого, но не сегодня. Бенкендорф смерил всех троих уже не таким ледяным, но все еще полным подозрительности взглядом, который так и говорил: «я все знаю и вижу». — Буду надеяться. Хорошего вам вечера. — с легким кивком сказал мужчина и удалился. На улице ему в лицо повеяло свежим ветром. Хоть Бенкендорф и был доволен их ответами и обещаниями, все равно не доверял до конца.