Глава 20

Бум в дверь! От неожиданности подскочила даже Саша, а Дарья так и вовсе заметалась и заохала. — Ох, барышня, горе нам, горе лютое! Разбойники по наши души явилися! — запричитала служанка, ожидая приказа то ли лезть в окно, то ли доставать ножи и лопаты — да где бы их еще сыскать здесь. — Давайте, барышня, спрячем цацки-то получше, а? А ну как не найдут! — Тише, тише, — рассеянно бормотала Саша. — Принесла мне питье? Поздно деньги прятать, а колец у меня и нет даже, в ломбарде все. Так барину с барыней и скажешь. — Но барышня… — Не пререкайся, лучше дай воду-то… — Огуречную? — Да хоть какую… От удушливого похмелья и липкого страха пересохло во рту, свело горло так, что стало тяжело дышать. Надо было не Шекспира читать по салонам, а приводить свои дела в порядок или хотя бы попытаться укрыться в Москве у Трубецких. Но сейчас даже в окно не выбраться, слишком высоко. Только и остается, что принять лютую погибель с гордо поднятой головой и ухмылкой на устах. Бам! Бабах! Треск! Когда выбитая дверь тяжко рухнула на пол в прихожей, где-то раздались возмущенные возгласы потревоженных соседей. Но все они быстро смолкли, а в квартире раздались быстрые и громкие шаги приближающихся мужчин. — Забейся в угол и дрожи, как мышь в холода, тогда не приметят и не тронут, — успела отдать Саша последний приказ до того, как началось бедствие. Выломать дверь задача была проста для четверых мужчин, хватило четырех ударов, чтобы выбить ее. И вот пятеро мужчин тяжелой поступью власти вошли в дом. Через десять секунд они уже вошли в комнату девицы, двое крепких ребят немедленно схватили девушку за шиворот и кинули на холодный пол, связав ее и смотря на нее с аналитическим взглядом профессионалов, которые не в первый раз с таким сталкиваются. У этих двоих не было ни милосердия, ни сострадания. Лишь рвение выполнить приказ. — Александра Сергеевна Пушкина. Вы арестованы за то, что ослушались и не отправились в Одессу под покровительство графа Воронцова. Провести обыск помещения, — сухим, но полным холодной ярости голосом сказал Бенкендорф, и кивнул Миронову и Кудрину Двое мужчин, бросив на Пушкину короткие взгляды, в которых промелькнуло что-то отдаленно напоминающее жалость, но было тут же подавлено строгим взором начальства. Книги полетели со шкафа, они быстро пролистывались на наличие каких-то дополнительных скрытых отделов, скрытого текста или пометок, шкафы все тщательно простукивались: в них искали двойное дно, из тумбочки тоже все вывернули и перевернули, принялись за кровать распотрошили подушки. Все, что находили, складывали на столик, что стоял в центре комнаты, вскоре на нем образовалась довольно внушительная куча, состоящая из разного рода записок, листочков, книг. С каждым разом, когда Миронов или Кудрин клали на этот столик что-то, огонь гнева в глазах Бенкендорфа разжигался все сильнее. Атмосфера становилась все накаленнее и накаленнее… — Дидро, Вольтер, Руссо… — перечислил некоторых из авторов, чьи труды лежали на столике, Бенкендорф тихим и спокойным, а от того более опасным голосом. Как и было велено, дрожащая Дарья забилась в дальний угол и не издавала ни единого звука, только прижимала ладони ко рту и безмолвно тряслась осиновым листочком. А Саша грустно лежала на полу, как опаснейшая преступница, со связанными за спиной руками и обреченно смотрела перед собой. Видеть получалось только начищенные сапоги жандармов, в которых они топали туда-сюда, методично уничтожая чистоту и порядок. Бравые служители закона совершили самую отважную из своих былых побед — арестовали девушку и теперь разбирали по частям все, что ей было так важно и дорого, что собиралось долгие годы. Интересно, дозволят ли взять в Сибирь хоть какие записки? Да, теперь точно в Сибирь отправят, и Жуковский не поможет… и Иванка… Лишь бы никто не приходил в эту квартиру. А то вдруг еще устроят какую-нибудь ловушку? Надо будет дать знать Иванке, отправить весточку… Сердце сжалось от горестного осознания того, что подруга потеряет ее навсегда, что они больше никогда не увидятся, и Пущиной даже не скажут ни слова о судьбе поэтессы. На глазах у Саши немедленно выступили обжигающие слезы. Но нельзя показывать слабость. Это глупо и банально, так же, как и давить на жалость. Поэтому Саша одарила то ли главу жандармерии, то ли его сапог широкой издевательской улыбкой. — Вы такое мне корчите злое лицо, — изрекла она чуточку ехидно, — ну а сами боитесь свободы певцов. — Александра Сергеевна, бояться свободы певцов — это не оказывать им милость и отправлять их на юг под покровительство, — возразил Бенкендорф, продолжая изучать все новые бумаги, — а вот то, что сейчас происходит это следствие вашей дерзости. Вы посмели пренебречь моей волей и не только остаться в Петербурге, но и продолжать тот вольный образ жизни. — четко и жестко сказал мужчина, показывая, что разговор продолжать не намерен, в отличие от изучения записей, что отправлялись на стол Вольные мысли французских философов, стишки Байрона, что не был запрещен, но все же не устраивал государя и всю имперскую машину, вирши авторства Пушкиной, полные крамолы и огня, что так манил Бенкендорфа к Пушкиной. Даже сейчас, связанная и лежащая лицом в пол, она все так и пылала этим огнем, который в Бенкендорфе вызывал бурю эмоций, от желания подчинить, не погасить, а именно подчинить этот огонь себе, до желания сделать все, чтобы этот огонь никогда не потухал, но Бенкендорф не влюблен, ни в коем случае, по крайней мере так считал сам мужчина. Воздух неожиданно задрожал, появился в комнате и, если бы жандармы не успели придержать все бумаги, то они бы вихрем взметнулись в помещении, влетел призрак Петра великого, которого уже не так пугались. — Что тут происходит? — громовым, но чуть хриплым голосом спросил почивший властитель, его глаза, жадно вцепляющиеся то на лежащую Пушкину, то на стопку бумаг, все быстро поняли, — а, неужто заговорщика поймали?! В крепость заговорщика надо! Уж там то он все вам расскажет, плеть и розги хорошо таким развязывают язык! — Петр Алексеевич… — устало начал Бенкендорф, — его императорское величество Александр Павлович изволили пожелать личной беседы и встречи с поэтессой — Тюфяк он! — неодобрительно покачал головой Петр Великий, — разговор с мятежниками короткий — на дыбу и дело кончено! Это что такое тут? — сказал император, подплывая поближе к столу и выуживая глазами труды вольнодумцев. — Крамола! Да ее без разговоров надо в крепость! — Петр Алексеевич, я подчинен лишь императору Александру Павловичу, — с нажимом сказал Бенкендорф, показывая, что будет следовать указаниям, что дал ему живой император Вдруг Миронов положил на стол стопку писем, не похожих на остальные. Они были в бумаге высшего качество, отдающие душистым ароматом розовой воды. Он открыл первое, написанное на бледно-голубой бумаге неровным почерком, Бенкендорф быстро пробежался взглядом. Корабль без руля. Стихия. Бессонница и образ Пушкиной. И стихи… От какого-то поэтишки, что влюбился в Александру… Внутри у Бенкендорфа что-то взорвалось. Ей. Пишут. Любовные. Письма. Он быстро открыт второй, почерк на нем уже был уверенным, размашистым, там писалось о восхищении умом и остротами поэтессы и обещания быть самым верным рыцарем. Какой-то франт посмел это написать ей. Ревность била обухом по Бенкендорфу, нет, не ревность… Просто шок от того сколько сердец пленила Пушкина, не ревность, он же не влюбленный по уши мальчишка… — Александра Сергеевна. Это что? Любовные письма? — спросил Бенкендорф так тихо и опасно, что аж Петр Великий прекратил бормотать про крепость. Наверное, любой другой девушке полагалось испугаться. Ахнуть. Закатить глаза и провалиться от вида призрака в глубокий обморок. Но Саша, прошедшая суровую школу жизни в виде лицея и папеньки с маменькой — и непонятно, что суровее — смотрела на Петра Алексеевича чуть ли не с благоговением. Первая мысль: да Александр Христофорович все это подстроил, как тогда с крепостью, чтобы напугать! Вторая мысль: нет, так бы он изощриться не сумел. Да и сам стоит как по струнке, лицо вытянулось. А был-то крокодил крокодилом! — Покойный император Петр Алексеевич? — она ненадолго замялась, не зная, как правильно обратиться к призраку. — А я о вас много интересного читала в лицее. Простите, не могу поклониться и необходимые почести выказать, не прогневайтесь. А потом, через полминуты выяснилось, что Бенкендорф стоял с вытянутым лицом не от появления Петра, а от обнаруженных писем. О, Мирозданье! Неужто он думал, что она в двадцать один-то год никогда и ни с кем не миловалась да не целовалась, с таким образом жизни? Разве считал, что только читала стихи, да плясала в салонах? — Извольте представить, Александр Христофорович, — отозвалась девушка с милой, кокетливой, но вместе с тем немного ехидной улыбкой, — у меня есть поклонники. Хоть и клевещут многие, мол я дурна собой и все такое, а все же находятся ценители прекрасного. Только не говорите, — она выдержала коротенькую паузу, — что вздумали каждое письмо при свете свечей изучать! — Эти письма являются важными бумагами! — уверенно заявил кипящий от ревности Бенкендорф. Он стал бегло смотреть другие письма. Ровные почерки, дорогая и надушенная чем-то бумага, красивые строки о любви от поэтов, возвышенные обещания франтов, обороты на французском, восхищение красой и огнем Пушкиной, которым так желал обладать Бенкендорф. Вот что было в этих письмах и заставляло кипеть кровь начальника тайной канцелярии. — Да какую важность эти письмеца могут иметь-то? — насмешливо спросил призрак, понявший, что происходит с Бенкендорфом. — Большую, Петр Алексеевич, — почти прошипел Александр Христофорович, который решил быстро взять себя в руки, пока не стало поздно. — Александра Сергеевна. Мы отправляемся на разговор к Его Величеству. Он желает побеседовать с вами. Миронов, Кудрин, собрать это все и доставить во дворец как доказательства, — кивнул мужчина, возвращая себе беспристрастный вид и подходя к двери Двое жандармов, что удерживали Пушкину быстро, почти механически, но без лишней грубости подняли девушку и повели вслед за начальством Призрак Петра Великого усмехнулся на это все, ему стало чертовски интересно, чем же закончится эта вся история, тем более какую такую большую важность имеют эти любовные письма. — Разговор? — спросила Саша с огромным удивлением, пока ее выводили из квартиры и подъезда под внимательными и любопытными взглядами случайных прохожих и соседей, смотревших в окна. — Позвольте узнать, Александр Павлович решил сделать меня придворной поэтессой или расспросить о моих предпочтениях в северной местности? Александр Христофорович, не смотрите, пожалуйста, на меня суровым крокодилом, я просто должна знать, к чему мне следует быть готовой. Сами понимаете, весело не будет… Говорила, а мысли у нее при этом метались в кудрявой головушке будто шальные. Что будет дальше? К чему быть готовой? Зачем потащили во дворец все книги? Разве не в тайной канцелярии внимательно изучают каждую страницу и каждую записку? — А еще, Александр Христофорович, — девушка чуть не упала, если бы не поддерживали под руки, растянулась бы на плитах, — неужто государю так интересна моя литература? Нет, я человек щедрый, с радостью могу обсудить с ним труды Байрона, но едва ли он собирает библиотеку так называемого вольнодумия… — не переставала болтать девушка, нет-нет, да и поглядывая краем глаза на плывущего рядом призрака. Ей до сих пор с трудом верилось, что наяву и в трезвом состоянии видится этакое чудо. И Бенкендорфу с жандармами, стало быть, тоже видится. Не удивляются. — Александра Сергеевна, мы все вам будем признательны, если вы прекратите свои рассуждения о Байроне и крамоле, — строго сказал Бенкендорф, прерывая поток слов Пушкиной Хотя эта болтовня поэтессы нравилась мужчине, нравилось слушать ее рассуждения, но все же сейчас он был не в том настроении чтобы слушать это. Все же внутри все сжималось в комок ревности и злости из-за тех злосчастных писем, и Пушкина похоже уловила настроение начальника тайной канцелярии и притихла. Дорога до арестантской кареты сопровождалась заинтересованными взорами прохожих и вероятных соседей девушки. Петр Великий на время исчез из поля зрения, видно не хотел пугать честной народ своим приходом, ведь хоть он и оставался для многих идолом, такой… перфоманс мог бы вызвать кучу проблем, волнений, не нужной паники. А вот в карете он все же показался им. Его хитрые и полупрозрачные глазки смотрели то на Пушкину, то на Бенкендорфа, словно читая их как раскрытые книги… Не мог он заметить перемены в Бенкендорфе, когда тот смотрел на кудрявую вольнодумку, не мог он увидеть, как чуть смягчается его взор, а потом снова становится жестким и холодным, по крайней мере, мужчина на это надеялся, ведь кто знает, что на уме столетнего призрака, который за всю свою жизнь повидал много чего. «С чего вообще я из-за этого волнуюсь?!» — задумался Бенкендорф, он же не испытывает чувств к Пушкиной. Никаких! Совершенно никаких… Он — начальник тайной канцелярии. Он — бравый генерал. Он — герой войны. Она — ссыльная вольнодумка. Она — крамольная поэтесса. Она — дитя воли. Они несовместимы. Они не могут быть рядом. Он права не имеет любить ее, тем более, что император Александр Павлович, судя по всему, весьма зол на Пушкину и никогда не допустит такого брака. Никогда… Но кому он врет. Да, он не может. Да, он не имеет права. Да, он обязан. Но он совершит более тяжкий грех, если продолжит лгать себе. ОН ВЛЮБЛЕН! В самую невыносимую, самую крамольную, самую дерзкую, самую прекрасную девушку во всем Петербурге. Но эту любовь Бенкендорфу придется хранить внутри себя. Скрыть от глаз всех. Найти замену. Но эти завитки кудрей и горящие огнем глаза навсегда останутся в сердце мужчины. Впервые за все время, что была знакома с Бенкендорфом, Саша поглядывала украдкой на мужчину и чувствовала, как неприятно покалывает душеньку изнутри чувство вины. Хотелось, чтобы у него не было проблем из-за ее ослушания и по сути побега из-под надзора. Но что она могла сделать? Не извиняться же перед ним в самом-то деле? В лицее не заставили просить о прощении господина Корфа, Пилецкого, кого-то там еще, и сейчас тоже не получится. Вместо лишних разговоров она хитро улыбнулась. Посмотрела на жандарма так же умильно, как кошка Цирцея, украденная из дома Трубецких. — Александр Христофорович, хотите я песенку спою? — не извиняться, так развеселить бедолагу из почтенного семейства крокодилов. — Не хотите — я все равно спою! И прежде чем он успел метнуть в нее острый, раздраженный взгляд, Саша Пушкина, она же главная бунтарка Петербурга, звонко и с выражением затянула. Из-за лесу, лесу темного, Из-за гор-то, гор высоких, Выплывает лодка легкая, Ничем лодка не украшена, Молодцами изусажена; Посеред шатер стоит, Под шатром-то золота казна; Караулит тут красна девица, Девка плачет, как река льется; У ней слезы, как волны бьются. Атаман девку уговаривает: «Не плачь, девка, красна-девица!» «Как мне, девице, не плакати? Атаману быть убитому! А мне, девушке, тюрьма долгая, Поселение далекое: В чужедальнюю сторонушку, Что в Сибирь-то некрещеную!» Бенкендорф молчал и очень выразительно смотрел на Сашу. Песня. Про воров. Про Сибирь. Вся сентиментальность мигом улетучилась из мужчины, который никак не мог понять, что он хочет сделать больше: придушить поэтессу или обнять и не продолжать слушать. — Александра Сергеевна, — сказал Бенкендорф холодным голосом, устремляв свой колючий взор на девицу, — я смотрю, вы к Сибири вовсю готовитесь. Правильно делаете, кто знает, какое решение примет император, вдруг придется отправляться в «Сибирь некрещеную», — как-то мягко, почти с сочувствием сказал Бенкендорф Он это делал, чтобы Пушкина наконец поняла, что император — не он, и возможно не будет милостив, а возможно будет. Настроение, чувства и мысли государя было невозможно предсказать, никто наверняка не знал, что действительно думает его величество, и мог лишь докапываться. — Крамолу поете, разве можно ее петь? — возмутился Петр Первый — да вас в крепость надо, на дыбу, а потом в ту самую Сибирь на рудники! Сие вольнодумие должно быть наказано! — Оно уже наказано, не переживайте — ровным тоном сказал Бенкендорф Тем временем карета приближалась к позолоте зимнего дворца. — Крамолу на то петь и нужно, — объяснила призраку Александра, — чтобы у таких благочестивых господ, как Александр Христофорович, всегда была работа. Мы, вольнодумцы, буквально обеспечиваем господам жандармам, интересную и вполне сытную жизнь. Ну а что до Сибири… вот такая у нас судьба. А вот и дворец, — задумчиво сказала она, когда карета остановилась и пришло время из нее выходить. — Как тут красиво… А не хотите ли еще песню услыхать, Александр Христофорович? Как раз о том, как бунтовщика ведут к царю на допрос. Мне как-то няня напевала в детстве. Или не мне, а так, за прялкой… Меньше всего хотелось замолкать. Сказать Александру Христофоровичу что-нибудь… Напоследок? Нет, она не знала, как, не могла подобрать слов и тем более не рискнула бы в компании жандармов и призрака. — Развяжите меня пожалуйста, бежать мне некуда, — беспомощно улыбнулась Саша, когда карета остановилась возле самого дворца. — Красиво здесь. Жаль, — как же не съязвить напоследок в такую минуту, — не сделала маленькую копию портрета Лувеля. У меня был бы талисман. — Александра Сергеевна, еще раз скажите про Лувеля, и я не развяжу вас, — проворчал Бенкендорф, закатывая глаза, но жандармам своим кивнул Момент и путы спали, освободив, как подметил Бенкендорф, покрасневшую от трения кожу запястий. Жандармы Бенкендорфа стали от этого только бдительнее, никто из них не расслаблялся, будто Пушкина прямо сейчас вытворит что-то эдакое и сбежит, но дорога до дворца, по огромным коридорам его мимо величественных портретов предков прошла спокойно, вот они подошли к огромной резной двери в малый кабинет императора. Стражники немедленно отворили ее и пропустили начальника тайной канцелярии вместе с девушкой к государю.

***

Александр Первый тем временем ходил из угла в угол, в нем смешались ярость и любопытство. Было очень интересно посмотреть на эту вольнодумку, подойти поближе, изучить. Но при этом хотелось сослать ее куда подальше, заткнуть ей дерзкий рот. Когда дверь открылась он тут же замер, придавая себе величественный облик — Наконец-то… — прошептал он одними губами, узрев Пушкину, но громче он сказал другое: — так вот это и есть та самая девица, что посмела слагать настолько бесстыдные вирши обо мне? Горящие глаза, непослушные локоны, чуть вздернутый подбородок, дерзкий рот, она была такой, какой император ее тогда увидел, только сейчас он мог разглядеть и другие, не самые очевидные тогда детали.

***

— Здравствуйте, Ваше Императорское Величество, — Саша сделала красивый реверанс, поди пойми, от кого этому научилась, наверное, в глубине подсознания всплыли материнские колотушки за неправильный выход в свет в гостях. — Рада нашей с вами встрече, очень польщена вашим вниманием к своей… ну прямо скажу, не самой скромной персоне, и, — беспомощно оглянулась на хмурого Бенкендорфа, застывшего за ее спиной каменным изваянием, — смею надеяться на ваше милосердие. Признаю, о да, виновата во многом, — тут же покаялась Александра, приложив руки к груди и склонив голову, — но готова во всем раскаяться и загладить свою вину. Говорить она умела. В раннем детстве перед дядей и тетушкой — они — отличные адвокаты, защищающие от родительского гнева. В лицее перед директором. Здесь — выходит, придется быть вежливой с самим государем. Попутно Саша вспомнила давнюю историю, как они с няней и Олей пошли гулять, и Арина Родионовна молниеносно упала на колени, одновременно уронив в дорожную пыль и воспитанниц. — Ай-ай, какой дяденька генерал едут. Да, барышни. Сами маленькие, а мундирчики голубенькие, а порточки у их белые, и звоночком позванивает, и уздечку подергивает. Действительно, маленький генерал дергал поводья, и конь под ним храпел и оседал. — Сердится дяденька, вишь как сердится. И она остановилась как вкопанная. Гневно дергая поводья, генерал повернул на нее коня и чуть не наехал. Он смотрел в упор на няньку серыми бешеными глазами и тяжело дышал на морозе. Руки, сжимавшие поводья, и широкое лицо были красные от холода. То был государь Павел Петрович. А сейчас перед ней стоял сам Александр Павлович. Удивительное дело — встретиться со вторым царем за свою жизнь.