Глава 21

— Александр Христофорович, что было найдено в доме бунтовщицы, — сказал император, стараясь сдержать свои эмоции от встречи с вольнодумкой, которая не боялась писать на него эпиграммы, да и сейчас вела себя бесстрашно, — надейтесь на милосердие, Александра Сергеевна, — сказал Александр Павлович так, что понять будет он милостив или не будет понять было невозможно По Александру Павловичу мало что можно было понять. Жизнь, когда он находился в балансе между бабушкой и отцом, сделала его лицемерным, а война тысяча восемьсот двенадцатого года — подозрительным. Он всегда ждал, что что-то произойдет, всегда боялся заговора, как и того, что однажды его младшие братья поступят с ним так, как он с отцом. Но он не хотел! Он был юн и глуп… Оправдание? Нет. Не оправдание это отцеубийству. — С вашего позволения, ваше величество, — сказал Бенкендорф, кивая жандармам, что стали раскладывать пред властителем бумаги, найденные у Пушкиной, — труды Вольтера, Монтескье, Руссо, стихи Байрона, «Дон Жуан», крамольные вирши собственного сочинения Пушкиной, любовные письма… — последнее он сказал с легким нажимом, император тут же чуть сузил глаза изучая лицо Бенкендорфа, — а также Радищев и многие другие вольнодумцы. Император слегка побледнел от такого количества крамолы, посмотрел на гору листов прел собой, потом на Пушкину, и в нем вспыхнул гнев. Как эта барышня посмела хранить все это в себя, да что хранить… читать! — И как вы это объясните?.. — тихо и очень неодобрительно спросил император. Саша опустила взгляд: ни дать, ни взять — самая благочестивая и законопослушная девица, которую только видел Петербург. Кротко улыбнулась, почтительно склонила голову — осталось лишь книксен сделать, чтобы государь окончательно убедился в ее невинности. И как же ответить на этот вопрос? «Эти книги уже находились в снимаемой мной квартире, остались от кого-то из прежних жильцов»? Нет, тогда точно спросят с хозяина, а Саша Пушкина — не Кюхельбекер, чтобы подводить окружающих. «Мне их подбросили, когда я спала»? С Бенкендорфом бы может и прошло, но на книги-то мрачно смотрит царь! «Занесло ветром в открытое окно»? Забавно. Для представления в театре. — Ваше Императорское Величество, — проворковала она, стараясь говорить нежно и воздушно, как подобает благочестивой девице, — эти книги я читала для общего развития еще в лицее и взяла их с собой. А что до стихов — писала я их чисто для себя, не собираясь никому показывать. Сейчас я работаю над завершением поэмы, и мне не до глупостей. Прошу меня простить, если такие вольности вас задели, — и снова легкий, вежливый поклон. Что поделать — родители и инспекторы научили изредка впускать в свою жизнь некоторую фальшь, никуда от этого не скрыться. Александр Павлович был поражен вежливостью вольнодумки, он право не узнавал ту девицу, что видел тогда в салоне… Разве эта благородная девушка была той развязной девицей, что пила, веселилась и кричала во все горло — надо признать с хорошей экспрессией — стихи Шекспира, а до этого ослушалась приказа о высылке начальника тайной канцелярии? Право, если бы Александр Павлович не видел, как Пушкина это все делала, он бы ни за что не поверил, но он сам, своими глазами, наблюдал то действие, а сейчас перед ним возвышалась огромная стопка крамолы — Что за поэма? — поинтересовался государь, его почему-то привлекло ее творчество Всю ту речь, что говорила только что Пушкина с видом невинной овечки, Бенкендорфу раз двадцать хотелось закатить глаза и выразительно взглянуть на поэтессу. Не распространяла?! А кто читал у Голицыной в салоне ту оду, дух Державина?! Не до глупостей?! А эти любовные письма? Это ли не глупость принимать столь много писем с признаниями, когда есть он?! Но пока государь был здесь, Бенкендорф мог лишь стоять словно изваяние и отвечать на его вопросы. — Руслан и Людмила, Ваше Величество, — ответила Саша чинно и смиренно. — Я ее недавно закончила. Все мои приключения начались с того, что подруга предлагала в салоне читать именно ее, вступление. А я обрадовалась и рассказала оду, чтобы произвести впечатление на окружающих, — тут Саша просияла, вспомнив тот прекрасный вечер, когда ей удалось впечатлить господина Жуковского и госпожу Трубецкую. Сразу скажу, что поэма безобидная, в ней нет ни малейшего намека на крамолу. Так, сказка, вымысел, любовь, — и она улыбнулась очень мило, радостно, душевно, как будто не над ее головой висел карающий меч царского правосудия. — Тут нет этой рукописи. Не все мое творчество посвящено вольным мыслям. И девушка одарила Бенкендорфа кокетливо-торжествующим взглядом. Вы не пройдете, Александр Христофорович, — казалось, говорил этот взгляд. Не сможете, не очерните меня больше необходимого. А если и попробует, то государю будет полезно узнать, что ей же, Саше, он сдал квартиру. Александр Христофорович Бенкендорф прекрасно прочитал, что виднелось в ее очаровательных глазах, это торжество, от того что он бессилен, ведь иначе придется упоминать о том, что это он сдавал вольнодумке квартиру. И тогда пойдут вопросы. Зачем он это делал? Почему не доложил об этом сразу императору? Как же одновременно хотел вцепиться в шею этой кудрявой и дерзкой бунтарки… Правда еще больше хотелось видеть то, как Пушкина ему улыбается, смеется с ним, укачивает их детей… Стоп. О чем он сейчас думает? О супружеской жизни с любимой девушкой. Ответ очевиден. Ответ невозможен. Они неравны. Государь такой брак никогда не одобрит. Ведь она написала столько всего про монаршую персону. Столько всего про прочих не менее важных государственных мужей. Столько дел наворотила в Петербурге! Но душа тянулась к ней, несмотря на долг перед монархом, что дал Бенкендорф очень давно, после марта тысяча восемьсот первого года, когда на престол взошел Александр Первый. Сам же император внимательно смотрел то на Пушкину, то на Бенкендорфа, пытаясь понять их отношение друг к другу, а в этом деле он был мастер. При дворе его бабки Екатерины великой, если ты не знал ни одной сплетни, не видел искры меж людьми и не мог предугадать последующий ход окружающих, то, к сожалению, был не жилец. И от его хитрого взора не ускользнул ни дерзкий взгляд Пушкиной, ни чуть смягченный взор Бенкендорфа. Император тут же понял все, но не выдаст этого сейчас, сейчас нельзя. Он слишком эмоционален и слишком импульсивен сейчас, надо выждать: минуты две-три и все его эмоции сменятся холодным вниманием самодержца. — Александра Сергеевна, ваш предок был арапом Петра Великого, был человеком самодержавия и веры в отчество, отчего же вы не следуете его примеру? — спросил неожиданно император. — Вы ведь, судя по всему, довольно на него похожи, но избрали нелегкий путь бунтарства. Александра Пушкина в ответ невинно захлопала глазами, глядя на императора из-под опущенных ресниц. Сама скромность и добродетель — и не скажешь, что еще вчера рьяно и ретиво исполняла стихи Шекспира, танцуя и ломаясь. — Свобода — вот начало всех начал, — спокойно ответила Саша, склонив голову перед суровым монархом. — Она так же важна, как и вера в отечество. Суровое самодержавие губит свободу сильнее всех войн и налетов, цензура давит искусство и культуру тяжелыми тисками и рискует стереть с лица земли. Мой славный предок не имел возможности задумываться о подобном, да и времена тогда были иными, нежели сейчас. Ну и кроме того, — девушка сделала глубокий вдох, избегая смотреть на помрачневшего Бенкендорфа, который, казалось, так и жаждал взять ее за кудри и как следует выпороть, — нас в лицее учили тому, что свобода — неотъемлемое право каждого человека. Она замолчала и застыла на месте, прожигаемая двумя тяжелыми взглядами. Вот и все. Жребий брошен. Сибирь или острог, камень или огонь, а она свое слово сказала. Взгляд Бенкендорфа становился все мрачнее и мрачнее при каждом слове, что говорила Пушкина. «СВОБОДА — НАЧАЛО ВСЕХ НАЧАЛ?! Пушкина, ты в своем уме, такое императору говорить?..» — промелькнуло в голове у мужчины, который бросал встревоженные взгляды то на императора, лицо которого стало бледным, то на Пушкину, что стояла ровно и прямо, но в глазах ее теплился огонек бунтарства. Как она вообще смеет это говорить? Разве она не понимает, что сама же роет себе могилу?! — Ваше величество, Александра Сергеевна хотела сказать, что… — Бенкендорф хотел было как-то спасти ситуацию, но его прервал император одним жестом руки. — Так стало быть вам с детства привили эти… неправильные мысли… — почти шепотом сочувственно сказал император, сочувственно глядя на Сашу. Да, он сам имел такие взгляды. Да, хотел либеральных реформ. Но все же, Александр Павлович не хотел, чтобы этот либерализм его рождал мятежников, бунтовщиков и заговорщиков… Нет, он должен рождать только преданных отечеству и ему подданных — Дитя мое, мне вас жаль, вы правы, свобода важна для человека, но только лишь тогда, когда она дарована государем, — словно несмышленому ребенку объяснял Александр Павлович Пушкиной. Не опуская взгляда, Саша ответила с той же прямотой, но тише и немного устало: — Ваше Императорское Величество, свобода — не дар, а воздух. Им дышат. Его не дарят и не отнимают. А если он становится милостью, то от его нехватки уже задыхаются, — и девушка сделала небольшую паузу, сверкнув глазами. — Я — не бунтовщица. Я — ваша подданная и я верю, что мысли, не скованные страхом, служат отечеству вернее, чем мысли в цепях высочайшей милости. Она слегка склонила голову, как бы извиняясь за свою твердость, но не отступая от сказанного. Тишина в кабинете стала густой и тягучей, будто мед. Теперь оставалось только ждать окончательного вердикта. Император внимательно выслушал Александру, кивая ей, иногда замирая пытаясь понять ее логику, в конце этого монолога образовалась тишина. И напряжение. Такое, что воздух можно было разрезать ножом, Бенкендорф мрачно буравил девушку суровым, полным гнева взглядом. Мужчина уже сто раз успел пожалеть, что не схватил тогда девицу за кудри и лично не усадил в карету, а еще лучше не проследил, чтобы Пушкина точно добралась до Одессы, а император тем временем погрузился в тяжелые думы самодержца. Император минуту смотрел на нее, размышляя. Миловать? Не миловать? Ее бы по-хорошему на рудники, чтобы знала, что будет с каждым, кто осмелится про царя и власть его вирши слагать оскорбительные. Но поэтесса стояла с видом такой невинной овечки, которая ни в чем не виновата, а ежели и виновато, то по случайности… Грех было бы отправлять ее сейчас в Сибирь, кровь молодая, горячая, яркая, не знающая жизни, простить молодости можно эти ошибки. Но и без наказания оставить нельзя. — Александра Сергеевна Пушкина. — голос императора звучал непривычно громко в тишине кабинета — Вы преступили закон, посмели оскорбить монаршую особу, держали при себе крамолу, — каждое слово императора тяжелым грузом, — но я милостив. Вместо Сибири вы отправляетесь туда, куда вас первоначально отправил Бенкендорф. В Одессу. Под начало графа Воронцова. Это окончательное решение, Александра Сергеевна, — тихо прозвучал приговор. Государь мог поступить гораздо жестче, но он посмотрел еще раз в глаза Пушкиной и уверил себя в том, что это ошибки юности, что девица исправится и одумается. Что нужно дать шанс.

***

Вот и пришло время… Прошел всего день из тех трех, что дали на сборы и прощание, а Саша Пушкина проснулась с неприятным ощущением в душе и горьким комом в горле. Дурное предчувствие не обмануло — едва красный рассвет успел царапнуть медленно светлеющий горизонт, Даша прошелестела про письмо. — Передали недавно, барышня… — Давай сюда… В толстом конверте белела аккуратно сложенная записка с невыносимо ровным почерком. Генерал Бенкендорф сухо извещал бунтовщицу, что ей предписано покинуть город в ближайшие трое суток, но настоятельно рекомендовано уехать как можно быстрее. И даже понятно, для чего — чтобы те, кто успели полюбить ее творчество, не успели осознать и возмутиться. — Едем, Дарья, — сказала она усталым голосом, хотя великолепно, кажется, выспалась. — Готовь чемоданы. — А барину с барыней напишете? — спросила девушка осторожно. — Нет, — отрезала Саша. — А впрочем… дай-ка бумагу… Она напишет, разумеется, чтобы за время сборов те уже успели получить прощальные письма. Те, кто стали ее настоящей семьей.

***

Александр Христофорович Бенкендорф ощущал одновременно пустоту на душе и удовлетворение после решения императора. Пушкина сослана. Пушкина больше не потревожит устои. Пушкина больше не натворит ничего. Этого ему будет явно не хватать, поэтому он будет в какой-то степени скучать, но это ненадолго, совсем скоро, Пушкина исправится, и тогда-то Бенкендорф вернет ее, они будут вместе. Но это будет позже, не сейчас, нет… Рано. Когда она поймет бессмысленность бунта, когда сменит свое вольнодумие на покорность пред самодержавием. Иначе нельзя, иначе ему не даст разрешения император, иначе свет будет судачить лет сто об этом. Но внутри мужчины все же была какая-то необъяснимая тоска, они не скоро с Пушкиной увидятся, он не скоро услышит про нее что-то, не из сухих, жандармских донесений, а из слухов города, из сплетен. Его ждут долгие годы разлуки с поэтессой, которая может и не догадывается о его чувствах. Но за расставанием всегда идет встреча. Бенкендорф вдруг решил проконтролировать, чтобы Пушкина действительно уехала, чтобы не было той аферы с париком опять, отчасти ему хотелось в последний раз увидеть ее, в последний раз услышать этот прелестный голос, в последний раз бросить взор на губы, что нескоро сможет поцеловать.

***

Чемоданы тяжелые, узлы — не очень, но Саша все равно носила их наравне с Дарьей, потому что молодой, даже крестьянской крепкой девушке всю эту поклажу не унести. И старательно делала вид, что не замечает пристального, колючего взгляда Бенкендорфа. Генерал жандармерии подъехал в своей карете. Один, без жандармов. И теперь стоял, наблюдая за каждым ее движением с подчеркнутым вниманием. Но не говорил ни слова. Дорого бы отдала Саша Пушкина, чтобы он подошел к ней попрощаться или даже дать строгие наставления. Но мужчина просто смотрел то на нее, то в свою тетрадь, и что-то записывал чернильным карандашом. Вздохнув, Александра уже собралась садиться в карету, как услышала за спиной знакомый голос Кати. — Госпожа Пушкина! — Данзас шла конечно же в сопровождении одетой в сюртук Иванки. — Надумали улизнуть? И Саша широко улыбнулась, довольная хотя бы на время ощутить дружеские тепло и поддержку. Бенкендорф стоял отстранено, внимательно следя за каждым движением пришедших, и изредка записывая примечательные детали, его взор, внимающий каждые детали и слова, был холоден и отстранен, внутри самого Бенкендорфа была дилемма: подойти или не подойти? Может быть сказать что-то напутственное? Пожелать удачной дороги? Из размышлений его вывел неожиданный возглас Данзас, на которую Бенкендорф тут же переместил свой оценивающий взор, который тут же стал острее, колючее, кто знает, вдруг сейчас эти трое, Бенкендорф заметил приближение Ивана Ивановича, что-то вытворят? Хотя Пущин не стал бы такого делать, он работает в уголовной палате, он знает, что его будет за такое ждать. Но Бенкендорф стал наблюдать еще внимательнее, чтобы не упустить ни одной детали. Как эта улыбка Пушкиной для Данзас. Теплая. Радостная. Чуть грустная. Такую улыбку дарят только самым близким. Такую улыбку Бенкендорф надеялся получить. А тем временем прощание продолжалось.

***

Саша утонула в объятиях Иванки — своей лучшей подруги. Та обнимала ее по привычке крепко, а Пушкина беззаботно улыбалась, стараясь не осознавать, что прощается с Ивушкой Пущиной неизвестно на какое время. И только когда они разомкнули объятия, смущенно улыбнулась. — За ум что ли взяться, — хихикнула дурашливо поэтесса. — А то скажешь потом «зря за Сашку заступался». — Чудо ты, — усмехнулась Иванка, и шутливо растрепала ей кудри. Затем пришла очередь Кати, которая как в лицее звалась Мишкой, так и осталась. Сграбастав Александру в крепкие объятия, обняла ее и покружила, Пушкина даже заметила, как шокирован такой силушкой Бенкендорф. — Все дрянь и гадость! — заявила Данзас. — Стакан и красота! — подхватила Саша. — Вот в жизни радость! — Даааа! — воскликнули обе весело и громко, уже не обращая внимания на присутствие генерала жандармерии. — Еще покуролесим, — убедительно пообещала Екатерина. Великолепное прощание и не думало заканчиваться так быстро — подошедший Василий Андреевич вручил Саше свой портрет. Победительнице-ученице от побежденного учителя — так он сказал, тепло глядя на Пушкину. И томик новых стихов Байрона, чтобы было, что почитать в пути. Грусть от прощания и надежда на скорое возвращение витали в воздухе, это ясно чувствовал Бенкендорф, с интересом наблюдающий за сим действием, что происходило прямо перед ним. Объятия. Подарки. Слова расставания. Внутри у Бенкендорфа разлилась какая-то странная теплота от одной этой картины, он смотрел, как трогательно крепко обнимает Пущин подругу, называет ее чудом, хотя внутри глаз блестят крупинки слез. На словах Пушкиной про исправление мужчина едва заметно и удовлетворенно кивнул. Хотя где-то там внутри что-то говорило ему. Нет. Не исправится. Потом шло шумное прощание с Данзас, которое довольно удивило начальника тайной канцелярии, сначала… сначала Екатерина подняла и закружила поэтессу, а следом короткий стишок, что было логично ожидать от этих девиц, который Бенкендорф быстро записал. Глаза мужчины расширились в удивлении силы девушки, будь она мужчиной, то стала бы славным офицером. Прощание с Жуковским было каким-то торжественным, полным гордости одного и уважения другой. Жуковский, романтик, принес девушке Байрона, на что Бенкендорф не очень одобрительно качнул головой. Сам же мужчина все это время думал о том, что может и ему стоит что-то сказать напоследок девушке, чтобы он в ее памяти не остался совсем уж мрачным и бездушным жандармом… — Александра Сергеевна, — начал тот, подойдя поближе к девушке, — удачной вам дороги. Надеюсь ссылка даст вам хороший урок и в нашу следующую встречу я увижу благонравную девицу. Александра обернулась на его голос. Ветер играл ее темными локонами, а в глазах, еще минуту назад светившихся слезами прощания, мелькнула сложная искра — не то вызов, не то удивление. Она внимательно посмотрела на него, прямо и открыто. А потом промолвила тихо, так, что слышно было лишь ему: — Вы ошибаетесь, генерал. Уроки преподает жизнь. А ссылка… учит лишь терпению. Благонравие же, — губы ее тронула едва уловимая, печальная улыбка, — рождается не из страха перед жандармами, а из свободного выбора сердца. Я буду читать Байрона, думать о друзьях и писать стихи. Этому меня не отучит ни одна глушь. Она сделала паузу, и ее взгляд смягчился, будто сквозь строгость его облика девушка вдруг разглядела что-то иное. — Но за пожелание удачной дороги… спасибо. Пусть хоть эта часть вашего напутствия сбудется. Не дав ему ответить, она легким, решительным движением надела перчатку. Потом, уже отходя к ожидавшему экипажу, обернулась в последний раз. И кивнула: не покорно, а с достоинством — как равная равному. Как человек, которого пытаются согнуть, но не могут сломать. Экипаж тронулся, поднимая легкую пыль. «Что же, поговорим тогда, когда вы в глуши от тоски начнете скучать по мне», — подумал с усмешкой Бенкендорф. — Всего хорошего… — прошептал он удаляющейся карете, поворачиваясь к своему экипажу и прокручивая в голове каждую секунду их прощания. Как она кивнула! Будто не сосланная им вольнодумка, а царица, знающая себе цену и равная ему. В этом и заключалась прелесть Пушкиной — в достоинстве, которому можно было позавидовать, принимать кару. Как тогда, в лицее, так и сейчас. Ничего не поменялось. Ее слова про благонравие были сами по себе крамолой, а обещания читать Байрона и писать стихи звучали как угроза оплотам империи, но пусть думает, что сможет хоть как-то выбить свое творчество в люди. Не единой строчки не будет пропущено. Везде будет искаться крамола. И Бенкендорф найдет. Еще как найдет. — В тайную канцелярию! — крикнул мужчина вознице, усаживаясь в карету. Его ждала работа. Его ждали десятки вольнодумцев, таких же как Пушкина.