Глава 22

Глядя на спящую Настеньку, Ксения Кондратьевна испытывала смешанные чувства. Кто бы мог подумать, что еще совсем недавно, как теперь казалось, они с князем Трубецким обсуждали литературу и политические проблемы, а потом он остался у нее на чай, а потом слово за слово… нежность, улыбки, близость… И после этого случая, когда впервые за всю жизнь сдержанная писательница не смогла держать себя в руках, поэту Рылееву пришлось согласно слухам немедленно покинуть Петербург. По официальной версии Кондратий Федорович ездил к родителям. На самом же деле Ксения никогда не рискнула бы признаться им в случившемся. Отец и так был недоволен, что одна, пусть и незаконнорожденная дочка, влезла в дела мужчин и теперь служит в жандармерии, а вторая занимается литературой. И обе под мужскими именами. Позор! Безобразие! И о том, как отреагируют отец и матушка, увидев на ее руках это маленькое чудо в белом одеяле, догадаться было несложно. — Барин? — к юной женщине мягкой поступью подошла крепостная служанка Евдокия, и та чуть не вздрогнула от неожиданности. — К вам прибыли гости. — Кто? — спросила Ксения чужим, сухим, уставшим голосом. — Господин князь Трубецкой. — Зови. Но сначала пусть кормилица заберет Настеньку. Настенька была записана внебрачной дочкой Кондратия Федоровича, а потом пустили слух, что ее мать умерла во время родов. Что же, это резонно — официально Ксении Рылеевой никогда не существовало. Ведь женщинам закрыт путь в большую литературу, и только под мужским псевдонимом она сумеет там преуспеть. Ребенка унесли, и на душе стало чуть холоднее, легче, свободнее. Предстоял серьезный разговор. В парадной раздались быстрые шаги князя. Момент, и Трубецкой шел в комнату, где сейчас находилась Ксения и, возможно, один маленький комочек в белом одеяле, перед тем как войти, мужчина остановился, стараясь вновь придать себе сдержанный вид, но не всегда получалось сохранить лицо. Даже его товарищи отмечали, что обычно такой собранный и спокойный Сергей Петрович странно взволнован. А все из-за маленького чуда, которое создали он с Ксенией Федоровной, из-за Вари. А ведь все началось с того самого дня, когда Пестель раскрыл всему обществу, что поэт Рылеев, не Кондратий, а Ксения. Что-то тогда в ее растерянном, немного испуганном лице, заставило сердце князя пропустить один кульбит, а затем забиться с бешеной силой… Трубецкой отгонял это чувство, говорил себе, что поэтесса просто друг, но с каждым их разговором, с каждой встречей Сергей тонул в нем сильнее… И вот однажды. Слишком долгий взгляд. Слишком долгое касание. И они уже летели вместе в пучину наслаждения и нежности. А потом это… Дитя. Плоть от плоти, кровь от крови их. Трубецкой по началу был шокирован, он не знал, не думал, не ожидал, но он офицер. Он человек чести. Он взял на себя ответственность. Он не убежал и не бросил. Потому что любит. — Ксения Федоровна… — прошептал князь, входя в комнату, — как вы? Как она? Малышку еще не унесли — кормилица запаздывала. Ксения, сидящая у изголовья колыбели, подняла взгляд на вошедшего. В ее усталых, но светящихся глазах отразилось что-то неуловимое — умиротворение, трепет, нежность. — Тише, князь, — ее голос прозвучал мягко, словно шелк. Она сделала едва заметный жест в сторону белого одеяльца, из которого виднелись крохотный носик и сжатый кулачок. — Только-только уснула. Видите, как сладко посапывает? Она не ответила прямо на вопрос о себе. Все ее существо, вся ее энергия, казалось, были сосредоточены на этом маленьком комочке. Но в ее спокойствии таился и ответ. Теперь они здесь. Вместе. Теперь их ничто не разлучит. — Подойдите, — тихо сказала Ксения, и в уголках ее губ дрогнула тень улыбки, предназначенной только ему. — Боитесь разбудить? Она спит крепко, ваша дочь. У нее… ваш подбородок. И в этих простых словах — «ваша дочь» — заключалось целое признание, принятие и дар, который она, Ксения Рылеева, дерзкая поэтесса, называющаяся поэтом, вручала ему, князю Сергею Петровичу. Как продолжение той самой пучины нежности, в которую они когда-то рухнули. Сергей замер на долю секунды, на его лице расцвела мягкая, полная нежности улыбка, он осторожно боясь разбудить подошел поближе к колыбели, смотря на маленький и такой беззащитный комочек. Что-то внутри него навсегда поменялось, когда Ксения сказала ему «ваша дочь». Что-то взорвалось и переродилось. Что-то дикое, неконтролируемое, но абсолютно счастливое. — Это наше чудо… — сказал он хрипловато, поворачиваясь к Ксении, — можно? — робко спросил князь. Его руки подрагивали от желания прикоснуться к маленькой Настеньке, поднять ее на ручки, ощутить тепло маленького и бесконечно любимого существа, он никогда не думал, что будет вот так робко, словно он нищий, просящий милостыню, просить дать ему подержать ребенка. Настенька, словно почувствовав присутствие отца, закряхтела и сморщила лобик, готовая зардеться оглушительно громким и требовательным плачем. Ксения, уставшая, но сияющая каким-то новым, глубоким светом, лежала на подушках. Слезы умиления еще не высохли у нее на ресницах. Она наблюдала за этой немой сценой — за огромным, могущественным князем, замершим в благоговении перед крошечным созданием. Она кивнула в ответ на его робкий вопрос, и ее губы тронула усталая, но бесконечно счастливая улыбка. — Конечно, можно, — прошептала она, голос был тихим, но теплым. — Она уже ждала тебя. Только поддержите головку, вот так. Ксения сделала слабое движение рукой, показывая. Ее взгляд не отрывался от Сергея, ловя каждую перемену на его лице — это нежное смятение, этот трепет в сильных, привыкших держать оружие или перо руках. То, что внутри него «взорвалось и переродилось», она чувствовала всей своей уставшей душой. Это было видно. И в этом была их общая, новая, невероятная сила. — Не бойтесь, — добавила она еще тише, уже глядя на Настеньку. — Она просто чувствует, что папа рядом. И хочет, чтобы он взял ее поскорее. Идите к ней. Она замолчала, отдавая ему это мгновение. И сердце ее замирало в груди, переполненное любовью, которая теперь была не на двоих, а на троих. Трубецкой с трепетом поднял дрожащими от счастья руками поднял маленький и уже проснувшийся комочек на руки, который смотрел на папу своими ясными, маленькими глазками и… и улыбался. Сердце князя пропустило один кульбит, глядя на эту счастливую улыбку девочки, смутно понимающей, что этот мужчина пахнущий чернилами, пергаментом и порохом, ее папа. — Она… она улыбается — с не менее широкой улыбкой сказал Трубецкой, смотря то на Ксению, то на дочь, — у Насти ваша улыбка, Ксения Федоровна… — бесконечно нежно сообщил Сергей Петрович Его взор тут же переместился на малышку, ее глазки уже внимательно смотрели на маму, Сергей аккуратно, ведь на его руках была бесконечно хрупкая ноша, подошел поближе к Рылеевой, покачивая Настю. — Я никогда не думал, что мы с вами способны создать нечто такое прекрасное… — прошептал князь, — а ей не жарко? Может она хочет кушать? — вдруг засуетился мужчина, искренне беспокоясь за дочь. А в глазах мелькнула неподдельная паника. Ксения с тихим, едва слышным смешком наблюдала за его внезапным переходом от умиротворения к смятению. Ее усталые глаза светились теплом и легкой иронией. — Спокойно, Сергей Петрович. Дышите, — ее голос был тихим, будто шелест шелка, но в нем звучала безоговорочная уверенность. — Она только что поела и перепеленана. Видите, как ей уютно? Она протянула палец, и крошечная ладошка Вари тут же обвилась вокруг него с удивительной для такого комочка силой. Ксения слегка наклонилась, и ее каштановые волосы, пахнущие лавандой и молоком, мягко скользнули по плечу князя, создав на мгновение их общий мир, в котором было только трое. — Она просто счастлива, Сергей Петрович, что вы пришли, — так же тихо ответила Ксения, и ее взгляд, устремленный на лицо мужа, был полон такого глубокого понимания и разделенной радости, что казалось, видит она не только его, но и все те тревожные дороги, что привели их к этому тихому, совершенному часу. — А еще вы способны на самое прекрасное. Теперь у нас есть прямое тому доказательство. Она нежно провела тыльной стороной ладони по щечке младенца, а затем, на секунду, коснулась руки Сергея, держащего их дочь — молчаливый знак, печать на этом новом, нерасторжимом союзе. В парадной дома Рылеевой снова раздались шаги, но не мягкие и тихие как у Трубецкого, жесткие. Это шла Анна Федоровна Рылеева к своей сестре, которую не видела долгие месяцы, на лице у женщины смешались тревога и радость от встречи с Ксенией, но что-то внутри неустанно твердило Анне: «что-то случилось». Было страшно входить в квартиру, Анна боялась увидеть там… а жандарм сама не знала, чего она боялась. Слуги замирали, когда Рылеева проходила мимо них. Неспроста. Что-то произошло. Анна сжала кулаки и открыла дверь в комнату, где было счастье и любовь. Анна замерла в шоке, глядя широко раскрытыми глазами на открывшуюся ей картину. Трубецкой, князь Трубецкой, держал ребенка, в чьих чертах угадывалась Ксения, а ее сестра нежно обнимала за плечи мужчину… — Что здесь творится?! — шокировано выдохнула Анна. Ребенок. От князя Трубецкого. Долгое отсутствие. Сухие письма от Ксении. Теперь это все сложилось в одну картину. Беременность. Ксения была беременна все это время и ничего не сказала ей… Дверь со стуком открылась во второй раз, и в комнату беспардонно вошел еще один мужчина, Пестель Павел Иванович. — Ксения Федоровна, где вы… — начал было он, снимая треуголку и замирая на полу слове, — это что за чертовщина?! — рявкнул полковник, впившись взглядом в ребенка. Побледнев, Ксения инстинктивно шагнула вперед, заслоняя собой Сергея с ребенком. Ее пальцы вцепились в рукав его сюртука. — Анна… Павел Иванович… Я могу все объяснить. Сергей Петрович, не выпуская из рук спящего младенца, встретил взгляд Пестеля спокойно, но в его позе читалась готовность постоять за свое семейство, пусть и не скрепленное законным браком. Младенец, почувствовав напряжение, пошевелился у него на руках. — Объяснения действительно необходимы, — негромко и отрывисто сказал он. — Но прошу вас, не кричите. Ребенок спит. Его тихий, ровный голос прозвучал контрастом на фоне гневного восклицания Пестеля и шокированного молчания Анны. Он осторожно передал малыша в дрожащие руки Ксении, которая тут же прижала его к себе. В комнате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Анны и ровным, грозным молчанием Пестеля. Воздух дрожал, будто перед грозой, где смешались семейное непонимание, политическая угроза и хрупкая, беззащитная жизнь, спящая на руках у матери. — Уж постарайтесь… — сказала удивленная Анна, смотря на сверток в руках сестры с недоумением и зарождающейся нежностью. Но вместе с нежностью просыпалось и другое чувство. Сестринский гнев на сестру, что так неосторожно поступила и родила. Да и родила от кого! От князя Трубецкого… Человека чести, но человека семейного. Ее жандармский взор тут же оценил обстановку и атмосферу… О боже, атмосферу счастья, любви и семьи. Защитная поза Трубецкого говорила сама за себя: он готов постоять и за Ксению, и за жизнь, что они породили, а это давала утешительные и многообещающие надежды, что Ксения не будет брошена им с ребенком, не останется одна в этом жестком мире. Пестель был в шаге от того, чтобы начать кричать и топать ногами. Как эти двое осмелились?! Он велел им обсуждать дела Союза, конституцию! А они развратничали, породили дитя?! Пестеля сдерживало присутствие жандарма рядом, перед которым нельзя было выдать себя и планы общества и о которой тоже потом будет отдельный разговор с молодыми родителями, а поэтому мужчина молчал, смотря с бешенством на комочек в руках у поэтессы. — Так сложилось, — медленно начал Сергей Петрович, взвешивая каждое слово, — что мы с… Ксенией Кондратьевной… позволили себе больше, чем следовало бы. Да, вы этом наша огромная вина, но и радости не меньше. Полагаю, не стоит объяснять причины, по которым мы не можем пожениться. Но я взял на себя всю ответственность, как мужчина и как дворянин. Не помогло. Прямые взгляды госпожи жандарма и господина Пестеля менее злее и тяжелее от этого не стали. — Девочка записана, как Анастасия Рылеева — дальняя родственника господина Кондратия Рылеева, — сказал он тверже, — осиротевшая и привезенная к нему на воспитание. Родители Ксении Федоровны не имеют об этом понятия. До поры и до времени будет легче, если это так и сохранится. Ксения за его спиной прерывисто вздохнула, с трудом сдерживая слезы. Герой. Благородный защитник. Настоящий дворянин. И едва подумав об этом, постаралась не улыбнуться, чтобы не злить неожиданных визитеров еще больше. — ТАК СЛОЖИЛОСЬ?! — не сдержал своих эмоций Пестель и уже хотел было взорваться тирадой о их общем деле, о революции, но жандарм все еще стоял тут. Нельзя. — ПОЗВОЛИЛИ БОЛЬШЕ?! БУДЕТ ЛЕГЧЕ?! Чем вы вообще думали?! Чем?! Пестель был в бешенстве. Мужчина сжал кулаки, его губы превратились в тонкую полоску, а глаза сверкали праведным гневом. Как они могли поставить под угрозу все их старания?! Ребенок — это лишнее бремя для таких как они, ребенок — это время, это трата сил, это всякие пеленки, распашонки и прочее, что могло бы помешать обществу существовать. Анна не вздрогнула от громкого голоса полковника, годы службы Бенкендорфу сделали свое дело, но ее губы также сжались в тонкую полосу. Жандарм Рылеева чувствовала: этот Пестель представлял какую-то угрозу этому комочку в руках сестры, к которому у Анны начали зарождаться теплые чувства. Слова Трубецкого были обнадеживающие, но все же сестринское сердце сжималось странной болью при взгляде на сестру, целый рой мыслей блуждал в голове ее. Как давно они знакомы?! Когда это случилось?! Как князь узнал о тайне ее сестры?! Но больше всех интересовал вопрос, озвученный Пестелем. — Тише… ребенка разбудите, — холодным тоном сказала Анна. — Действительно, чем вы думали?.. Князь Сергей Петрович стоял, заслонив собой кресло с Ксенией и спящим младенцем, будто принимая на себя первый яростный натиск бури. Его лицо, обычно отражающее легкую меланхолию или светскую учтивость, теперь было спокойно и твердо, как отполированный гранит. Он встретил взгляд Пестеля не вспыхнув, а поглотив его пламя. Когда же холодный голос Анны снова озвучил гневный вопрос, Трубецкой медленно перевел взгляд на нее, а затем на сестру Ксении, и в его глазах промелькнуло нечто глубокое и неуловимое — не оправдание, а понимание цены, которую уже заплатили. — Чем думали? — его голос прозвучал негромко, но с такой плотной, веской интонацией, что казалось, он заглушил бы любой крик. — Теми же частями души, коими думаем всегда. Рассудком. Страстью. Сердцем. И да, надеждой. Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в сгустившемся воздухе комнаты. — Павел Иванович, вы спрашиваете, как могло так сложиться? Жизнь, — он чуть развел руками, — имеет обыкновение вплетать свои узоры поверх наших замыслов. Даже самые строгие расчеты могут быть перечеркнуты простым человеческим чудом. Это не бремя, а продолжение. Его взгляд снова скользнул к ребенку, и на миг смягчился. — Легче не будет, но иначе уже невозможно. И раз уж это уже случилось, значит мы с Ксенией Кондратьевной облечены новым долгом и новым смыслом. Мы делаем все ради будущего, господа. Разве не его беззащитное воплощение сейчас лежит в колыбели? Он повернулся к Анне, и в его голосе появилась почтительная, но твердая нота. — Ваше беспокойство за сестру делает вам честь, мадемуазель. Но позвольте и мне знать свое сердце. Хранил тайну, ибо так было надо. Теперь же обстоятельства переменились. И я здесь, чтобы отвечать за них. И, наконец, он снова посмотрел на Пестеля. Говорить большего при жандарме нельзя, иначе все пойдет прахом. Остается надеяться, что Павел Иванович правильно воспримет все услышанное и что не станет хуже. Пестель молчал. Его молчание было сродни бури. Ладно князь, он идиот! Но Ксения Федоровна-то куда смотрела?! Как допустила?! Павел Пестель хотел было сказать еще что-то такого, но его прервало чье-то недовольное кряхтение, плавно переходящее в настойчивый плач, а после громкий рев, что бил по ушам сильнее, чем крик Пестеля на Бестужева-Рюмина, когда тот украл у него ящик с шампанским. Анна невольно дернулась на этот плач и устремила свой взгляд на племянницу, удивление смешалось с нежностью, которую Анна пока не хотела признавать, но она была. Малышка вся раскраснелась, из маленького ротика выходили громкие возгласы, призывающие взрослых посмотреть на малютку, обратить внимание на нее, жандарм стала потихоньку оттаивать, смотря на Настю, в которой угадывались черты мамы. — Как она плачет… — едва слышно вздохнула Анна, — она очень похожа на тебя… Ярость Рылеевой сменилась на осторожное принятие, слова князя были убедительны, а поза защитника говорила сама за себя. Он надежен. Он защитит. Он обеспечит. Но какое-то странное предчувствие внутри Анны трепетало, жандарм быстро погасило ее вспоминая уверенные слова продолжении, смысле и тайне Трубецкого. — Милейшее дитя, — сказал Сергей Трубецкой с поистине отцовским восторгом. — Терпеть не может, когда кто-нибудь даже помышляет громко заговорить, и тут же доказывает, что способна подавать голосок и погромче, — и он с нежностью посмотрел на дитя. — А так она была сыта и спокойна. — Няня в моем детстве говаривала, мол я вела себя так же, — усмехнулась Ксения и провела кончиками пальцев по одеялу, затем по нежной детской щечке, пытаясь успокоить малютку. — Вот и Настенька. Малютка на мгновение перестала плакать. Посмотрела на встревоженных, но очень довольных родителей, потом скуксилась и заплакала опять. И тут как раз подоспела кормилица, Ксения с некоторым облегчением отдала ребенка ей, а потом кивнула гостям. — Я прикажу накрыть стол на четверых в гостиной. Полагаю, нам лучше обсудить все происходящее, — она послала Пестелю выразительный взгляд, ясно говорящий о том, что именно все обсуждать как раз-таки и не надо. Раз уж это случилось, обратно ничего не повернуть и придется действовать в новых условиях. А как и когда это делать, мы все еще можем решить, — и она улыбнулась, давая понять, что прежнего разговора с криками и возмущениями не потерпит. Трубецкой промолчал, но пока слуги суетились, накрывая на стол, стоял с Ксенией каменной стеной, готовый защитить ее любой ценой. Малышку унесли — он видел, каким нежным взглядом проводила ее Анна Федоровна, и на душе стало чуть-чуть спокойнее. — Воистину дитя ваше, Сергей Петрович, — саркастично прохрипел Пестель, шокированный громкостью крика младенца, — также орете, стоит мне вам возразить. Павел Иванович, уже более менее спокойный, прошел в гостиную, наблюдая за суетливыми слугами, что бродили туда сюда с вилками, тарелками и бокалами. Ребенок не привлекал особо к себе внимания Пестеля, его беспокоило лишь принесет это их делу пользу или только привлечет лишнего внимания. — Кто еще знает про Настю? — спросила встревоженная Анна, — кто вообще еще знает, что ты, Ксения, женщина? Глаза жандарма чуть сузились, а внутренняя чуйка подсказывала, что что-то здесь не чисто, еще и Пестель явно знает тайну ее сестры. Откуда же?.. — Разве я настолько громко восклицаю? — хладнокровно уточнил князь Трубецкой. — Помилуйте, вы и старше и главнее по должности, как можно вести себя неподобающим образом с вами, с героем минувшей войны? — и он вежливо, но без заискивания улыбнулся. Сохранять нейтралитет и изредка говорить изумительные колкости — вот политика Трубецкого. Пока все остальные либо преклоняются перед мнением Пестеля, либо действительно громко восклицают в ответ на его замечания, Сергей Петрович неизменно бесстрастен. Ксения же была далеко не так спокойна. — Если бы знали больше, чем ныне здесь присутствующие, — наконец сказала она, замерев с неестественной улыбкой на устах, — я бы давно находилась в ином положении, нежели сейчас. Лишилась бы возможности занимать этот дом и была бы вынуждена уехать с ребенком к родителям. Поэтому… все хорошо. Вот так — идеально. Анна — жандарм, а не дознаватель. А признаваться в том, как именно Павел Иванович раскрыл ее тайну, никак нельзя. Вздохнув, Ксения беспомощно посмотрела на слугу, пришедшего доложить, что стол готов к чаепитию. Разговор предстоял серьезный и опасный. Анна чуть сузила глаза, переводя взор с отца племянницы и сестры на нахмуренного мужчину, а потом и на замершего слугу. — Хорошо? — Рылеева Анна чуть поджала губы, — допустим. Но разговор будет очень долгим. Сердце Анны рвалось за сестру и маленькую жизнь, которую унесла кормилица, что так похожа на Ксению, недоверие к князю и Пестелю все росло в ней, а точно ли они не расскажут? Не бросит ли с дитем ее сестру Трубецкой? Поможет ли? Голова Анны шла кругом от стольких вопросов, от переживаний, но внешне она оставалась все также спокойна и незыблема. Пестель посматривал на жандарма с опаской, ум уже рассчитал насколько эта ситуация может повлиять на их дело, а также можно ли будет переманить на свою сторону сестру Ксении Федоровны, взять ее в общество, чтобы была информатором. Стоит ровно. Держится достойно. В глазах опаска, страх, нежность. Нет. Не станет на путь бунтарский. Гостиная наполнилась напряженными голосами и звоном приборов.