Глава 25

Тот предрассветный час был странным, вытянутым и прозрачным, будто время забыло о своем течении. Воздух в комнате казался густым, почти осязаемым, наполненным тишиной, что звенела в ушах настойчивым, тревожным звоном. Светлана Муравьева-Апостол, повидавшая всякого на войне: кровь, грязь, мгновенную смерть и медленное отчаяние, сейчас отрешенно думала, что даже под свистом ядер ее не била такая крупная, предательская дрожь. Она шла не от страха за жизнь, а от незнания, от этой леденящей пустоты перед прыжком в пропасть. Но приказ есть приказ. Ее, вместе с другими офицерами Семеновского полка, вызвали во дворец, и теперь все утро раскололось на рваные, слишком яркие вспышки памяти, каждая — как удар по натянутым нервам. Вот — ледяное прикосновение простыни к коже и быстрое движение руки к грубой солдатской рубашке. Вот — тихий отказ от завтрака: в горле застрял ком, плотный и горький. Пальцы, привыкшие к грубости сукна и тяжести оружия, сейчас предательски дрожали, казались чужими, неуклюжими на мелких крючках парадного мундира. Каждое движение отдавалось внутри глухим эхом, а сердце словно сжимала чья-то неумолимая ледяная ладонь. И сквозь это обилие ощущений, онемение, билась единственная мысль, отчаянная и навязчивая, как птица, бьющаяся о стекло: Что ее ждет? Награда за верность долгу? Расплата за то, что осмелилась по-своему понять этот долг? Она твердо знала — нет, верила, что поступила правильно, вплоть до самого этого тусклого утра. Но теперь уверенность точил червь сомнения, и особенно ядовитым было воспоминание о словах князя Трубецкого, тихо брошенных накануне: «Надо было оставаться в стороне». Эти слова не покидали ее, пульсировали в такт шагам, когда она, уже выпрямив спину, переступала широкий дворцовый порог и встречалась напряженным взглядом с самим Сергеем Ивановичем. В длинный, холодный коридор, где они выстроились, вошли старшие по званию. Светлана и ее товарищи встали по струнке, замерли в почтительной неподвижности. Один из вошедших офицеров передал генералу кожаную папку с императорским вензелем. И понеслось. Голос генерал-губернатора звучал мерно, бесстрастно, выговаривая каждую казенную формулировку. — …Полковника Шварца Федора Ефимовича… проговорить к смертной казни… За измену присяги… весь Семеновский полк расформировать… Всех офицеров уволить из гвардии… определить к службе в армии Малороссии без права отпуска и отставки… Слова падали, как тяжелые камни, в тишину зала. Без отпуска. Без отставки. Пожизненная ссылка под видом службы. Светлана чувствовала, как уходит почва из-под ног, потемнело в глазах. Рядом кто-то резко, сдавленно вдохнул. Шварц, бледный как полотно, беззвучно сполз на пол, в глубокий обморок. В этой всеобщей оцепеневшей растерянности он вдруг казался не виновным, а самым слабым, самым раздавленным звеном, и в этой его слабости было что-то невыносимо человеческое, от чего в горле у Светланы снова встал тот самый ком. — Федор Ефимович… — тихо, почти беззвучно произнес Трубецкой. Офицеры подхватили бесчувственное тело и вынесли, и в этот миг всеобщего смятения заостренное страхом сознание Светланы ухватило одну деталь: мимолетный, но предельно осознанный взгляд, который упавший Шварц успел бросить на великого князя Николая Павловича, вышедшего вместе с Милорадовичем. И едва заметный, но отчетливый кивок Николая в ответ. Этот безмолвный диалог длился долю секунды, но Светлане он показался страшнее самого приговора. Там, в этом молчаливом обмене жестами, была какая-то тайная договоренность, игра, в которой они все были лишь пешками. И тогда, движимая внезапным, слепым порывом заглушить леденящий страх действием, она сделала шаг вперед. Ноги были непослушными и дрожали, но она заставила их нести себя прямо к генерал-губернатору. — Михаил Андреевич! — голос прозвучал на удивление твердо, перекрывая ее внутреннюю дрожь. — Наказание чрезмерно. Солдаты раскаялись. Поговорите с государем… Милорадович не сказал ни «да», ни «нет», лишь медленно, устало перевел взгляд с нее куда-то в сторону, на бесстрастное, высеченное из мрамора лицо великого князя Николая. И Светлана почувствовала на себе тяжесть этого другого взгляда: пристального, неотрывного, изучающего. Николай Павлович смотрел на нее, не мигая, с холодным, хищным интересом. Казалось, он видит не просто офицера в мундире, а что-то иное, что-то, что его настораживало или интриговало. Сердце Светланы упало. «Он что-то знает? Он подозревает?» Ее тайна, тщательно скрываемая, вдруг показалась ей хрупкой и ужасно заметной. — Простите, Сергей Иванович, — устало вздохнул Милорадович, словно извиняясь за собственную беспомощность, и, отвернувшись, поспешно вышел, оставив ее один на один с ледяным взором Романова. И тогда место ушедшего занял Николай Павлович. Он шагнул вперед, и его высокая, мощная фигура будто заслонила весь свет из высоких окон. — Государь служит в вашем полку! — его низкий и металлический голос ударил по тишине. — Как он теперь может доверять вам? Беззаконию нет оправдания! Он произнес это с беспощадной четкостью и повернулся к ней боком, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Этот презрительный и унизительный жест обжег ее сильнее крика. Вся кровь бросилась в лицо, щеки пылали от стыда и бессильного гнева. — По какому закону нас наказали?! — вырвался у нее, то ли выдох, то ли шепот. Она сказала это во многом потому, что почувствовала за своей спиной тихую поддержку — рядом стоял Михаил Рюмин, подошедший, как хороший друг. Николай, уже сделавший шаг к выходу, замер, а затем медленно повернулся. Его взгляд скользнул по ее лицу, по лицу Рюмина, и в нем не было ни тени сомнения. — Высочайшая воля и есть закон, — произнес он отчетливо, отчеканивая каждое слово. — Примите вашу судьбу с честью. И ушел, не оглядываясь, оставив в воздухе свинцовое эхо своих слов. Милорадович к тому времени уже исчез. Светлана лишь угрюмо, с горящими от обиды и гнева глазами смотрела ему вслед. Потом медленно обвела взглядом остальных. Они стояли такие же, как она: разбитые, растерянные, с пустотой в глазах; их карьера и жизнь в одночасье перечеркнуты. Рюмин, обычно всегда знающий, что сказать или сделать, был в явном шоке и открыл рот, чтобы попытаться поддержать, найти слова утешения или протеста, но оказался здесь бессилен. Сжав кулаки, он первый развернулся и молча пошел к выходу, его прямая спина говорила о ярости больше любых слов. Покидая императорский дворец, Светлана шагала по промозглой улице, не чувствуя под ногами камней. В ушах все еще звенел холодный голос Николая, а в душе шумела буря чувств: обида, горечь, страх за будущее и то самое, самое страшное — ощущение пристального, недоброго внимания. Этот взгляд, который бросил на нее великий князь, был… не просто свысока. Николай Павлович видел в ней что-то и хотел разгадать, а в ее положении любое повышенное внимание было смертельно опасным. — Господин капитан, — раздался рядом негромкий, почтительный голос. Она вздрогнула, вынырнув из пучины своих мыслей. На тротуаре стоял незнакомый молодой человек в скромном сюртуке, с открытым, серьезным лицом. — Разрешите пожать вам руку. И он протянул ладонь. Светлана горько улыбнулась ему и пожала эту ладонь, затем руку человека, стоявшего рядом. А потом кивнула обоим в знак прощания и признательности, и молча пошла дальше. Страдания, особенно душевные — это то, через что ей всегда приходилось пробираться в одиночестве, в лучшем случае с… Аней Рылеевой. Светлана вспомнила подругу из армии, и стало еще горше, еще хуже и сквернее. В ту ночь она бросила ее на растерзание Бенкендорфу, а сама убежала, и, наверное, они больше не свидятся. В полном расстройстве она вернулась домой и принялась собирать вещи. Дело не терпело отлагательств, хоть кое-что она все-таки обязательно сделает… Взгляд сам собой метнулся к толстой тетради, оставленной на столе — туда Светлана записывала законы, связанные с царской армией, которые только удавалось узнать, когда появился слух, что им будут зачитывать приговоры. Она уже твердо знала, что эта тетрадь окажется на столе у Николая Павловича Романова. Светлана решила, что глупо лезть в пекло ночью. Утро вечера мудренее, да и договаривались они встретиться «когда получится». Лучше поздно, чем никогда. Кто ж знал, что все полетит к чертям? На рассвете, надев мундир, как вторую кожу, она натянула на лицо и приветливую улыбку. Попасть во дворец оказалось делом простым: смену караула запомнить было несложно, куда сложнее было просочиться внутрь самого здания. Но Светлане теперь все было нипочем.

***

А в это время в своих покоях Николай Павлович перебирал в голове вчерашний разговор с Федором Ефимовичем. Тот что-то плел о Муравьеве-Апостоле. Женщина в мундире, выдающая себя за капитана? Чушь. Не могут же все гвардейцы быть поголовно слепыми. Но тут перед глазами всплыли их вытянутые лица, словно кто-то из них точно знал, в чем дело, но молчал. — Ваше высочество! — в комнату ворвался запыхавшийся гвардеец, хватая ртом воздух, будто прибежал с того конца города. Николай Павлович жестом велел ему отдышаться и только потом спросил, сдерживая раздражение: — Что-то случилось? — В-ваш кабинет… — выдохнул гвардеец, и лицо царевича моментально окаменело. — Что с моим кабинетом? — голос упал до ледяного шепота. Он уже догадывался, что замешаны вчерашние гости. — Туда проникли. — Кто? — ровно, но с нажимом уточнил Николай. — Офицер… Из бывших семеновцев, — отрапортовал гвардеец. Решение созрело мгновенно: лазутчика брать с поличным, но без шума. После вчерашнего можно было ожидать любых провокаций, но и спешка тут не помощница.

***

В кабинете великого князя Светлана чувствовала себя философом, который наконец-то нашел смысл жизни. С чувством глубокого удовлетворения она водрузила тетрадь прямо в центр стола. Постояла, полюбовалась, подумала. Потом взяла перо, обмакнула в чернильницу и красивым почерком вывела на обложке: «Законы об армии, необходимые для высочайшей воли». Шедевр. Теперь пора уходить. И она бесшумно, кошачьей походкой направилась к двери. В это время Николай Павлович давал последние распоряжения солдатам с другой стороны двери. — Двери не ломать, они мне еще пригодятся. Как откроет — хватайте наглеца и вяжите покрепче. Сам он встал у стены, превратившись в тень. Светлана толкнула дверь, уже мысленно собираясь хоть в Малороссию, хоть в Сибирь. План-то выполнен! Поэтому вид здоровенных гвардейцев, набросившихся на нее с веревками, стал шоком чистой воды. — Благодарю господа за службу великой России, — торжественно произнес Николай Павлович, отделяясь от стены, переступая порог своего кабинета и с интересом разглядывая пленника, точнее, «Сергея Муравьева-Апостола». Светлана, связанная по рукам и ногам, сидела на стуле посреди кабинета и хлопала глазами. Она пока не понимала, за что такой арестантский прием. Влезла без спроса? Ну, пожурили бы и выставили. Но по мрачному лицу великого князя чувствовалось: дело тут не в простом нарушении границ. — Доброго утра, ваше высочество, — выдавила она неловкую улыбку, изо всех сил стараясь выдержать его тяжелый, прожигающий насквозь взгляд. — Добрым оно не бывает, когда узнаешь, что кто-то бродит по твоему кабинету, — отрезал Николай Павлович, усаживаясь за стол и листая принесенную тетрадь. — Итак, Муравьев-Апостол. Будет ли какое-то внятное объяснение вашего вопиющего поступка? Кроме вот этого… шедевра на обложке? — Я просто хотел, чтобы вы знали законы империи, — застенчиво начала Светлана, понимая, как жалко это звучит. — Выносить приговоры нужно не наугад, а по правилам. Чтобы справедливость торжествовала… ну, или хотя бы видимость справедливости. В любом деле пригодится. Она перевела дух, осознавая, что балансирует на грани дерзости, но отступать поздно. Николай же вместо гнева вдруг хитро прищурился. — Знаете, ваш командир, господин Шварц, подкинул мне прелюбопытнейшие сведения, — он сделал паузу, смакуя момент. — Про вас, Муравьев-Апостол. Или правильнее будет сказать — Муравьева-Апостол? Он так убедительно расписывал, как вы служили в его отряде, будучи переодетой мужчиной… Прямо не терпится проверить эту теорию. Светлана замерла, словно ее окатили ледяной водой. Вопрос ударил наотмашь. Она была не готова. Совсем. Единственная радость — про законы он больше не спрашивал. Нет. Этого просто не может быть… — Я — Сергей Иванович Муравьев-Апостол, — отчеканила она с ледяным спокойствием. — Господин Шварц, видимо, все еще в шоке после вчерашнего. У него разыгралось воображение, он перепутал даты, имена… С кем не бывает? Николай Павлович усмехнулся еще более лукаво. — Тогда раздевайтесь. И проверим слова господина Шварца.