Глава 26

Это прозвучало буднично, как предложение выпить чаю. Но Светлана-то понимала: за этим стоит приказ. Крыть ей нечем. Попалась. В груди бешено заколотилось сердце. Бежать. Немедленно. В Малороссию, в Сибирь, хоть к черту на рога. Там, вдали от столицы, можно затеряться — и тогда ее семья не пострадает. Главное — чтобы не нашли доказательств. — Я связан, ваше высочество, — напомнила она с усталой улыбкой, кивая на веревки. — Какая досада, — усмехнулся Николай и щелкнул пальцами. В кабинет тотчас вошли двое и ловко освободили ее от пут. Вот только дверь за ними закрылась не сама по себе — лязгнул засов. Снаружи встала стража. Цесаревич продумал все: хочешь жить — умей вертеться в этой ловушке. — Послушайте, ваше высочество, — улыбка Светланы стала совсем жалкой. — Я признаю: был неправ и вчера, и сегодня. Прошу вашего дозволения покинуть Петербург в ближайшие сутки. Говорила она спокойно, но взгляд уже метался по сторонам в поисках лазейки. Окно… Если не получится договориться… — Окно даже не рассматривайте, — перехватил ее взгляд Николай. — Оно не открывается. — Он махнул гвардейцам, и те, поклонившись, вышли. — Тогда, может, вы меня просто отпустите? — Светлана вцепилась в последнюю надежду, гипнотизируя великого князя взглядом. — Забудем этот дурацкий инцидент? Она лихорадочно соображала: если заговорить его, загипнотизировать болтовней — вдруг удастся сигануть в окно, добежать до лошади? Мечты, конечно, но для человека, прошедшего войну, и мечты бывают оружием. Авось, пока он будет слушать, забудет о своем дурацком приказе раздеваться. Но Николая Павловича так просто не взять. — Сладко поете, — он поднялся из-за стола и медленно приблизился к ней. — Только я такие речи каждый день слышу. Меня этим не проймешь, — он остановился вплотную. — Вам помочь, или сами справитесь с нехитрой задачей? Кровь бросилась в лицо. Светлана судорожно вздохнула, борясь с предательским румянцем. — Это противоречит воинскому уставу, — пробормотала она, все же потянувшись к крючкам мундира. — Дворян не имеют права принуждать к такому, если только речь не идет о спасении жизни… Великий князь был неумолим. Его взгляд жег кожу сильнее, чем стыд. Пальцы дрогнули, расстегивая первый крючок. Потом второй… Но Николай на это лишь усмехнулся. — Будьте честны, госпожа Муравьева-Апостол: вы первая нарушили воинский устав. И ваше неподчинение может повлечь для вашей жизни весьма пагубные последствия, — он протянул руку, принимая мундир. — Чего вы надеялись добиться своей выходкой? Свободы, правды или славы? Что ж, спешу вас расстроить: ничего из этого вы не получите. — Будь вы хоть чуть-чуть справедливее и милосерднее, — отозвалась Светлана, отдавая мундир, — я бы получила свободу. Слава обо мне уже идет — как о человеке, остановившем бунт без кровопролития. Вам такая и не снилась. А правду видели все, кому вынесли приговор. — Я справедлив и милосерден в рамках имперских законов, а вы пытаетесь эти законы обойти, госпожа Муравьева-Апостол, — произнес Николай Павлович, принимая мундир и кладя его на диванчик, стоящий в кабинете для распития чая. — Я еще раз повторяю, — выдохнула Светлана, — что меня зовут Сергей Муравьев-Апостол. Голос — твердый, интонация уверенная. Научилась в армии: если проявить слабость, будет только хуже. Это она усвоила еще во французской школе лучше, чем «Отче наш». Но внутри теплилась слабая надежда, что удастся заговорить зубы собеседнику настолько, что он забудет заставить ее снять рубашку. — Рубашку тоже, или вы забыли, что я сказал, госпожа Муравьева-Апостол? Знаете, мне очень нравятся ваши речи, их бы — в нужное русло. Но окажись вы женщиной, все могло бы пойти, ой как не в вашу пользу, — напомнил Николай, указывая на рубашку. Она вздрогнула, поежилась и молча сняла рубашку, повесила на спинку стула. Говорить не хотелось — не было сил, словно кто-то крепко держал за горло. А может, и сумела бы, если б не слой толстой ткани, перевязывающей грудь. Сердце сначала сжалось, а потом зашлось в тревожном биении, но она не подала виду, что боится. Просто застыла под тяжелым взглядом, привычно опустив руки по швам. — Ну, видимо, слова господина Шварца о вас были правдой. Как жаль: гвардия теряет таких людей на пустом месте, — сказал Николай, садясь за свой стол. — Что же мне с вами делать, госпожа Муравьева-Апостол? Вопреки страху и страданию, она обняла себя руками, закрываясь от его взгляда, и улыбнулась — невинно, неловко, но с еле уловимой дерзостью. — Понять, простить и отпустить? — спросила почти безнадежно. Но Николай лишь усмехнулся и провел по столу пальцем, словно проверяя его на пыль. — Против чего вы так выступали у Шварца? — задумался он, но тут же назвал причину. — За розги. Что же, думаю, это достойное для вас наказание. Светлана не вздрогнула и не ахнула, как могла бы обычная нежная девушка из дворянских кругов. Служа на войне, а потом в Петербурге, она и не такое видала. Во французской школе тоже было мало церемоний с нарушителями. — Хорошо, ваше высочество, — ответила она почти хладнокровно, хоть и с неловкой улыбкой. Ответ прозвучал настолько ровно, что Николай Павлович на мгновение замер. Он ожидал слез, мольбы, обморока — привычного арсенала слабого пола, попавшего в переделку. А здесь — армейское «хорошо». Это задело его сильнее, чем если бы она бросилась ему в ноги. — Вот как? — его бровь поползла вверх. Он медленно поднялся, обошел стол и остановился у нее за спиной. — Стало быть, розги для вас — наказание достойное? Похвальное смирение. Светлана стояла неподвижно, чувствуя спиной его дыхание. Руки по-прежнему сжимали плечи, но она заставила себя смотреть прямо перед собой, в стену, покрытую зеленым сукном. Тканевая перевязка на груди туго стягивала ребра, мешая дышать полной грудью, но сейчас это было даже к лучшему — не давало разрыдаться. — Я офицер, ваше высочество, — произнесла она глухо. — А офицер отвечает за проступки. — Офицер? — усмехнулся он, и его пальцы неожиданно легко, почти профессионально, дернули узел повязки у нее на спине. Ткань ослабла. Светлана вздрогнула, но не шелохнулась, только судорожно сглотнула. — Офицеры, голубушка, не обвязывают грудь, если не ранены. Он отошел к двери и коротко стукнул. Лязгнул засов. В проеме показалось лицо гвардейца. — Принесите пучок свежих березовых прутьев, — распорядился Николай так, словно просил подать обеденное меню. — Да подберите помягче, чтобы не покалечить сгоряча. Дверь закрылась. Светлана почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она ждала этого, но услышать приказ прислуге было невыносимо стыдно. Стыд жег сильнее, чем любой мороз. Николай вернулся к столу, присел и перелистал еще раз тетрадь. В тишине было слышно, как потрескивает фитиль в канделябрах и как бешено колотится ее сердце — ему, казалось, было тесно в грудной клетке. — Знаете, Сергей Иванович… или как вас там, — протянул он, выпуская дым в сторону, — вы так яростно защищали Шварца от розог, теперь сами стоите передо мной и ждете той же участи. Чувствуете иронию? Светлана молчала, слова комом застряли в горле. В дверь постучали. Вошел гвардеец, держа в руках охапку тонких, гибких березовых прутьев, еще с чуть желтоватыми листочками. Николай взял их, провел ладонью по гладкой коре, проверяя упругость, и слегка свистнул ими воздух. Свист получился сочный и вязкий. — Оставьте нас, — кивнул он гвардейцу. Гвардеец, молодой парень с пунцовыми от смущения ушами, поклонился и вышел. Дверь закрылась, лязгнул засов. Николай повернулся к Светлане, поигрывая прутьями. — Ну что же, госпожа поручик. Вы сами сказали: наказание достойное. Принимайте. Светлана медленно выдохнула. Она смотрела на розги, на этого человека, который держал ее судьбу в руках, и понимала: пощады не будет. Но и унижаться перед ним она не станет тоже. Она подошла к дивану и оперлась руками о его подлокотник, наклонилась, принимая нужное положение. Холодный шелк обивки коснулся щеки, но она заставила себя не дрожать. Николай замер на мгновение, явно не ожидая такой добровольной покорности. — Сами? — спросил он с непонятной интонацией. — Я офицер, ваше высочество, — глухо отозвалась Светлана, вцепившись в диван. — Умею принимать наказание без принуждения. В тишине было слышно, как потрескивает фитиль в канделябрах. Николай медленно подошел ближе. Она ждала первого удара, отсчитывая секунды, зажмурившись и вцепившись зубами в нижнюю губу. Свист — и острая, жгучая боль полоснула по ягодицам, заставив ее дернуться и прикусить губу до крови, чтобы не закричать. — Раз, — спокойно начал Николай. Второй удар лег чуть ниже, крест-накрест. Третий — наискосок. Светлана мычала, вжимаясь лицом в диван, но не проронила ни слезинки. Только пальцы судорожно комкали обивку, а тело ходило ходуном от напряжения. — Молчите? — в голосе Николая послышалось неподдельное удивление. — А вы крепче, чем кажетесь, госпожа поручик. Он размахнулся снова, но остановился. На белой коже уже вздулись багровые полосы, проступая алыми рубцами. Картина была… завораживающей: хрупкая женская спина, испещренная следами наказания, и сама женщина, добровольно склонившаяся под розги. — Довольно, — бросил он коротко, отбрасывая прутья в угол камина. Светлана не сразу смогла подняться и оперлась дрожащими руками о диван, пытаясь перевести дух. Горело все, словно она присела на раскаленную сковороду. Стыд жег сильнее ран. — Встаньте, — раздалось над ухом. Кое как выпрямившись, она протянула руку за рубашкой, чтобы прикрыться, но та, как назло, сползла на пол. Лицо Светланы было мокрым от слез, которые она все-таки не смогла сдержать до конца, но глаза смотрели с вызовом. Николай стоял рядом и протянул руку и, к ее ужасу, не грубо, а почти бережно, провел кончиками пальцев по краю горящего рубца. — Больно? — спросил он тихо, глядя не в глаза, а на то, как вздрагивает кожа от его прикосновения. Светлана перехватила его руку, останавливая. — Вам какое дело, ваше высочество? Наказание исполнено. Я свободна? Он усмехнулся, но руку не убрал, а напротив, накрыл ее ладонь своей. — Свободны? Нет. Но теперь я хотя бы знаю, кто вы на самом деле. И знаете… — он склонился к самому уху, — мне это даже интересно. Его дыхание коснулось щеки, и Светлана поняла: самое страшное наказание только начинается. Розги были лишь прелюдией. В наступившей тишине ее прерывистое дыхание звучало особенно отчетливо. Светлана замерла, чувствуя, как его пальцы все еще сжимают ее ладонь. Она не отстранилась — сил не осталось даже на это. Каждый удар розгой горел на коже, пульсировал болью, но сейчас к этому примешивалось что-то другое. То, отчего кровь приливала к щекам сильнее, чем от стыда. — Интересно? — переспросила она, и голос ее дрогнул, сорвавшись с намеченного твердого тона. — Вы уже удовлетворили свое любопытство, ваше высочество. И мое наказание. Чего еще? Она попыталась высвободить руку, но он не отпустил. Напротив, шагнул еще ближе, почти вплотную, и его ладонь легла ей на разгоряченную талию. — Наказание, — повторил Николай, и в его голосе послышалась усмешка, но глаза оставались серьезными, даже темными. — Вы думаете, несколько ударов прутьями — достойное наказание за обман длиною в годы? — он говорил почти ласково, каждое слово впивалось острее розог. Светлана сглотнула, чувствуя, как его пальцы чуть сжимаются на ее талии, поглаживая край рубашки. — Тогда чего вы хотите? — выдохнула она, поднимая на него глаза. В них блестели невысохшие слезы, но взгляд был ясным и дерзким. — Убить меня? Сослать? Вы и так уже отняли все. — Все? — он вдруг рассмеялся коротко и хрипло. — Голубушка моя, вы даже не представляете, сколько у вас есть того, что можно отнять. Или… подарить. Его рука скользнула выше, по ребрам, и Светлана перехватила ее, вцепившись в его запястье. — Не смейте, — прошептала она, но в этом шепоте не было прежней твердости. Слишком много всего обрушилось на нее сегодня. Слишком близко он стоял. Слишком сильно пахло от него одеколоном, слишком явственно чувствовалось тепло его тела. Николай не убрал руку и смотрел на нее сверху вниз, изучая каждую черточку ее лица — мокрые ресницы, прикушенную губу, дрожащие ноздри. — А если я хочу, — произнес он раздельно, — посмотреть, что вы прятали под этими бинтами? Не как великий князь на подчиненного, а просто как мужчина на женщину, которая всем лгала? Светлана замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Это… это не положено, — выдохнула она, но руки ее ослабли, выпуская его запястье. — Здесь я — закон, — напомнил он тихо. — И я говорю, что положено. Его пальцы легли на ее плечи, оглаживая тонкую кость, а потом медленно, невыносимо медленно, потянули вниз ткань. Светлана стояла, не в силах шевельнуться. Каждое его прикосновение отзывалось дрожью, которая расходилась от пальцев по всему телу, смешиваясь с пульсирующей болью от розог. Она понимала, что должна остановить это, закричать, вырваться, позвать на помощь. Но вместо этого смотрела, как его рука тянет второй конец ткани, и тот, больше никем не удерживаемый, мягко сползает вниз, открывая грудь. Воздух коснулся сосков, и они мгновенно затвердели. Светлана судорожно вздохнула, пытаясь прикрыться руками, но Николай мягко перехватил их, отводя в стороны. — Не надо, — сказал он почти нежно. — Дай посмотреть. Он смотрел долго, не отрываясь на ее грудь — небольшую, но ладную, с розовыми, набухшими от холода и волнения сосками, на тонкую талию. Светлана дрожала, не в силах унять эту дрожь. Стыд жег хуже розог, но сквозь него пробивалось нечто иное, от чего низ живота тянуло сладкой истомой. Николай, не говоря ни слова, провел пальцем по ее ключице, потом вниз, по ложбинке между грудей, очерчивая линию до самого пупка. Светлана закусила губу, чтобы не застонать. Его палец был горячим, шершавым, и каждое прикосновение оставляло след, который горел сильнее, чем любой рубец. — Вы удивительно красивая, — сказал он вдруг просто, буднично, как о погоде. — Зачем же вы надели мундир? — Чтобы заменить брата, — выдохнула она, не узнавая свой голос. — Чтобы быть нужной семье. Чтобы… — она запнулась, потому что его рука вдруг легла на ее грудь, согревая ладонью затвердевший сосок. — Чтобы что? — спросил он, чуть сжимая пальцы. Светлана выгнулась, не в силах сдержать стона. Голова ее запрокинулась, открывая длинную шею. Он тут же склонился и прижался губами к ямке у основания, где бешено пульсировала жилка. — Чтобы… не быть просто вещью, — прошептала она, цепляясь за его плечи, потому что ноги перестали держать. — И выбирать самой. Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то, отчего у нее перехватило дыхание. — И что же, — спросил он хрипло, — вы выбираете сейчас? Светлана смотрела на этого человека, который только что высек ее розгами, держал ее жизнь в своих руках, мог сослать, казнить, уничтожить. И сейчас смотрел на нее так, будто она была единственной женщиной в мире. — Я… не знаю, — она облизнула пересохшие губы. Он улыбнулся одними уголками губ. — Тогда позвольте мне выбрать за вас. И, не дожидаясь ответа, подхватил ее на руки. Светлана ахнула, инстинктивно обхватив его за шею, растерянно глядя в его лицо. Николай отнес ее к дивану, но не опустил, а сел сам, усадив ее к себе на колени. Светлана оказалась верхом на нем, чувствуя бедрами жесткую ткань его мундира и твердость мышц под ней. Его руки легли ей на талию, придерживая, а глаза снова впились в ее грудь, теперь так близко от его лица. — Ваше высочество… — выдохнула она, но он приложил палец к ее губам. — Здесь нет высочеств, — сказал он тихо. — Здесь только мужчина и женщина. Ты и я. И, не давая ей опомниться, он припал губами к ее груди. Светлана вскрикнула — не от боли, от ошеломляющего наслаждения. Его губы были горячими, язык — влажным и настойчивым. Он целовал ее грудь, сначала одну, потом другую, обводил соски языком, посасывал, покусывал, пока она не выгнулась дугой, вцепившись в его волосы. — Господи… — простонала она, чувствуя, как низ живота наливается жаром, как между ног становится влажно и горячо. — Что вы… что ты делаешь? Он поднял голову, и в его глазах горел темный огонь. — То, что хотел сделать с первой минуты, как увидел тебя без мундира, — ответил он хрипло. — То, что должен был сделать любой мужчина, обнаружив такую женщину. Его руки скользнули по ее спине, оглаживая, сжимая, спускаясь все ниже. Светлана вздрогнула, когда его пальцы коснулись рубцов, но он тут же смягчил прикосновения, почти поглаживая. — Больно? — спросил он, заглядывая в глаза. — Нет, — выдохнула она. — То есть… да. Но… не останавливайся. Усмехнувшись, он приподнял ее, уложил спиной на диван, навис сверху. Его мундир был расстегнут, рубашка сбилась, и Светлана видела его грудь — широкую, мускулистую, поросшую темными волосами. Она провела по ней руками, чувствуя жар его тела. Николай перехватил ее руки и завел ей за голову, прижимая к дивану. Наклонившись, он поцеловал ее — требовательно, глубоко, проникая языком в рот. Светлана застонала, отвечая, теряя последние остатки разума. Но когда его рука скользнула к ее бедрам, к застежке форменных брюк, она вдруг напряглась. Он почувствовал это — легкое сопротивление, дрожь, пробежавшую по ее телу. — Тише, — сказал он, отрываясь от ее губ. — Я сам. Светлана замерла, глядя, как он медленно, сосредоточенно расстегивает пуговицы на ее брюках. Каждое движение отдавалось в ней новой волной жара. Ткань ослабла, и его пальцы скользнули внутрь, оглаживая бедра, спуская брюки все ниже. Она приподняла бедра, помогая ему, и через мгновение осталась лишь в тонких кальсонах с кружевом. Николай замер, глядя на нее. В его взгляде смешались удивление, восхищение и голод. — Это тоже часть воинского устава? — усмехнулся он, чуть натягивая кружево и отпуская, чтобы оно щелкнуло по коже. Светлана вздрогнула, чувствуя, как горячая волна прокатывается по телу. Его пальцы играли с тканью, дразняще касаясь самого сокровенного, но не проникая внутрь. Ниже живота все горело, пульсировало, требовало. — Вы… ты нарочно? — выдохнула она, вцепившись в его плечи. — Нарочно, — согласился он, глядя ей в глаза с темной усмешкой. — Ты столько времени притворялась мужчиной. Теперь я хочу убедиться, что ты помнишь, как быть женщиной. Его палец скользнул под ткань — чуть-чуть, едва касаясь. Светлана ахнула, выгибаясь навстречу. Там было влажно, горячо, безумно. Она хотела его так, как никогда никого не хотела — до дрожи, до помутнения рассудка. — Пожалуйста, — прошептала она, не узнавая свой голос. — Пожалуйста — что? — он наклонился и прикусил мочку ее уха, одновременно чуть надавливая пальцем глубже. Светлана закричала бы, если могла, но вместо этого впилась ногтями в его спину. — Тебя, — выдохнула она. Николай поднял голову, его глаза потемнели до черноты. — Умница, — сказал он хрипло. — Правильный ответ. Он рывком сорвал с нее последнюю ткань, разведя ее бедра шире. Светлана зажмурилась в предвкушении, но вместо вторжения почувствовала, как его губы коснулись внутренней стороны бедра — там, где кожа особенно нежная, где боль от розог уже почти прошла, сменившись другим, более глубоким жаром. — Ваше высочество… — выдохнула она, не веря. Он поднял голову ровно настолько, чтобы ответить: — Я сказал: никаких высочеств. Просто смотри, как я хочу тебя. И прежде чем она успела возразить, он опустил голову ниже, и Светлана забыла, как дышать. Его язык нашел самое чувствительное место. Она вскрикнула, вцепившись в его волосы, не зная, то ли оттолкнуть, то ли прижать еще крепче. Николай целовал ее там так же требовательно, как целовал в губы — глубоко, умело, заставляя все тело петь. — Господи… — простонала она, запрокидывая голову. — Я… я не могу… — Можешь, — выдохнул он, не останавливаясь. — Со мной — все можешь. Его язык описывал круги, проникал внутрь, ласкал самый чувствительный бугорок, пока Светлана не почувствовала, что теряет связь с реальностью. Мир сузился до его губ, его языка, его рук, сжимающих ее бедра. Внизу живота нарастал жар, тугой узел закручивался все туже, требуя разрядки. — Я сейчас… — выдохнула она. — Пожалуйста, не останавливайся… Он не остановился. Напротив, усилил натиск, одновременно вводя в нее палец — сначала один, потом второй, растягивая, подготавливая. Светлана закричала — громко, не сдерживаясь, — когда оргазм накрыл ее с головой, рассыпая искры перед глазами. Она еще содрогалась, когда он поднялся над ней, расстегивая брюки. Светлана видела его возбуждение — внушительное, пугающе большое, и вместо страха почувствовала новую волну желания. — Ты как? — спросил он хрипло, останавливаясь на мгновение. — Продолжим? Вместо ответа она обхватила ногами его талию и притянула к себе. Николай вошел в нее медленно — настолько медленно, что Светлана чувствовала каждое мгновение этого вторжения. Его член раздвигал ее стенки, наполняя до предела, и когда он вошел полностью, оба замерли, проживая этот миг. — Боже… — выдохнул он, уткнувшись лбом в ее плечо. — Какая же ты… тесная… горячая… — Двигайся, пожалуйста… — попросила она, обхватывая его ногами крепче. Он начал двигаться — сначала медленно, раскачиваясь, входя глубоко и почти полностью выходя. Светлана стонала в такт каждому толчку, чувствуя, как наслаждение снова нарастает, смешиваясь с легкой болью от растяжения. — Быстрее, — выдохнула она. — Сильнее. Николай подчинился. Его толчки стали резче, глубже. Диван скрипел в такт, где-то на полу звякнула пуговица от мундира. Светлана вцепилась в его ягодицы, направляя, принимая, желая еще. — Смотри на меня, — приказал он, перехватывая ее подбородок. И она смотрела. В его потемневшие глаза, в искаженное страстью лицо, чувствуя, как внутри нарастает новый взрыв. — Я… — выдохнула она. — Сейчас… — Со мной, — выдохнул он, ускоряясь. Она закричала, сжимаясь вокруг него, и почти сразу почувствовала, как он дернулся внутри, изливаясь горячими толчками. Несколько мгновений они лежали неподвижно, тяжело дыша, сплетенные в единое целое. Светлана чувствовала, как бьется его сердце — так же бешено, как ее собственное. Как его дыхание обжигает шею. Как он все еще внутри, наполненный и тяжелый. Николай пошевелился первым. Он осторожно вышел из нее и лег рядом, притянув к себе. Светлана уткнулась носом в его плечо, чувствуя странную, нелогичную безопасность в руках человека, который час назад приказывал ее сечь. — Ты самая удивительная женщина, которую я встречал, — сказал он тихо, гладя ее по спине, осторожно обходя рубцы. Она хмыкнула в его плечо. — Вы многих женщин так… проверяете, ваше высочество? Он усмехнулся. — Ни одной. И если ты еще раз назовешь меня так в постели, я снова выпорю тебя. Светлана подняла голову и посмотрела на него. В его глазах плясали чертики. — А если я попрошу? — спросила она с дерзкой улыбкой. Николай Павлович вдруг громко расхохотался — искренне, удивленно, сбрасывая всю великокняжескую важность. — Господи, какая же ты… — он не договорил, вместо этого прижал ее крепче и поцеловал в макушку. — Лежи уже. Но Светлана не могла просто лежать. Боль от розог постепенно притуплялась, сменяясь ровным, тягучим жаром внизу живота. Его близость, его запах, его руки на ее коже — все это заставляло кровь бежать быстрее. Она повела бедром, потершись о его ногу, и почувствовала, как он напрягся. — Ты чего? — спросил он хрипловато. — Ничего, — невинно отозвалась она, проводя пальцем по его груди, вырисовывая замысловатые узоры на влажной коже. — Просто лежу. — Врешь, — он перехватил ее руку и поднес к губам, целуя кончики пальцев. — Я же вижу. — Что вы видите, ваше высочество? — она специально дразнила его этим титулом, чувствуя, как это заводит их обоих. Николай перекатился, нависая над ней, и посмотрел сверху вниз. Светлана тонула в его взгляде — темном, глубоком, с голодным блеском, от которого у нее перехватывало дыхание. — Я вижу женщину, которая хочет продолжения, — сказал он низко. — Я прав? Вместо ответа Светлана приподнялась и поцеловала его сама — в уголок губ, в щетинистую щеку, в ямочку над ключицей. Он шумно выдохнул, и его рука скользнула по ее бедру, снова оглаживая рубцы, но теперь это прикосновение отзывалось не болью, а сладкой истомой. — Осторожнее, — прошептала она. — Еще горит. — Знаю, — ответил он, но руку не убрал, наоборот, поглаживал нежнее, почти невесомо. — Но тебе ведь нравится. Это был не вопрос. И она не стала спорить. Он перевернул ее на живот, и Светлана замерла в ожидании, чувствуя его взгляд на спине. Потом его пальцы провели по позвоночнику, от шеи до самого копчика, и она вздрогнула, прогибаясь под этой лаской. — Красиво, — сказал он задумчиво. — Даже не верится, что это я оставил. — Гордитесь? — спросила она в подушку. — Скорее, завидую сам себе, — он наклонился и поцеловал каждый рубец по очереди, медленно, бережно, почти благоговейно. — Что могу смотреть на это и знать: ты моя. Светлана зажмурилась от этих слов. Они обжигали сильнее поцелуев. Моя. Она никогда не была ничьей. Ни в детстве, когда родители решали ее судьбу, ни в армии, где она была просто одним из многих, ни сейчас, когда ее тайна раскрылась. Но сейчас, в этот миг, ей хотелось быть его. — Докажи, — выдохнула она. Раздвинув ее ноги коленом, он вошел в нее сзади — медленно, глубже, чем в первый раз. Светлана ахнула, вцепившись в диван. Эта поза открывала его взгляду все — рубцы, изгиб спины, то, как он двигается в ней. Бесстыдно, порочно и невыносимо сладко. — Еще, — прошептала она. — Не останавливайся. Он не останавливался и ускорял темп, входя все глубже, все сильнее, пока она не закричала, содрогаясь в его руках. И только тогда позволил себе отпустить контроль, изливаясь с хриплым стоном. Потом они оба лежали в тишине, тяжело дыша. Светлана чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как его пальцы лениво гладят ее по плечу. В голове было пусто и легко, как никогда.

***

За дверью кабинета, там, где стояла стража, молодой гвардеец, тот самый, что приносил розги, покраснел до корней волос, услышав приглушенный женский смех, а следом — тихий, но отчетливый стон. Он переглянулся с напарником и деликатно кашлянул. — Долго нам еще тут стоять? — шепотом спросил он. Его немолодой напарник лишь усмехнулся в усы: — До вечера, парень. И запомни: ничего ты тут не слышал. Понял? — Так точно, — выдохнул гвардеец, вжимая голову в плечи. А в кабинете, на тесном диванчике, среди скомканных мундиров и сбившихся рубашек, двое забыли обо всем на свете. О войне, о бунтах, о долге и чести. Остались только жаркие поцелуи, сплетенные пальцы и шепот в тишине. — Как же ты все-таки пришла к такой жизни? — спросил Николай, глядя на спящую женщину, но она уже не слышала, утомленная ласками и убаюканная теплом его тела. Он улыбнулся, накрыл ее рубашкой и закрыл глаза.