Часть 3. Южное общество. Глава 1

Южные степи навевали на Сашу Пушкину серое уныние. Вся ее жизнь после блистательного Петербурга сжалась до тряски в карете, жесткой спинки сиденья и грустного созерцания обложки Байрона, которого она уже перечитала несколько раз. Чем дальше в Малороссию и под надзор, тем тяжелее становилось на душе. Иванка бы, конечно, посоветовала не грустить и непременно нашла бы что-то прекрасное в нынешней непростой ситуации, даже если бы та происходила не с Сашей, а с ней самой. Подруга умела находить свет там, где другие видели лишь мрак. А вот Пушкиной все сильнее хотелось разрыдаться — от бессилия, от обиды, от этой бесконечной пыльной дороги. Но она твердо знала: она не доставит такой радости ни одному жандарму из сети тайной полиции, которым велено вести за ней надзор. Ровно, как и того, что не отправится к месту прямого назначения. Будь она мужчиной, ее бы обязывала служба. А так можно свободно ездить по всем украинским землям, делать, что угодно — конечно, теперь в рамках разумного, — и быть уверенной, что никто ее не поймает. Или, по крайней мере, надеяться на это. — Барышня, — верная Дарья была снова с ней, и, как девушка разумная, наученная грамоте и счету, не могла не замечать подвоха. — А нас не заругают за то, что мы не едем к… тем господам? — Не заругают, — усмехнулась Пушкина, поправляя кружевной воротник. — Они там в Петербурге думают, что держат под контролем всю Россию. И пусть думают, их воля. — О Господи… — прижала руку к лицу Даша. — Барышня, это же все плохо кончиться может… Э-это ведь не обычные люди? — Да все будет нормально. Мы туда и обратно, и назад. Никто и не заметит нашего отсутствия, — махнула рукой Саша, стараясь придать голосу беспечности. — Давай лучше веселиться. Даша лишь покачала головой. Ей все равно придется следовать за барышней. Иначе ее госпожа может попасть в такую беду, из которой и сама-то не выберется, и Дашу за собой потянет. — Вот это настрой! Все будет хорошо, — а госпожа Пушкина, вопреки всем обстоятельствам, и не подавала признаков отчаяния от ситуации, ни печали и скорби по оставленному Петербургу и родным. Улыбнувшись собственной беззаботности, Саша снова уставилась в окно. Степь была однообразна, но в ней чувствовалась какая-то дикая, первобытная мощь. Скучно? Возможно. Но взгляд упал на книгу, мысли сами собой вернулись в столицу и некстати коснулись одной дуэли. Хоть госпожа Рылеева и вызвала ее полтора года назад, воспоминания казались более свежими, чем лицейские годы. И девушка, убаюканная мерным стуком колес, погрузилась в них с головой. …Зимний Петербург тогда искрился колким снегом, а в воздухе пахло порохом. Дуэль была странной — стрелялись не из-за мужчины, а из-за спора о судьбах отечества. Литератор Ксения, выступавшая под именем Кондратия Рылеева, доказывала, что конституция — это спасение, а Саша, смеясь ей в лицо, утверждала, что свобода не живет на бумаге, прописанной канцеляристами. — Вы, Пушкина, витаете в облаках! — воскликнула Рылеева, целясь из пистолета дрожащей рукой. — Реформы нужны здесь и сейчас! — Сударыни, нельзя ли… — попытался вмешаться робкий секундант, молодой чиновник, которого, кажется, звали Комаровским. Он стоял в стороне, кутаясь в шинель, и, кажется, жалел, что согласился на эту авантюру. — НЕЛЬЗЯ! — хором выкрикнули обе дуэлянтки. Между неловким смехом и гордым молчанием они выбрали последнее. Выстрел Рылеевой ушел в сугроб. Саша выстрелила в воздух. Дуэль закончилась примирением и горькими слезами обеих. А теперь Рылеева, наверное, сидит в столице и пишет новые стихи о свободе, пока Саша трясется в карете по пыльному тракту. Но никаких последствий тогда не случилось — и слава богу. Тряхнув кудрями, чтобы отогнать наваждение, Саша отложила Байрона и высунулась в окошко. Ветер ударил в лицо, пахнущий полынью и чабрецом. Степь жила своей жизнью: где-то в высокой траве стрекотали кузнечики, парящий в вышине орел высматривал добычу, а на горизонте колыхалось марево. — Даша, — позвала она, все еще не отрываясь от окна. — А ведь в этом есть своя дикая красота. Посмотри, как здесь просторно да вольно! Поправив платок на голове, который носила, несмотря на духоту, Дарья с сомнением покосилась на бескрайние просторы. — Воля-то волей, барышня, — вздохнула она, — да только тут так пусто, что аж жутко. Ни души кругом. Разбойники, небось, тут так и шныряют. Или, того хуже, беглые каторжники. — Да ладно тебе, все будет хорошо. Нет тут никаких разбойников, — махнула рукой Пушкина, хотя в душе сама не была до конца уверена. Даша лишь покачала головой, мысленно удивляясь вольнодумству своей барышни. «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало» — как говорили ей бабушка с дедушкой, когда Даша росла в Михайловском. Что же, в случае с поэтессой, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы погромов не устраивала и власть не тревожила. А от тех, кого они сбежали, им еще достанется. Но когда ее барышня слушала хоть кого-нибудь в своей жизни? — Как скажете, барышня, — смирилась Дарья. Разбойников и правда не было, да и боялась Саша не их. Жандармы куда опаснее — эти судари действуют по закону, со всеми его привилегиями, и от них не откупишься парой ласковых слов или шуткой. К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая степь в густые медовые и багряные тона, карета въехала в небольшое село. Саша распорядилась остановиться у крайней хаты с покосившимся плетнем и подсолнухами, которые уже поникли тяжелыми головами. — Здесь заночуем, — объявила она, спрыгивая на землю и разминая затекшие ноги. — В город до темноты не поспеть, да и мы не торопимся. Пожилые хозяева, увидев у своего порога барышню из самой столицы, всполошились. Засуетились, заохали, выставили на стол крынку парного молока, краюху черного хлеба и сало, от которого исходил такой густой дух чеснока и паприки, что у Даши защипало в носу. Саша же с живым интересом разглядывала убранство: чисто выбеленные стены, украшенные вышитыми рушниками с алыми петухами, в углу — тусклый огонек лампады перед темным ликом святого, пахнущий лампадным маслом и сушеными травами. — Отчего ж вы, барышня, одни-то путешествуете? — спросила хозяйка, промокая кончиком платка вспотевший лоб. — Не ровен час, лихой человек нападет. Тут у нас, сказывают, за курганом цыгане табором встали. Совсем недавно появились. Даша, услышав про цыган, набожно перекрестилась и бросила на Сашу умоляющий взгляд: мол, не вздумайте, барышня, туда и нос совать, одни неприятности от этих людей — и коней уведут, и сглазить могут. Но Саша, пропустив предостережение мимо ушей, засветилась любопытством, словно дитя, увидевшее заморскую игрушку: — Цыгане? Это же чудесно! Даша, слышишь? Песни, пляски, костер в ночи! Не то что наше петербургское сидение по гостиным. — Барышня, Христом-богом молю, — зашептала Дарья, когда они остались одни в отведенной им горнице. Даша тут же принялась разбирать постель, взбивая жесткие подушки. — Они же коней воруют, да и людей, говорят, портят. В глаза поглядят — и все, пропала твоя душенька. Или, чего доброго, уведут за собой — и поминай как звали. — Ох, Даша, какая же ты еще темная, — рассмеялась Саша, расстегивая дорожное платье и с облегчением выдыхая, когда корсет ослаб. — Не портят они, а гадают. И поют чудесно. Я в Петербурге один раз слышала, как цыганский хор поет — у меня мурашки по коже побежали, а на глазах слезы выступили. Вот это истинная страсть! Это тебе не салонные романсы под клавесин. Даша снова глубоко вздохнула, но спорить не решилась. — Барышня, я волнуюсь, чтобы вас не похитили. Вы же в самую гущу полезете, а потом мы вас нигде не сыщем. — Да все будет хорошо. Весело же будет, — беззаботно отозвалась Пушкина. Правда, в прошлый раз эта фраза привела барышню как раз в эти места, подумала Дарья. И чем тогда закончилось? Ссылкой. А теперь она сама, по доброй воле, от этого места норовит сбежать, да еще и шашни с цыганами затевает. — Может, все-таки отсидимся здесь, а на рассвете двинемся дальше, — робко предложила Даша. Она даже не стала упоминать, что за ними, наверняка, уже выслали погоню. Но об этом она решила сказать позже, когда барышня будет в более благостном расположении духа. — Нам надо развеяться, — отрезала Саша. — Песни и пляски нам на пользу пойдут. Гадалка, может, тебе жениха нагадает. — Барышня, какой жених? — всплеснула руками Дарья. — Вас сначала бы до места доставить в целости. — Как это — какой? — искренне изумилась Саша. — Статный и красивый. Ты, конечно, крепостная, Дарья, но и я могу папеньку уломать, если появится кто на примете. Болтать я хорошо умею, — она потянулась за гребнем, потому что только Саша умела распутывать собственные непослушные кудри, — но пока, — обвела задумчивым взглядом горницу, — мы тут. Отдыхаем от столичной суеты и радуемся жизни. Хотя, если честно, жизни радовалась сейчас в основном она одна, а на плечах Дарьи по-прежнему лежали все дела и заботы: и за пожитками присмотреть, и за хозяйкой углядеть. — Завтра чуть свет поедем дальше, — уже серьезнее добавила Саша. — Нельзя, чтобы нас поймали. Будем кататься по Малороссии, сколько придется. И снова от Дарьи послышался тяжелый вздох. — Барышня, ну может, все же не стоит? Вернемся на маршрут или поедем прямо? — в который раз попыталась вразумить Пушкину крепостная. — А вдруг вас украдут или порчу наведут? Или обет безбрачия? Как вы тогда свое счастье искать будете? — Счастье мое осталось в Петербурге, — вздохнула Александра, укладываясь в постель и натягивая тонкое одеяло до самого подбородка. — Можно сказать, тайная полиция меня и украла, и обет безбрачия мне устроила. Никто не захочет в жены бунтовщицу… но это уже лирика, поздно о таком сокрушаться. О цыганах еще подумаем, а вот завтра можно искупаться в Днепре. И она мечтательно улыбнулась, представив, как будет славно окунуться в прохладные воды знаменитой реки. Это хоть немного смоет с нее пыль петербургских обид. — Может, не стоит. Не думаю, что это будет хорошей идеей, — запричитала Дарья, перебирая четки. — К тому же вода наверняка еще студеная. Течение там сильное, вас может унести, барышня. Не унесет, так застудитесь или заболеете. Может, все же отправимся прямо в путь? — Посмотрим, — уклончиво ответила Саша и отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Устроившись на кровати, она еще долго ворочалась. Сквозь тонкую занавеску пробивался лунный свет, вырисовывая на полу причудливые узоры, похожие на кружева. Где-то далеко за селом слышался тоскливый собачий лай, да из-за печи доносилось мерное, спокойное дыхание Дарьи, которая, утомившись за день, уснула быстрее, чем ее госпожа. Саша Пушкина думала о завтрашнем дне. Она никогда не видела Днепр по-настоящему. В Петербурге была красивая Нева, но она, как казалось Саше, была словно чиновник в мундире: скованная гранитом набережных, чопорная и надменная. А здесь, как говорили, река вольна и широка. По ночам над ней стелется туман, а вода темна и глубока. Ей хотелось узнать эту реку, прикоснуться к ней. Поэтому сама судьба велела ей искупаться на рассвете. С этой мыслью Саша и провалилась в сон — крепкий и без сновидений, как и полагается спать после долгого утомительного пути.

***

Утро наступало внезапно. Еще минуту назад было серо и сумрачно, и вдруг горизонт полыхнул алым, и первый луч солнца пронзил темноту, словно золотая спица, прошивающая бархат. Саша открыла глаза мгновенно, будто кто-то толкнул ее в плечо. В горнице было тихо. Даша спала, подложив ладонь под щеку, и даже во сне вид у нее был озабоченный — наверное, и тут продолжала переживать за свою госпожу. Стараясь не скрипеть половицами, Саша быстро оделась, накинула легкий плащ и на цыпочках выскользнула за дверь. Как сладок был утренний прохладный воздух! Он пах речной свежестью, мокрой травой и чем-то неуловимо родным, от чего щемило сердце. До Днепра пришлось идти через все село. Ставни в хатах были еще закрыты, только кое-где начинал виться первый дымок из труб, обещая скорый завтрак. Где-то лениво гавкнула собака, но, учуяв знакомого человека, долго серчать не стала. Тропинка вывела к обрыву, и Саша ахнула. Перед ней открылся весь Днепр — от края и до края. Он не тек, а дышал! Могучая, широкая река, подернутая легкой рябью, переливалась розовым и золотым в лучах восходящего солнца. На том берегу, таком далеком, что казался просто синей полоской на горизонте, уже просыпался лес, а над водой, низко стелился молочный туман, цеплялся за прибрежные кусты и медленно таял на глазах. — Красота-то какая… — прошептала Пушкина, чувствуя, как к горлу подступает комок восторга. Здесь, в этой вольной степи, у этой могучей реки, ее петербургские обиды казались такими мелкими и далекими. Скинув одежду и оставшись в одной длинной нижней сорочке, она сначала робко потрогала воду ногой. Дарья была права — вода оказалась прохладной, даже студеной. Но именно этот холод обжег ступни, прогнал остатки сна и придал решимости. — Была не была! — шепнула Саша самой себе и, зажмурившись, смело вошла в воду. Река приняла ее сразу, плавно и властно. Холод на миг перехватил дыхание, но к нему быстро привыкаешь. Саша поплыла, чувствуя, как тело наливается бодростью, а сердце колотится где-то в горле от восторга и сладкого, сумасшедшего чувства свободы. Она запрокинула голову, глядя в небо, где догорали последние звезды, и рассмеялась — звонко, радостно, беззаботно. Смех разнесся над водой и пропал где-то в прибрежных камышах, вспугнув сонную утку. — Барышня! Барышня! — донесся с берега отчаянный крик Дарьи. Она бегала по берегу, размахивая руками, и ее голос дрожал от страха. — Госпожа! Вернитесь сейчас же! Пушкина на секунду отвлеклась на крик, чуть не захлебнулась, но все же решила не испытывать судьбу и покорно поплыла обратно.

***

— Барышня, я же говорила, — укоризненно сказала Даша, стоя около кровати, на которой, закутавшись в несколько одеял, теперь лежала Пушкина. Вид у той был нездоровый: лоб раскраснелся, щеки горели лихорадочным румянцем, а из груди то и дело вырывался надрывный кашель. — Зато искупалась в Днепре, — прошептала Александра Сергеевна сквозь кашель, но в ее глазах, несмотря на недомогание, все еще горел тот самый озорной огонек. Даша только тяжело вздохнула и принялась укутывать госпожу еще и пледом, мысленно проклиная эту авантюру. Теперь вместо цыган и веселых прогулок их ждали, похоже, вынужденная остановка в глухой деревне, горячее питье и молитвы о том, чтобы барышня не свалилась в горячке. И кто бы мог подумать, что ссыльная поэтесса, пережившая несколько дуэлей и полицейский надзор, окажется такой безрассудной?