Глава 2

Дни шли один за другим. Александре Пушкиной лучше не становилось, даже несмотря на растущее тепло. Жар не поднимался, но к общему недомоганию присоединился сухой кашель, а сил на выздоровление не было. Болезнь текла ровно, не усугубляясь, но и не давая никаких надежд. — Барышня, барышня… — качала головой Даша, подавая госпоже лекарства. — Пустое, — слабо улыбалась Саша, утирая со лба пот. — Вот с цыганами не встретились — вот что печально. — Нет, она чуть не утопла и захворала, а все о цыганах думает! — Даша испуганно перекрестилась. — Что ваши батюшка с матушкой скажут? — Что Господь меня покарал, а они добавят, — Саша вяло отмахнулась. — Пустое все это. Почитай мне лучше вслух. — Чего вы желаете услышать, барышня? Стихотворений или собственных рассказов? — спросила Дарья, волнуюсь за состояние Пушкиной. — Может вы попробуйте отдохнуть в тишине или хотя бы поспать? Дарья понимала, как только слухи о болезни барышни дойдут до ее батюшки или кого-нибудь из жандармов, ни ей ни ее барышне не поздоровится. Что же, им оставалось только ждать, пока их найдут жандармы или уехать раньше. — И я думаю, что цыгане - это сейчас последнее, что вам нужно, надо отдыхать и пить больше воды. — произнесла Даша. — Ладно, шут с ними, с цыганами, — Пушкина закрыла глаза. — Ах да, почитай-ка мне Байрона, — прошептала еле слышно. Беспамятство подступило совсем близко, когда где-то недалеко скрипнула дверь, раздались чужие голоса и шаги, стало ясно, что пришли гости. Не к крестьянам, что их приютили, а к ним самим. Жандармы? Нет, они топают тяжелыми сапогами, а эти люди ступали чуть слышно и говорили с хозяевами ласково. А кому еще нужны ссыльная поэтесса со служанкой? Саша вздохнула и вытерла со лба пот. — Но сначала выйди, посмотри… Вдруг по наши души… Дарья тихонько встала со стула и подошла к двери, аккуратно приоткрыв ее, она увидела знакомые глазу мундиры и быстренько закрыла дверь. — Барышня, это по нашу душу. Жандармы. — повернувшись к Пушкиной произнесла она. — Но думаю вас все равно оставят здесь, пока не выздоровите, так как это неразумно и нечелочески перевозить вас в таком состоянии. Пушкина лишь усмехнулась на слова служанки. Им все равно, в каком она состоянии, ее надо доставить на место ссылки и все. Никто не будет спрашивать ее мнения. — Как они только узнали-то… — пробормотала чуть слышно. И вслушалась в голоса, доносящиеся из-за двери. Жара из окон, горячка и бред, притупляли восприятие действительности, но точно не слух, и она отчетливо расслышала возглас молодого человека, который раньше не слышала: — О, отец! Молодая девушка страдает от болезни! Нам стоит проявить милосердие и взять ее с собой, иначе красавица сгинет. — Николай, послушайте… — Умоляю… — Ладно, — судя по всему, отец говорившего не имел намерений надолго здесь задерживаться. — Ступайте к ней и объявите сию дивную весть. Только ее репутация… Дальше Саша не слышала — провалилась в забытье. — Барышня! — тут же подскочила к Пушкиной Дарья. Она поправила одеяло и приложила тыльной стороной руку ко лбу госпожи. Около двери раздались шаги, Даша схватила подсвечник, чтобы если что защитить честь барышни. Дверь приоткрылась, в щелку между дверью и стеной просунулась голова. — Можно войти? — спросил мужчина. — Вас, видимо, этикету не учат и никогда не говорили, что входить в комнату к даме и тем более, когда она не в состоянии ответить нельзя. — Даша не знала откуда у нее взялась такая решимость, но сейчас она твердо отстаивала свою барышню. Саша слабо зашевелилась. — Чего хотят эти господа?.. Если жандармы, скажи им, что я не в состоянии куда-то ехать, им придется нести меня в паланкине, как это любят в Китае… — слова давались девушке с трудом, но она слабо улыбалась. Молодой мужчина вздохнул и поманил Дарью в коридор, чтобы не тревожить больную — это Саша прекрасно видела, прежде чем закрыть глаза. — Вы верно приняли нас за разбойников или еще каких-то лиходеев, — Николай Раевский принял аккуратно одетую Дашу за компаньонку или даже за подругу Александры, но никак не за крепостную. — Позвольте вас переубедить — мы дворяне, проезжали мимо и услышали слух о девушке, которая захворала на днях. Хозяева дома говорят, что состояние очень тяжелое, Александре Сергеевне нужны врачи. — Да, нужны, но с чего бы мне верить вам, что вы не разбойники или чего хотите от барышни? — спросила Дарья, чуть приоткрывая дверь в комнату, чтобы Пушкина смогла слушать их разговор. — Хорошо, допустим, вы действительно дворяне, но чего бы вам помогать, барышне? Небось что-то недоброе затеяли. Позади Дарьи раздались нетвердые шаги. Придерживаясь за стену, Александра вышла из комнаты — минуту назад она невероятным усилием встал с кровати. Лицо горело, перед глазами все плыло, а в висках грохотала кровь. — Исключительно из добрых побуждений порядочного человека, — объяснил Николай, и перевел взгляд на растрепанную поэтессу. — Александра Сергеевна, рад вас видеть. Позвольте представиться, Николай Раевский. — Я неприглядно выгляжу, — поэтесса попыталась улыбнуться, а потом стала заваливаться набок. — Но это ладно… — чудовищным усилием воли выровняла сознание, взгляд на миг приобрел осмысленность. — Я кое-что слышала. Да, буду признательна вам за помощь, иначе нам… нас… — она в последний момент вспомнила, что лучше о своем ссыльном положении лишний раз не упоминать, и начала заваливаться в сторону. — Барышня! — тут же бросила к поэтессе Дарья. — Вам нельзя вставать, вам надо лежать и отдыхать. Зачем же вы себя так мучаете? Даша с трудом потянула Пушкину к кровати. — Может вам нужна помощь? — спросил Николай, наблюдая за стараниями крепостной. — Только потяните руки не туда, и их у вас больше не будет, — пригрозила Дарья и подозвала Раевского ближе, чтобы он поднял поэтессу и переложить ее на кровать. Подивившись серьезности девушки, Николай не стал спорить, и очень скоро Сашу вернули на кровать. После этого молодой человек выглянул из комнаты, сказал отцу пару слов на французском и вернулся. — Вы ведь компаньонка Александры Сергеевны? — спросил он спокойно. — Как к вам обращаться? Наслышан, что Александра Сергеевна вынужденно ездит по Малороссии и, — он замялся, подбирая слово, — путешествует. Поэтому могу предложить ей кров, пока госпожа Пушкина не поправится и не окрепнет. Как видите, она согласна, стало быть, ждем, пока придет в себя. — Я хочу услышать это от барышни, согласна она или нет. Ведь чуть ранее она говорила в бреду. — сказала Дарья, грозно смотря на мужчину, а потом вдруг осеклась, она, крепостная, угрожала дворянину и чуть не огрела его подсвечником. — Я Дарья, и вовсе не компаньонка барышни, а ее крепостная, но защитить честь госпожи — это тоже моя работа. Если вы все же потянете руки не туда, лишитесь их. Если вы думаете, что я, крестьянка, этого не смогу ошибаетесь. Взгляд Николая дрогнул — не от страха, а от неожиданной решимости, с которой эта простая девушка говорила о чести. Он чуть склонил голову, признавая ее право на такие слова. — Дарья, я запомню. И обещаю: ни я, ни мои люди не позволим себе ничего, что могло бы оскорбить Александру Сергеевну, — сказал он тихо и твердо. — Вы преданы ей, и это достойно уважения Даша не ответила, лишь плотнее сжала подсвечник, но уже не столько для защиты, сколько от волнения. Ей редко приходилось слышать такое от господ — тем более от незнакомых. В комнате послышался слабый вздох. Саша приоткрыла глаза, мутные, но с искоркой прежней живости. — Дарья… не пугай их совсем, — прошептала она с усмешкой. — А то останемся без лекарей. — Барышня, вы как? — Даша мигом оказалась у кровати, поправляя подушку. — Жива, — выдохнула Пушкина. — Хотя, по ощущениям, меня переехала карета. Николай шагнул ближе, но не входя в комнату, остановился на пороге. — Александра Сергеевна, если позволите, мы задержимся здесь до утра. Мой отец уже отправил человека за уездным лекарем. А завтра решим, как лучше поступить, чтобы не навредить вашему здоровью. — Решим? — Саша приподняла бровь, и в этом движении вдруг проступила та самая Пушкина, которую боялись жандармы и любили читатели. — Вы так уверены, что я соглашусь на вашу волю? — Я уверен, что вы слишком умны, чтобы умирать в чужой избе из одного упрямства, — спокойно ответил Раевский. Повисла тишина. Даша замерла, не зная, бранить ли гостя за дерзость или восхититься им. А Саша вдруг слабо, но искренне рассмеялась. — Ай да Николай… — прошептала она. — Ладно. Остаюсь. Но если я умру — стихи не дам. — Не дадите, — легко согласился Раевский и, поклонившись, вышел в коридор. Даша опустилась на стул, выронила наконец подсвечник и прижала ладони к лицу. — Господи, барышня… Что за люди… — Не знаю, — еле слышно отозвалась Пушкина, уже проваливаясь в сон. — Но, кажется, интересные. За тонкой стеной слышались приглушенные голоса — отец и сын Раевские о чем-то спорили, переходя с французского на русский и обратно. Хозяева дома засуетились с самоваром. Где-то за окнами начинала брезжить заря, и первые петухи еще не решались подать голос — будто ждали, чем обернется эта странная ночь. Александра спала, и впервые за много дней ее лицо не было бледным как полотно — на щеках проступил слабый, неровный румянец. То ли жар возвращался, то ли сама жизнь отогревала ее изнутри. К утру жар спал, но не до конца — Саша металась в полусне, иногда открывая глаза и никого не узнавая. Лекарь, привезенный Раевскими из соседнего уезда, покачал головой, велел поить больную отваром из липового цвета и сказал, что везти ее можно, только если укутать в три одеяла и не трясти на ухабах. — Это невозможно, — сухо заметил старший Раевский, бросив взгляд на кибитку. — Дороги здесь хуже, чем в Сибири. — Значит, поедем медленно и осторожно, — ответил Николай. Дарья хотела было возразить, но посмотрела на барышню — та лежала с закрытыми глазами, губы ее шевелились, будто читала стихи про себя. Вдруг Саша отчетливо произнесла: — Едем. Не хочу здесь помирать. Николай распорядился, чтобы в карету положили все подушки, какие нашлись в доме, настелили сена, а поверх — тулупы. Сашу перенесли бережно, как ребенка. Она не открывала глаз, но когда ее укладывали, слабо сжала пальцы Даши и прошептала: — Не отходи. — Ни за что, барышня, — ответила Даша, сама едва держась на ногах от усталости и тревоги. Карета тронулась на рассвете. Сперва ехали шагом, огибая рытвины и лужи. Старший Раевский ворчал, что они потеряют целый день, но не торопил. Николай сидел верхом рядом с дверцей, иногда заглядывал внутрь — проверить, жива ли еще ссыльная поэтесса. Дарья отмахивалась от него, как от назойливой мухи, но в глубине души была благодарна: ни один ухаб, ни один толчок не оставались без его команды кучеру «тише, ради Бога». Дорога тянулась долго. Саша несколько раз приходила в себя, просила пить, смотрела на проплывающие за окном поля и леса и снова проваливалась в тяжелый, тревожный сон. Однажды она вдруг громко и отчетливо сказала: — А цыгане-то все-таки красиво поют. Даша перекрестилась и заплакала — от страха, жалости, непонятной радости, что барышня еще бредит, а значит, жива. К вечеру показались огни. Сначала редкие, потом гуще — это был городок, куда направлялись Раевские. Николай пришпорил коня, подскакал к карете и постучал в окошко. — Дарья, скажите Александре Сергеевне: мы почти на месте. Там дом, тепло, лекарь и тишина. Пусть держится еще немного. — Она держится, — глухо ответила Даша. — Такие, как она, держатся до последнего. Карета въехала в усадьбу, когда уже совсем стемнело. Ворота были распахнуты, на крыльце горели свечи — слуги выбежали с фонарями, помогая выносить больную. Сашу внесли в дом, положили в мягкую, чистую постель, укрыли пуховым одеялом. Она открыла глаза — впервые за долгие часы ясный, осмысленный взгляд. — Где я? — спросила тихо. — В безопасности, — ответил Николай из-за двери, не входя, помня обещание, данное Даше. — Отдыхайте, Александра Сергеевна. Все в порядке. Саша слабо улыбнулась, повернула голову к окну. За стеклами мерцали первые звезды, где-то лаяла собака, пахло сухими травами и покоем. — Хорошо здесь, — прошептала она. — Даш, ты слышишь? Не похоже на ссылку. — Слышу, барышня, — Дарья сидела рядом, держала ее руку и уже не плакала, а только смотрела, как уходит жар, как возвращается к жизни то, что еще вчера казалось навсегда угасшим. — Слышу. И слава Богу. Саша заснула спокойно, и впервые за много ночей ее не мучили ни кошмары, ни жандармы, ни цыганские песни. Только ровное дыхание, тепло свечей, и чужая, но надежная крыша над головой. Даша перекрестилась на икону в углу и тихо выдохнула: — Ну вот и все, барышня. Приехали.