Глава 3

Дни в усадьбе Раевских текли неспешно, словно мед по ложке. Саша Пушкина поправлялась — сначала медленно, с капризами и слабостью, а потом вдруг, будто сама весна вошла к ней в кровь. Перестал мучить кашель, жар ушел окончательно, оставив после себя лишь бледность и новую, незнакомую прежде прозрачность черт лица. — Вы хорошеете, Александра Сергеевна, — заметил как-то Николай Раевский, застав ее в саду. Саша сидела на скамье под старым кленом, закутанная в платок, и что-то быстро писала карандашом на клочке бумаги. — Это не я хорошею, — усмехнулась она, не поднимая глаз, — а ваши груши и утренние прогулки творят чудеса. А я все та же насмешливая поэтесса. Николай хотел ответить, но в конце аллеи послышался конский топот, затем — звонкий, низковатый голос. — Доброе утро хозяевам! Саша подняла голову. По дорожке к ним шла — нет, не шла, шагала молодая женщина в военной форме. Черные волосы были коротко острижены, лицо — решительным, с красивыми чертами. Она держалась сдержанно, но в каждом движении сквозило неуловимой женственностью. — Сергей Иванович! — удивился Николай. — Какими судьбами? — Провидением мироздания, не иначе, — та, кто притворялась мужчиной, остановилась перед Сашей, окинула ее быстрым и теплым взглядом. — Здравствуйте, Пушкина. Я думала, вы выше ростом. — А я думала… — Саша чуть было не брякнула «в Чернигове женщины носят сарафаны», но сдержалась в последней момент. Эта женщина скрывала свою тайну за семью замками, как Иванка, и имела на это все основания. — Думала, что здесь в войсках все так же строго, как в Петербурге. Светлана негромко рассмеялась. — Оставлю вас, — скромно улыбнулся Николай и удалился. Некоторое время обе молча смотрели ему вслед, затем Светлана поймала на себе цепкий, оценивающий взгляд Пушкиной, и вздохнула. — Что, так плохо скрываюсь? — Наоборот, скверно таитесь, — сообщила Александра. — Вам когда-нибудь говорили, что вы очень красивая? — Муравьева-Апостол, — коротко и по-военному представилась та. — Надеюсь, не будете читать мне нотации о женской одежде? — Куда мне! — воскликнула Саша, оглядев свой костюм. — Я как раз обожаю вам подобных. Вы служите? В войсках? Неужели не узнали? — Узнали, — присев рядом, Светлана положила шпагу на колени, и на ее лицо неуловимо легла тень. — Служу давно. После Петербурга, — подавила она горестный вздох, — здесь поэтов можно по пальцам пересчитать. Читала ваши стихи — чудны! Вы умеете думать, но таких как вы родина не любит. — И таких как вы, — подытожила Пушкина. — Да… Они обе помолчали некоторое время, наблюдая за очаровательно пригожей погодой и наслаждаясь прелестью летнего утра. — Так вы ко мне? — лениво поинтересовалась Саша. — Или к Раевским? — К вам, — улыбнулась Светлана. — Но помните, что мою тайну знают всего несколько человек, не считая мою семью. — Конечно, — поэтесса с готовностью кивнула и приложила ладонь к груди. — Мне лестно ваше доверие, готова его оправдать.

***

Через три дня, когда Саша уже могла ходить без чужой помощи, Светлана пригласила ее к ужину в соседнее имение. Николай нахмурился, но возражать не стал — только попросил Дашу присматривать за барышней в оба. — И чтоб без шалостей, — добавил он строго, глядя на Сашу. — Я сама невинность, — пожала плечами та. — К тому же, если я умру от любопытства в этой гостиной, вам же будет совестно. Дом в усадьбе оказался небогатым, но крепким. В зале горели свечи, пахло воском и сухими травами. У камина стоял молодой мужчина, с умным и серьезным лицом, одетый в распахнутый мундир. Когда Саша вошла, он обернулся и посмотрел на нее так, будто уже знал все ее стихи наизусть и теперь сверял автора с оригиналом. — Павел Иванович Пестель, — представила Светлана. — Мой… как бы это сказать… единомышленник. — Сообщник, — поправил Пестель без улыбки, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Это звучит честнее. Александра Сергеевна, наслышан о вашей болезни, о вашей ссылке… и о вашем языке. Говорят, вы пишете так, что в Петербурге чиновнки седеют. — Если бы только седели, — ответила Саша, садясь к столу. — Они бы еще и заикались, если б я печатала все, что думаю. Пестель впервые усмехнулся. — А что вы думаете о власти? — спросил он прямо, без вступленй. — Что она пахнет молью и кровью, — Саша взяла бокал. — Но я всего лишь поэтесса, господин Пестель. Что с меня взять? — С вас, — медленно сказал он, — можно взять многое. Слово — прекрасное оружие, и вы им владеете лучше, чем иные генералы — шпагами. Светлана молчала, но смотрела на Сашу с напряженным вниманием, казалось, ожидая то ли признания, то ли отказа. — Южное общество, — произнесла она негромко. — Вы слышали о нем, Пушкина? — Слышала, — Саша отставила бокал. — И знаю, что за такие беседы можно поплатиться головой. — За слова только ссылают, о чем вам известно не понаслышке, — жестко сказал Пестель. — Но они становятся делом, это вопрос времени. — И что вы мне предлагаете? — Саша перевела взгляд с одного на другую. — Написать манифест или сочинить гимн заговорщиков? — Предлагаем вам место, — тихо сказала Светлана, — среди тех, кто видит эту страну иначе. Будьте нашим голосом! Без него бессильна даже самая мощная армия. Саша долго молчала. За окном кричал филин, где-то в саду шелестели листья. Даша, оставленная в коридоре, наверняка уже извелась от тревоги. — Я в ссылке, — напомнила Пушкина, — и за мной следят. Сейчас я скрываюсь от надзора, но мое выдворение под присмотр одного господина, вопрос времени. Вы предлагаете мне вступить в тайное общество, когда над душой стоят жандармы? Походит на безумие. — Верно, — согласился Пестель, — но официального запрета вступать в общества пока не наложили. Подумайте об этом в ближайшие дни. Он поднялся, коротко поклонился и вышел. В комнате остались только мерцание свечей, тишина и запах приближающейся грозы. Светлана взяла Сашу за руку. Ладонь у нее была твердая, в мозолях — не дворянская, не женская. — Я знаю, каково это, — сказала она, — быть не тем человеком, каким тебя видят. Носить мундир вместо платья и молчать, когда хочется плакать, потому что прихоти — это роскошь. Вы — не одна, Пушкина, знайте это. Саша посмотрела на нее, и впервые за долгое время не нашлась с остротой. — Вы опасная женщина, Светлана Муравьева-Апостол. — Я опасный офицер, — поправила та, усмехнувшись. — Но для вас — просто Светлана.

***

Вернулись они уже под утро. Даша хотела было прочесть барышне дюжину нотаций, но, увидев ее лицо — задумчивое, спокойное, с незнакомым прежде блеском в глазах — осеклась. — Барышня… вы что, влюбились? — Нет, — Саша скинула плащ и села на кровать. — Хуже. Мне предложили заговор. — Да вы что, барышня? — ахнула служанка. — Нешто по кандалам соскучились?! — Там не было кандалов… — А какая ж разница?! — Дарья всплеснула руками. — Решетки эти окаянные, холод и пауки на стенах. Вы ж сами сказывали! — Ладно, не шуми, — Саша слабо улыбнулась. В окно стучал ветер. Где-то далеко, на юге, собиралась гроза — не только над степями, но и над всей Россией. А в маленькой комнатке усадьбы Раевских поэтесса, сосланная за вольнодумство, сжимала в пальцах перо и думала о том, что, возможно, стихи — это еще не все. — Даша, — сказала она тихо, — дай бумагу. — Сейчас, барышня. И свечи горели долго-долго, пока за окнами не занялся рассвет.

***

Прошло еще три дня. Саша почти оправилась — ходила по саду одна, без Дашиной поддержки, даже пыталась стрелять по мишеням, чем привела Николая Раевского в ужас и восхищение. Светлана бывала часто, но о разговоре за ужином они больше не вспоминали. Только обменивались долгими взглядами. А потом приехал Пестель. Он появился под вечер, без предупреждения, в пыльном экипаже и с таким видом, будто только что решил судьбу губернии. Саша как раз сидела в гостиной с книгой –Байрон лежал у нее на коленях — и, когда дверь отворилась, невольно выпрямилась. — Павел Иванович, — кивнула она, стараясь не выдать волнения. — Александра Сергеевна, — Пестель поклонился с той же сухой учтивостью, за которой угадывался ум, привыкший все взвешивать. — Вы выглядите лучше, значит, южный воздух идет вам на пользу. — Южный воздух и хорошие компании, — ответила Саша, закрывая книгу. — Сергей Иванович кланяется. Пестель помолчал, прошелся по комнате, заложив руки за спину. Саша вдруг с острой неприятностью поняла, что он медлит — и медлит нарочно, будто собирается с силами. Ей это не понравилось: она не любила, когда мужчины тянули паузу перед тем, как сказать неприятное. — Александра Сергеевна, — начал он, остановившись у окна. — Помните наш разговор о южном обществе, о… месте среди тех, кто видит страну иначе? — Помню, — тихо сказала Саша. Сердце у нее екнуло, но она заставила себя не показывать виду. — И что? Решено? Пестель повернулся к ней с самым непроницаемым видом. — Я пошутил, — сказал он очень спокойно. — Что? — сначала Саша не поняла и моргнула от удивления. — Я пошутил о приеме в южное общество, — повторил Пестель. — Не обижайтесь, Александра Сергеевна, но вы — женщина. Даже если вы пишете лучше всех мужчин в России и ваше перо острее шпаги. Конечно, господин Трубецкой из северного общества может принимать в наши ряды кого попало, но я — не он. Южное общество серьезно, а риск не для женщин… Секунду в комнате было так тихо, что слышно было, как в саду упало яблоко. А потом Саша встала — медленно, опираясь на кресло — силы еще до конца не вернулось. Сначала она побледнела, потом лицо покрылось неровными пятнами. Глаза вспыхнули опасным яростным огнем. — Это, — воскликнула она с чувством, — самый печальный день в моей жизни! Пестель поднял бровь. — Вы преувеличиваете. — Нет, — голос Саши дрогнул, но не от слабости — от с трудом сдерживаемой ярости. — Ничего подобного. Я думала, что для вас нужна правда, а не костюм, и что вы не настолько закоренели в своих предрассудках. А вы… — она шагнула к нему, и Пестель невольно отступил на полшага, — просто играли со мной, как кот с мышью, а потом заявили: «простите, милая барышня, это не ваше дело»! — Это не игра, а осторожность, — процедил Пестель. — Не хочу уподобиться князю Трубецкому. Светлана — особый случай, ее отправили во Францию маленькой девочкой на учебу под именем брата. Она — воин, умеющий держать язык за зубами. А вы? — Я — поэт! — выдохнула Саша. — Меня сослали сюда не за стихи о любви и цветочках! Она замолчала, поняв, что говорит слишком громко. За дверью послышались шаги — Даша наверняка уже приникла ухом к замочной скважине. Саша перевела дыхание, взяла себя в руки — но внутри все кипело, как вода в забытом чайнике. — Знаете, что, Павел Иванович? — произнесла она уже тише, но не мягче. — Вы упускаете шанс. Да-да, именно вы! История запомнит не тех, кто боялся, а тех, кто делал. А вы станете оправдываться в мемуарах! Пестель посмотрел на нее долгим и задумчивым взглядом. — Вы слишком злы для женщины, Александра Сергеевна. — Нет, — она усмехнулась, и в усмешке этой было столько горечи, что хватило бы на целую ссылку. — Я обычная женщина, которой мужчина сказал «не твое дело». Это одинаково обидно в любом обществе — хоть тайном, хоть светском. Она отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Пестель постоял еще минуту, потом поклонился и вышел — так же спокойно, как вошел.

***

В дверь тут же влетела Даша. — Барышня! — воскликнула она, всплеснув руками. — Что он сказал? Я все слышала через дверь! Он что, шутил?! Это ж какая жестокость! — Жестокость? — Саша обернулась, и Даша с ужасом увидела, что барышня плачет от яростного бессилия. — Нет, Даша, это правда жизни. Женщина может быть сколько угодно умной и талантливой, но равной — никогда. — Барышня, не говорите так… — Почему? — Саша вытерла глаза рукавом — по-мужски, небрежно. — Это правда. Я впервые за долгое время поверила, что могу быть нужна не как поэт, а как человек. А он… — она махнула рукой в сторону двери, — сделал из меня посмешище. Даша молчала, не зная, что сказать. Подойдя и сев рядом, взяла Сашу за плечи и притянула к себе, обнимая и утешая без слов. — А вы все равно напишите, барышня, — прошептала Даша. — Напишите про него, чтоб потомкам стыдно было. Саша помолчала, потом вдруг усмехнулась сквозь слезы. — Обязательно напишу, — сказала она. — И первая строка будет: «Пестель шутил. А я — нет».

***

Ночью Саша долго не спала. Сидела у окна, смотрела на луну и сжимала перо так, что костяшки побелели. Даша дремала в кресле, время от времени вздрагивая и спрашивая спросонья: «Барышня, вы еще не легли?» — Не легла, — мрачно отвечала Саша, — и не лягу. Пусть знают. А под утро она все-таки заснула — и во сне ей приснился огромный зал, полный людей в мундирах. Они молчали и смотрели на нее. А она стояла на возвышении, и в руке у нее была не шпага, а просто — лист бумаги со стихами. Пушкина начала читать, и заплакал даже Пестель.