Глава 4

Утро выдалось такое, что даже старые клены в раевском саду, казалось, потянулись к солнцу молодыми ветвями. Воздух был густ, сладок от меда и нагретой листвы. Саша сошла с крыльца без платка — впервые за многие дни — и подставила лицо ветру, который дул с юга, обещая скорую грозу. — Даша, гляди, — сказала она, оборачиваясь к служанке, которая плелась следом с корзинкой, полной яблок и огрызком хлеба, — небо-то какое. Господь, видно, стирает свои рубахи, а воду сливает на землю. Скоро быть ливню. — Барышня, не грешите, — вздохнула Даша, прищурившись на солнце. — Ливень — добро, хлеб поднимает. А вы все шутите. У вас с утра лицо больно спокойное, а у меня аж мурашки по коже от этого Саша усмехнулась, но ничего не ответила. Она и сама не понимала этой тишины внутри себя. После разговора с Пестелем в ней будто порвалась какая-то струна, что звенела от обиды и ярости. Теперь на ее месте осталась пустота, а в пустоте, как известно, селится либо отчаяние, либо странная, почти болезненная ясность. Они свернули к старой яблоневой аллее, где ветви смыкались над головой в зеленый шатер, и тут Саша услышала шаги. Не Дашины — тяжелые и мужские. — Александра Сергеевна, — раздался за спиной вежливый, чуть скрипучий голос, — позвольте побеспокоить. Она обернулась. Перед ней стояли двое в темных мундирах с бляхами на груди, третий остался у входа в аллею, перекрывая путь к дому. Жандармы. Не здешние, не растяпы-исправники, а столичные — вышколенные, с бесстрастными лицами и длинными усами. Говоривший держал в руке бумагу с подписью и сургучной печатью. — Мы из Тайной канцелярии, — сказал он негромко. — Имеем предписание доставить вас, Александра Сергеевна, к новому месту жительства, под надзор господина губернатора Воронцова, — он кашлянул в кулак, — в Одессу. — Много чести, — тихо проговорила Саша, хоть и сердце ушло в пятки. — Пешком пойдем или?.. — Обижаете-с, — второй жандарм, помоложе, с рыжими усами, указал за деревья. Там, у калитки, уже стояла скромная карета, не судейская, но и не почтовая — с решетками на крошечных окошках. Лошади били копытами. Даша охнула так, будто ее саму ударили. — Барышня! — выдохнула она, и корзинка с яблоками вывалилась из рук. Красные, мокрые от росы яблоки покатились по траве. — Не дам! Я с вами! Куда вы — туда и я! Жандарм с бумагой поджал губы. — Прислуге, — сказал он, выдержав паузу, — разрешается следовать за госпожой. Или на облучке, коли места не хватит. — На хвосте привяжусь, а от барышни не отстану, — отрезала Даша, вмиг подобрав юбки. Саша смотрела на карету, на жандармов, на яблоки в траве. Ей вдруг стало почти смешно. «Пестель шутил, — подумала она, — а сейчас, выходит, все серьезно. С печатью и подписью…» Она подошла к жандарму, взяла из его рук бумагу — печать обожгла пальцы холодом — и прочла короткий, сухой текст. Смутно знакомый почерк. «За уклонение от установленного надзора и самоуправное оставление места жительства…» Дальше она читать не стала. — Красиво пишут, — сказала она, возвращая бумагу. — Только бессовестная ложь. Я и не знала, от чего уклоняться, если меня никто не стерег. Старший жандарм сделал вид, что не расслышал. — Прошу, сударыня. Не задерживайте. Она пошла к карете, не оборачиваясь — медленным, но твердым шагом, как идут на эшафот или к венцу, когда за спиной уже ничего нет, кроме ветра и чужих шепотов. Даша семенила рядом, тихо всхлипывая и бранясь сквозь зубы. — Бог им судья, — бормотала она, — ироды. Барышню — и в такую колымагу, будто для разбойников готовили! Да у нас в деревне собак так не возят… — Даша, тише, — Саша взяла ее за руку — бунтовать было не время. — Сейчас сила на их стороне. Но помни, — шепнула на ухо служанки, — что власть пахнет кровью и… молью. Та нахмурилась, покачала головой. — Экие у вас выражения, барышня… — Привыкай, — хихикнула беззаботная поэтесса. Вскоре за ее спиной закрылась дверца и лязгнул замок. В зарешеченном окошке мелькнул сад Раевских — яблоки, клены, тот самый флигель, где она писала по ночам. Николай стоял на крыльце, бледный, с непокрытой головой, и сжимал перила так, что костяшки побелели. Прощаться он не пошел — видимо не пустили солдаты, или же не успел. — Прощайте, — прошептала Саша, подняв ладонь и надеясь, что он заметит этот последний жест. — Я постараюсь вернуться. Карета выехала за ворота, и Остап, кучер, которого посадили на козлы жандармы, стегнул лошадей. Колеса застучали по камням, и началась дорога.

***

Александр Христофорович Бенкендорф вольготно, хоть и без особого уюта, расположился в старом кабинете тайной канцелярии, и пил утренний кофе из саксонского фарфора. Странное сочетание — полумрак и сырость безмятежно соседствовали с красотой сервиза и присутствием красивой, молоденькой особы. Сам он был одет в серый сюртук с шелковыми отворотами, и выглядел почти по-домашнему. На широком столе перед генералом лежали секретные папки, и он читал их медленно, водя пальцем по строчкам. Обычно невозмутимое лицо Александра стало чуть хмурым, а потом и левый глаз стал подергиваться — верный признак раздражения. — Поймали в саду, — сказал он вслух, откладывая последний рапорт. — С корзинкой яблок. Остроумно. Темноволосая большеглазая девушка, сидевшая напротив него в кресле, сложила тонкие губы в капризную, но красивую улыбку. Ее звали Аннет — фамилию и титул она не открывала, но Бенкендорфу было достаточно, что она сирота и не водится с подозрительными личностями. Все проверено и за всем прослежено — любовницей генерала не может быть кто попало. — Разве это не хорошо, Александр Христофорович? — спросила она тихо, теребя кружево на рукаве. — Беглянку нашли и теперь она под надзором. Вы же этого хотели? — Я хотел тишины, — отрезал Бенкендорф, ставя чашку на блюдце с таким звоном, что Аннет вздрогнула. — Взамен же получу цирк. Пушкина ухитрилась водить за нос жандармов и стремительно переезжать с места на место, если бы не ее хворь, пришлось бы моим людям гоняться за ней дольше. Пожила у Раевских, познакомилась с подозрительными офицерами, и только потом, когда уже, видимо, наговорилась вдоволь, ее изволили поймать. Он встал, прошелся по кабинету. Аннет — вся внимание — следила за ним, как кошка за движением портьеры. — Государь будет недоволен, — продолжал Бенкендорф, понизив голос. — Он не любит, когда поэты опережают жандармов. И Раевский… с этим еще разговор отдельный. Слишком много вольности… Остановившись там, где располагалось высокое небольшое окно, он уперся ладонью в стену возле створки. Аннет неслышно подошла сзади и положила ладонь ему на плечо легкую ладонь. — Вы слишком серьезны, Александр Христофорович, — прошептала она, касаясь губами его уха. — Девица она молодая, глупая. Попишет стишки в Одессе, приглядит за ней Воронцов — он мужчина строгий. Ничего не случится. Бенкендорф повернулся к ней, и его лицо смягчилось, но только на мгновение, потому что привычка к власти и подозрениям брали свое быстрее, чем женская ласка. — Ты не понимаешь, Аня, — сказал он мрачно, но без злости. — Эта девица пишет так, что у меня словно копье в боку, когда ее стихи попадают на мой стол. — А Воронцов… сделает вид, что стережет, а там не дай Бог пойдет на поводу. Ему нужны не скандалы, а покой в губернии. Только где уж там покой с такими виршами… — Тогда зачем вы отправили ее именно к нему? — спросила Аннет, невинно хлопая ресницами. Бенкендорф вздохнул, сел обратно в кресло и взял со стола перо, повертел в пальцах. — Затем, — сказал он уже устало, — что она уже нашла себе компанию. Пестель, Муравьева-Апостол… это уже почти заговорщики. В Одессе она будет под присмотром, а если не справится, у меня найдутся более надежные способы ее усмирить. Аннет хотела уточнить о них, но заглянула в холодные, жесткие глаза, и промолчала. Лишь поцеловала его в щеку, попрощалась и вышла из кабинета. — Господи, прости ее, грешную, — прошептала она, — и спаси. А потом рассеянно подумала, что раз ее душу Господь обошел стороной, так с Пушкиной еще более спорно.

***

Глухо стуча колесами, карета въехала в Одессу на третий день к вечеру. Город — пестрый, шумный, с запахами моря и горячего камня — показался Саше слишком большим для тюрьмы, но душным для свободы. Ее привезли прямо в дом губернатора, во флигель, где уже была приготовлена комната с зарешеченным окном и казенной кроватью. В передней толклись чиновники, пахло воском и бумагой. Даша, отставшая в дороге из-за того, что конвой не пустил ее в карету по причине, что нет места, добралась только через час — растрепанная и злая. — Пустите к барышне! — крикнула она первому же лакею, и тот, испугавшись ее лица, пропустил. Михаил Семенович Воронцов, генерал-губернатор Одессы, принимал Сашу в своем кабинете. Суровый и с холодным лицом, одетый в мундир, он не встал при ее появлении, только поднял глаза от бумаг и кивнул на стул. — Александра Сергеевна, мы ждали вас раньше, и уже стали думать, что вас отправили в другое место. — Я тоже рада, что приехала, — хмыкнула Пушкина, не садясь. — Думала по дороге, что ссылка… будет менее гостеприимной. Спасибо за зарешеченное окно. Чувствую себя узницей Бастилии. Воронцов едва заметно поморщился. — Вы здесь не гостья, — раздельно сказал он, — и не узница. Вы — лицо, состоящее под моим надзором, по личному распоряжению императора, подписанному Бенкендорфом. Это значит: никаких отлучек без моего письменного разрешения, никаких публичных выступлений, и никаких стихов, адресованных кому-либо, кроме вашей тетради и Бога. Поэты мне здесь не нужны. Вам ясно? — Все весьма прозрачно, — кивнула Саша с таким видом, будто он только что предложил ей чаю. — Могу я взять гулять по саду с Дашей? Или здесь тоже нужно разрешение? — Служанка ваша останется с вами, — Воронцов невесело усмехнулся. — Гулять можно, но под присмотром. Я выделю вам спутника. С этими словами он нажал на колокольчик, стоявший на краю стола. Раздался тонкий, пронзительный звон, и в кабинет вошел молодой человек на вид около двадцати пяти лет. Невысокий, с рыжими волнистыми волосами и зеленоглазый, он был одет в чистый сюртук и держался с чуточку дерзкой учтивостью. — Елисей Ксавьерович Браницкий, — представил его Воронцов с теплотой, — мой секретарь. Он будет… помогать вам по хозяйству. И, если потребуется, сопровождать. Браницкий поклонился — Саше показалось, что чуть ниже, чем следовало бы чиновнику перед ссыльной поэтессой. А когда поднял голову, его губы тронула легкая, почти шальная улыбка. — Рад познакомиться, Александра Сергеевна, — сказал он, и голос у него оказался низкий, с хрипотцой. — Я читал ваши стихи. Кавказский пленник — чудная вещица. Прими с улыбкою, мой друг… На секунду Саша опешила, потом впервые за три дня улыбнулась. — …свободной музы подношенье. Воронцов перевел взгляд с одного на другую и медленно выдохнул, пытаясь то ли не вспылить, то ли смириться с неизбежным. Тем временем Саша посмотрела на Браницкого, а Браницкий — на нее, и оба улыбнулись друг другу. И только сейчас Пушкина подумала, что в этой ссылке, черт возьми, еще может быть интересно.

***

Два дня, проведенные в казенной комнате с зарешеченным окном, показались Саше длиннее всей дороги из усадьбы Раевских до Одессы. Даша спала на жестком стуле у двери, барышня — на кровати, которая скрипела при каждом движении. По ночам Саша писала при свете огарка — коротко, зло, обрывая строки на полуслове, потому что бумага кончалась, а мыслей было больше, чем чернил в подаренной кем-то склянке. — Барышня, — шептала Даша спросонья, — вы бы спали. Утро вечера мудренее, а ваши стихи подождут. — Стихи не ждут, — отвечала Саша, не оборачиваясь. — Если не записать, улетят, а я не умею бегать за ними. На утро третьего дня в дверь негромко постучали. — Войдите, — сказала Саша, набрасывая на плечи платок. На пороге стоял Елисей Браницкий и держал в руках поднос с завтраком — кофейник, горячую булку, масло в маленькой масленке и, что удивительно, букет полевых цветов, перевязанный синей лентой. — Доброе утро, Александра Сергеевна, — сказал он, входя и не спрашивая разрешения. — Решил не дожидаться, пока вы объявите голодовку. Его сиятельство велели передать, что… — он запнулся, подбирая слова, — для вас нашлась другая комната. — Другая? — переспросила Саша, отодвигая от себя край грязной простыни. — Лучше? — Лучше, — улыбнулся Браницкий, ставя поднос на единственный стул, — с окном без решеток и видом на море. Проснувшись от запаха кофе, Даша вытаращила глаза. — Это что ж, — прошептала она, крестясь, — неужто сжалились? — Не сжалились, — поправил Браницкий, бросив на нее быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то теплое. — Поняли, что решетки — не выход. Губернатору не нужна слава тюремщика, он считает себя более просвещенным человеком. Саша встала, поправила рубашку и брюки, в которых она ехала три дня, и посмотрела в упор на Браницкого. — А вы, Елисей Ксавьерович, на чьей стороне, графа или моей? Браницкий помедлил, на его умном, чуть насмешливом лице, промелькнул легкий восторг. — На стороне правды, только она у каждого своя. А пока позвольте проводить вас в новые покои, — и сделал паузу, с вашей неугомонной спутницей. Даша фыркнула, но промолчала — видимо, кофе и булка смягчили ее сердце.

***

Новая комната оказалась на втором этаже, во флигеле, выходящем окнами во внутренний двор — но, если сильно повернуть голову, как и обещал Браницкий, можно было увидеть полоску моря: голубого, спокойного, с белыми барашками на волнах. Окно было высоким, без решеток, с подоконником, на который можно было поставить чернильницу. В углу стояла кровать с чистым бельем, у стены — письменный стол с выдвижными ящиками, а на столе лежала стопа чистой бумаги. Саша подошла к столу, провела пальцами по гладкой и дорогой бумаге. — Кто? — спросила она, не оборачиваясь. — Губернатор распорядился, — сказал Браницкий у двери. — Сказал, что все равно вас не удержать. Но добавил, что будет бдить за этим. — Мудро, — усмехнулась Саша. — Умные надзиратели всегда знают, как посадить поэта в клетку, чтобы он еще и спасибо сказал. — Вы не в клетке, — возразил Браницкий, и голос его вдруг стал серьезным, почти строгим. — Скорее, в гостях, хоть и с ограничениями. Саша обернулась. Он стоял, слегка прислонившись к косяку, и смотрел на нее не как чиновник на поднадзорную — а как человек на человека. Это было странно, почти неприлично в их положении, но Саше почему-то не хотелось отводить взгляд. — Вы рискуете, Елисей Ксавьерович, — сказала она. — Ваша карьера может оказаться под угрозой. Я — женщина опасная. Меня ссылают, а тех, кто ко мне добр, ссылают вдогонку. — А я не из пугливых, — ответил он. — И карьера моя, если честно, стоит на месте уже три года. Так что терять мне, в сущности, нечего. А приобрести… — он замялся, потом усмехнулся той же шальной улыбкой, — можно хотя бы удовольствие от беседы с живой поэтессой, а не с переплетенными томами в губернаторской библиотеке. Даша, которая все это время молча перебирала простыни в углу, громко вздохнула. — Барышня, — сказала она, — вы уж простите, но я пойду на кухню, приготовлю вам завтрак. Она вышла, притворив за собой дверь, оставив Сашу и Браницкого в комнате, где пахло деревом, и морем. — Присаживайтесь, — сказала Саша, кивнув на стул у стола. — Если вы мой надзиратель, то хотя бы надзирайте с удобством. Браницкий сел и положил руки с чистыми пальцами на стол. — Я секретарь при губернаторе — знаю все, но делаю вид, что ничего. Если вам понадобится что-нибудь, обращайтесь ко мне. Только осторожно, не при свидетелях. — Предлагаете мне тайную переписку? — Саша подняла бровь. — Прямо в доме генерал-губернатора? Это самоубийство. — Это игра, — поправил он. — А вы, Александра Сергеевна, как я слышал, любите играть, даже когда ставки высоки. Она помолчала, глядя в окно, на белые морские барашки и на низкое небо, которое висело над Одессой, как крышка огромного ларца. — Люблю, — сказала она наконец, — но не проигрывать. — Тогда не проигрывайте, — Браницкий встал, легко поклонился, и направился к двери. — Ужин будет в семь. Губернатор просил вас быть в гостиной. Появится гость из Петербурга — какой-то мелкий чиновник. Будьте с ним… — Вежливой? — перебила Саша. — Безразличной, — улыбнулся Браницкий. — Так безопаснее. Он вышел, и Саша осталась одна. Приблизилась к другому окну, отодвинула штору — тяжелую, зеленую, с золотыми кистями — и посмотрела на море. Далеко, на горизонте, собирались тучи. Такие же, как тогда, в саду Раевского, перед последним разговором с Пестелем. — Опять гроза… — прошептала Пушкина. Сев за стол, она взяла перо, обмакнула его в чернила и написала на чистом листе: «Не спрашивай, зачем под мрачною луною…» Остановилась, зачеркнула и отложила перо. — Нет, — сказала она вслух, — не сейчас. Сначала — ужин, потом — стихи, потом — свобода… В дверь тихо постучала Даша — с чайником в одной руке, подносом с чашками в другой и связкой сушек на шее. — Барышня, — сказала она, входя, — а комната-то хороша. Светлая. И окно без решеток, гляди-ка. Может, и вправду сжалились? — Не сжалились, Даша, — ответила Саша, беря из ее рук чашку. — Просто поняли, что решетки — это слишком заметно. А у нас враги умные и предпочитают бархатные перчатки кандалам. — И что ж, — спросила Даша, ставя чайник на стол, — нам теперь — радоваться? Саша усмехнулась, отпила горячего, обожгла губы, но не поморщилась. — Нам теперь, Даша, жить, писать и любоваться морем. Она поставила чашку и вдруг, в первый раз за три дня, звонко рассмеялась, так что Даша от неожиданности уронила сушку. — Что вы, барышня? — А то, — Саша махнула рукой в сторону окна, туда, где море сливалось с небом, — что этот Браницкий — интересный человек. Слишком умно улыбается. — Ох, — вздохнула Даша, поднимая сушку и отряхивая ее от пыли, — опять вы за свое. То Пестель, то Браницкий. Все заговорщики вам друзья! А вы — простая ссыльная барышня, и все, что вам положено, это писать стихи да любоваться морем. И Саша молча любовалась, пока не остыл чай, а Дарья не заснула в кресле, примостив узелок с вязаньем на коленях. А за окном собирался теплый южный ветер, несущий запах морской соли, и девушке казалось, что в этом городе и в этой комнате случится нечто такое, о чем потом будут писать в книгах, но уже не сегодня.