Часть 4

      — «Ненадолго»... — тихо повторила она, и в ее голосе прозвучала легкая, почти невесомая улыбка.       — Чего вы плакали? — его вопрос прозвучал тихо, но прямо, без предисловий.       Тоджи впервые видел, чтобы его сын плакал не от того, что он упал и поранился. Душевная сентиментальность была несвойственна Мегуми, или он об этом не знал. И Тоджи нуждался в том, чтобы узнать, чтобы понять, что произошло, что Сакура сделала такого, что ребенок плакал. Причем явно не от горя.       Сакура поджала губы, чувствуя, как что-то сковывает ее. Она должна была рассказать ему об этом как сотрудник, но осознание пришло с опозданием: ее профессиональная дистанция растворилась без следа. Рассказать Тоджи правду — значит расписаться в собственном непрофессионализме. Как она могла допустить, чтобы личное переплелось с работой? Любая работа — временный процесс, а она...       — Я... — ее голос сорвался, и она отвела взгляд в сторону огней города, пытаясь собраться с мыслями. — Я нарушила все возможные профессиональные границы. И мне очень жаль.       Она глубоко вздохнула, чувствуя, как подступают новые слезы — на этот раз от стыда и осознания возможных последствий.       — Он сказал... что хочет, чтобы я стала его мамой.       Она выдохнула эти слова быстро, почти беззвучно, словно боялась, что они обожгут губы. И тут же поспешила добавить, глотая комок в горле:       — Я не знаю, откуда это у него. Я никогда не намекала, не подталкивала... Я просто... — ее голос снова дрогнул, и она беспомощно развела руками. — ...Я просто люблю его. И видимо, слишком очевидно.       Она наконец посмотрела на него, ее глаза блестели от непролитых слез, в них читался искренний ужас перед тем, что она все испортила.       — Я понимаю, если вы... если вы захотите меня уволить. Это более чем справедливо.       Сакура на мгновение отстранилась от него, используя старое обращение на Вы. Дистанцировалась, готовая ко всему. Она замолчала, ожидая его холодности, рациональной оценки ситуации. Вместо этого он просто смотрел на нее, его лицо было скрыто в полумраке, но в позе не было ни капли напряжения.       — Я понимаю, что это непрофессионально, — добавила она, ловя его молчание. Дальше она была не в силах договорить. Горы ответственности давили на ее двадцать три года.       Она наконец подняла на него взгляд, не зная чего ожидать. Увольнения. Холодного кивка. Что он напомнит ей о ее месте.       Но он молчал еще несколько секунд, изучая ее лицо, ее распахнутые, честные глаза.       — Уволить? — он произнес это слово тихо, с легкой усмешкой, как будто она сказала нечто абсурдное. — Сакура. Ты действительно думаешь, что я откажусь от единственного человека, которого мой сын захотел назвать матерь... — он запнулся, поправил себя. — Которому он доверяет так, как не доверял никому?       Он сделал шаг вперед, сократив и без того маленькое расстояние между ними. Мужчина поднял руку и осторожно, почти невесомо, кончиками пальцев коснулся ее щеки, по которой скатилась предательская слеза.       — Эти слезы... они из-за того, что ты боишься его потерять? — спросил он, его голос стал еще тише, еще интимнее.       Сакура, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнула, прикрыв глаза. Его прикосновение было шокирующе нежным.       — Хорошо, — прошептал он. — Это единственная причина, по которой я могу принять их.       Он не убирал руку, его большой палец медленно провел по ее мокрой щеке, стирая влажную дорожку.       — И я не вижу здесь никакого непрофессионализма. Вижу только женщину, которую мой сын любит как маму. И... — он замолчал, будто взвешивая слова, и его взгляд стал пристальным, тяжелым. — И я начинаю понимать, почему.       Сакура тихо усмехнулась, горьковато и растерянно. Ее жизнь действительно перевернулась с ног на голову, и это осознание вырвалось наружу тихим, сбивчивым шепотом:       — Мы даже не в отношениях... а я уже занимаю место мамы в жизни твоего ребенка. Это же... безумие какое-то.       Тоджи внимательно смотрел на нее, не прерывая. В его взгляде не было осуждения — только понимание и та же странная смесь нежности и одержимости, что и в ее сердце.       — Отношения, — медленно проговорил он, делая шаг ближе. — Это просто слово. А то, что происходит между нами троими... — его голос стал тише, почти интимным. — Это уже нечто большее.       Пальцы мягко, но уверенно скользнули по ее ладони, заключая ее руку в свою. Он медленно, почти церемонно поднес ее к своим губам. Губы лишь слегка коснулись ее кожи — мимолетное, но обжигающее прикосновение. Его взгляд, с легким прищуром, свойственным ему от природы, устремился на ее смущенное лицо, не оставляя ей шанса отвести глаза       Он видел, как дрогнули ее ресницы, и знал, что она чувствует то же самое. Этот необъяснимый магнит, эта связь, возникшая вопреки логике и обстоятельствам.       — Но я понимаю твои сомнения, — продолжил он, и его голос внезапно стал серьезнее, в нем появились несвойственные ему ноты неуверенности. — Шестнадцать лет, Сакура. Это не просто цифра. Когда я уже вовсю строил карьеру и набивал первые шишки, ты... ты еще училась в начальной школе.       Он отвернулся, его взгляд скользнул по темному окну, в котором отражались их силуэты.       — Бывают моменты, — тихо признался он, и это прозвучало на удивление уязвимо. — Когда я ловлю себя на мысли, что мне должно быть... стыдно. Что в моем интересе к тебе есть что-то порочное. Мне было бы гораздо легче, если бы мы встретились, когда тебе было тридцать. Все было бы проще. Правильнее.       Сакура замерла, пораженная его откровенностью. Она видела не уверенного в себе хищника, а человека, борющегося с собственными демонами и условностями.       — А мне нет, — выдохнула она, заставляя его обернуться. Ее голос был тихим, но твердым. — Если бы мы встретились, когда мне было тридцать, у тебя уже была бы другая жизнь. Другие привычки. Ты, наверное, был бы еще более... циничным и закрытым. А я... я была бы другой. Возможно, уже разочарованной. Мы могли бы просто пройти мимо друг друга, даже не заметив. А сейчас... — она смотрела на него, и в ее глазах горел тот самый огонь, который сводил его с ума. — Сейчас мы встретились именно тогда, когда были должны. Пусть это неидеально. Пусть это сложно. Но это... настоящее.       Ее слова развеяли последние тени сомнений в его глазах. Он снова стал тем собранным, уверенным мужчиной, но теперь в его уверенности была глубина, рожденная этой странной, выстраданной близостью.       — Но в любом случае, — его пальцы мягко, но уверенно скользнули по ее ладони, заключая ее руку в свою. Он медленно, почти церемонно поднес ее к своим губам. Губы лишь слегка коснулись ее кожи — мимолетное, но обжигающее прикосновение, печать на их негласном договоре. Его взгляд, с легким прищуром, свойственным ему от природы, устремился на ее смущенное лицо, не оставляя ей шанса отвести глаза. — Позволь мне быть для тебя не суровым папашей Мегуми, а просто мужчиной, который хочет за тобой поухаживать.       В его голосе не было ни прежней отстраненности, ни привычной иронии. Только тихая, неоспоримая уверенность и обещание. Обещание чего-то нового, чего-то настоящего, что начиналось прямо здесь, в полумраке балкона, где стерлись все границы между работой и личным, между прошлым и будущим. И где двое взрослых людей, несмотря на разницу в возрасте, нашли в друг друге то, чего так отчаянно не хватало им обоим.

***

      — Куда мы едем? — спросила Сакура, чувствуя легкое нервное возбуждение.       — Узнаешь, — был его лаконичный ответ, но в углу его губ играла та самая, редкая улыбка, от которой у нее заныло под ложечкой.       Он привез ее не в помпезный ресторан, а в небольшое, но душевное итальянское заведение, спрятанное в переплетении токийских улочек. Внутри пахло чесноком, свежей моцареллой и древесиной. За столиками сидели самые разные люди — влюбленные парочки, шумные компании друзей, семьи с детьми.       — Я подумал, что тебе может наскучить наша стеклянная крепость, — сказал он, отодвигая для нее стул с непривычной для него галантностью.       Они сидели у окна, над которым тянулась искусная виноградная лоза. Для Токио такой антураж был несвойственен, но создавал удивительное ощущение приватности и уюта.       — Боишься, что я не справлюсь с этикетом в каком-нибудь мишленовском ресторане? — поддразнила она, принимая меню.       — Боюсь, что будет скучно, — парировал он, его взгляд скользнул по ее лицу. — Там все слишком правильно. А ты, — он сделал паузу, давая слову повиснуть в воздухе. — Любишь нарушать правила.       Ужин прошел без традиционного «интервью». Они не говорили о работе или о Мегуми. Они спорили о прочитанных книгах, о том, можно ли найти справедливость в его мире «серых зон», и он, к ее удивлению, с интересом слушал ее мысли, иногда парируя с убийственной логикой, а иногда соглашаясь. Вокруг них был гам других посетителей, а сотрудники экспрессивно жестикулировали и иногда переругивались на итальянском.       — Закон — это основа, — горячо доказывала Сакура, откладывая вилку. — Но мораль — это то, что наполняет его жизнью. Иногда они вступают в противоречие.       — Мораль — роскошь, которую не все могут себе позволить, — возразил он, но в его глазах читался интерес, а не желание унизить. — В моем мире выживает тот, кто действует, а не тот, кто размышляет о морали.       — Может, поэтому ваш мир такой одинокий? — рискнула она.       Он наклонился через стол, и его голос стал тише, интимнее.       — А ты думаешь, я одинок?       Ее дыхание на мгновение сперло. Это была ловушка, и она это знала.       — Я думаю... что вы сами создали вокруг себя стены, в которых теперь живете.       — «Вы»? — он поднял бровь. — Мы ведь уже перешли на «ты», или я что-то пропустил?       Она почувствовала, как краснеет.       — Привычка.       — Привычки нужно менять, — он откинулся на спинку стула, явно наслаждаясь ее смущением. — Особенно дурные.       Когда им подали десерт, он неожиданно спросил:       — И что же ты собираешься делать с этим своим знанием права и морали? Спасать мир?       — Начать, наверное, с одного человека, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Иногда это уже много.       Он замер, и в его взгляде промелькнуло что-то неуловимое — уважение, признание, а может быть, даже надежда.       — Ты была права тогда, в библиотеке, — наконец сказал он, вращая бокал с вином. — Абсурд — это не приговор. Это просто условия задачи,— он отпил, не сводя с нее глаз. — А я всегда был хорош в решении сложных задач.       — Я заметила, — улыбнулась она, чувствуя, как нарастающее напряжение между ними становится почти осязаемым. — И каково же решение в нашем случае? — рискнула она, пряча улыбку в своем бокале. — Когда условия включают шестнадцать лет разницы, ребенка и... — она сделала паузу. — Вполне определенную репутацию одного из участников?       Он поставил бокал, его пальцы медленно провели по основанию. В его глазах вспыхнул тот самый опасный огонек, который сводил ее с ума.       — Решение простое, — его голос стал тише, интимнее, перекрывая шум ресторана. — Перестать рассматривать это как проблему и начать воспринимать как преимущество.       — Преимущество? — она подняла брови. — Интересная позиция.       — Безусловно, — он наклонился через стол. — У меня есть опыт, чтобы ценить то, что у меня есть. А у тебя, — его взгляд скользнул по ее лицу. — Есть энергия, чтобы заставить меня чувствовать себя снова живым. И мы оба достаточно умны, чтобы понять, что это редкое сочетание.       Официант, подойдя с графином воды, прервал момент. Тоджи откинулся на спинку стула, но его взгляд не отпускал ее.       — А если я скажу, что все это меня пугает? — спросила она, когда официант ушел.       — Соври, — он усмехнулся. — Тебя не пугает сложность. Тебя привлекает вызов. Иначе ты бы давно уже сбежала от нас, как от того темного подъезда.       Она замерла, пораженная его проницательностью. Он видел ее насквозь.       — Может, я просто безрассудна, — парировала она.       — Нет, — он снова наклонился вперед, его рука легла рядом с ее тарелкой, почти касаясь ее пальцев. — Безрассудные люди не думают о будущем. А ты... ты уже строишь его в своей голове. И, — он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже. — Я начинаю подозревать, что в этих планах есть место для нас.       Она не смогла сдержать улыбку. Их словесный поединок был таким же острым и притягательным, как его присутствие.       — Вы слишком самоуверенны, Фушигуро-сан.       — Это не самоуверенность, — он, наконец, коснулся ее пальцев, легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по ее руке пробежали мурашки. — Это уверенность в тебе. В нас.       В воздухе повисла тишина, густая и сладкая, как вино. Флирт, который раньше был лишь игрой намеков, теперь стал осязаемым, обретая форму в этом простом прикосновении.       — Готовься, — тихо сказал он, его глаза сияли в свете ресторанных огней. — Игра только начинается. И на этот раз я не намерен проигрывать.       После ужина он не повез ее домой. Вместо этого они поехали в закрытый в это время суток ботанический сад. Охранник молча открыл им калитку.       — А мы не нарушаем? — удивленно спросила Сакура.       — Владелец сада мой приятель, — просто ответил Тоджи, беря ее за руку и ведя по темным, таинственным аллеям.       Они шли под сенью гигантских деревьев, в свете редких фонарей, и воздух был густым и влажным, пахнул ночными цветами и землей. И вот, в этой почти мистической тишине, все формальности окончательно рухнули.       Он остановился, повернув ее к себе и прижал ладонь к ее щеке. Его пальцы были прохладными от вечернего воздуха, но прикосновение обжигало.       — Я не буду играть с тобой в игры, Сакура, — его голос был низким и ровным в тишине сада. — Это не в моих правилах. Ты мне нужна. Не как няня. Не как временное развлечение. Скажи «нет» сейчас, и я отвезу тебя домой, и мы забудем об этом. Но если ты скажешь «да»... — он наклонился так близко, что его дыхание смешалось с ее дыханием. — То это будет всерьез. И надолго.       Он не просил ее быть его девушкой. Он предлагал ей войти в его мир и занять в нем свое, уникальное место. На своих условиях. Со всей сложностью, опасностью и... ответственностью.       Сакура посмотрела в его глаза, в которых отражались огни города и ее собственное, серьезное лицо. Она не видела в них ни насмешки, ни сомнения. Только решимость и то самое, пугающее и манящее обещание.       Она поднялась на цыпочки, закрыла глаза и ответила ему не словом, а действием — коротким, робким, но полным решимости поцелуем. Он на мгновение замер и Сакура чуть испуганно отстранилась, прошептав:       — Я поторопилась?       Он покачал головой, и его усмешка в темноте была мягкой, почти невидимой, но она почувствовала ее по тому, как расслабились мышцы его лица.       — Вовсе нет.       Его большие, тяжелые ладони легли на ее талию и спину, нежно, но уверенно притягивая ее ближе, пока все ее тело не прижалось к его твердой, надежной фигуре. Он чувствовал, как она дрожит, но это была не дрожь страха — а трепет ожидания. Он наклонился к ней снова, на этот раз медленно, давая ей время отступить. Но она не отступила. Ее глаза были широко открыты, полные доверия и чего-то еще — решимости, равной его собственной.       Их первый настоящий поцелуй был не стремительным и страстным, а медленным, почти церемониальным, как будто они оба осознавали вес этого момента.       Когда он склонился к ней, время замедлилось. Его губы коснулись ее губ сначала легко. Они были теплыми и удивительно мягкими. В этом первом прикосновении не было жадности, только вопрошающая нежность, которая заставила сердце Сакуры сжаться от щемящего чувства в груди.       Он не спешил. Его большие, теплые ладони на ее талии и спине не сжимали, а просто лежали, словно утверждая ее присутствие здесь, в его пространстве, в его жизни. Он двигал губами медленно, почти лениво, исследуя, пробуя, привыкая к ее вкусу — сладковатому от десертного вина и чему-то, что было сугубо ее, Сакуры.       И тогда ее первоначальная робость уступила место чему-то новому — глубокому, безмолвному признанию. Ее руки поднялись и коснулись его груди, не отталкивая, а просто находя опору в его твердости, ощущая под ладонями ровный, чуть учащенный стук его сердца. В этом не было юношеской торопливости. Это был поцелуй мужчины, который знал, чего хочет, и был готов ждать, чтобы получить это в полной мере. Он дышал ей в губы, и каждый его выдох был обещанием. Его язык коснулся ее губ, прося разрешения, и когда она пропустила его, это было не вторжение, а встреча — теплая, влажная, интимная.       Они стояли, слившись в поцелуе под сенью древних деревьев, в полной тишине, нарушаемой лишь их дыханием и далеким гулом мегаполиса. Это был не просто поцелуй. Это было посвящение. Слияние двух одиночеств, двух сложных миров, нашедших друг друга в самый неожиданный момент.       Когда он наконец оторвался, их дыхание спуталось, образуя в прохладном воздухе маленькое облачко. Он не отстранился, а просто смотрел на нее, его темные глаза в полумраке казались бездонными. Он провел большим пальцем по ее влажной нижней губе, и в этом жесте было столько скрытой нежности и обладания, что у нее снова перехватило дыхание.       — Значит, «да», — тихо констатировал он, и это прозвучало не как вопрос, а как начало новой, самой важной главы в жизни обоих.       Тоджи ухаживал за Сакурой с той же безжалостной эффективностью, с какой вел свои дела, но теперь вся его холодная расчетливость была направлена на одно — вызвать сияние в ее глазах. И он преуспевал. После каждого их свидания она приносила домой букеты цветов — никогда кричащих или банальных. То изящные белые орхидеи, напоминающие о ее хрупкой силе, то яркие подсолнухи, словно поймавшие в себя солнечный свет ее улыбки, то ветки цветущей сакуры, намекающие на что-то личное, только для них двоих понятное. А однажды он прислал целую охапку пионов — пышных, бархатных, пахнущих летом и нежностью.       Ее новая более просторная и безопасная квартира постепенно наполнялась жизнью и цветом. Она встречала ее вкусным ароматом и чудным видом. Пустые углы заполнялись изящными вазами, и воздух постоянно был наполнен тонкими, изысканными ароматами. Ее глаза всегда цеплялись перед сном или после пробуждения за эти островки красоты, и первой, и последней мыслью, конечно, был человек, который их дарил. Эти цветы были безмолвными посланниками его присутствия в ее жизни, его обещанием, его чувствами.       Сакура перестала оставаться у них с ночевками, осознанно создавая дистанцию. Она понимала, что страсть и влечение между ними — как натянутая струна, и они могут неосторожно, в пылу чувств, пересечь важную черту раньше времени. Ей хотелось, чтобы все было иначе. Не как стремительный пожар, а как крепкий фундамент, который они закладывали сейчас.       Он никогда не настаивал. Более того, он галантно вызывал ей такси, если у него не было времени отвезти ее самому, и всегда выходил проводить ее до машины, его большая ладонь лежала на ее спине — твердо, но не собственнически. В его взгляде, когда он закрывал за ней дверь такси, она читала не разочарование, а уважение и ту самую, новую для него, терпеливую нежность.       Иной раз ее отвозил Шиу, и он не переставал подкалывать.       — Ну что, наша романтическая героиня, — начинал он, едва они отъезжали от дома. — Опять мой босс поразил тебя своим... тактом и обаянием? Держу пари, сегодня он подарил тебе какой-нибудь редкий гималайский эдельвейс, который доставили спецрейсом, и прочитал сонет у тебя под окном.       Сакура закатывала глаза, но не могла сдержать улыбки.       — Просто ужин и прогулка, Шиу.       — Ага, «просто», — фыркал он. — У Тоджи не бывает «просто». Если он ужинает и гуляет, значит, это стратегическая операция по завоеванию. И, скажу я тебе, он в этом чертовски хорош. Наблюдать за этим — просто прекрасное зрелище. Он как сомелье от мира чувств — подбирает идеальный букет, идеальное вино, идеальные слова... чтобы в итоге получить идеальный результат.       — А ты не думал, что может быть, он просто хочет сделать мне приятно? — пыталась она возразить.       — Милая, для Тоджи «сделать приятно» и «добиться цели» — это одно и то же, — Шиу бросал на нее многозначительный взгляд. — Просто на этот раз его цель — твое счастливое лицо. И, черт возьми, должен признать, это одна из его самых блестящих стратегий на моей памяти.       И Сакура, оставшись одна в своей комнате, глядя на новый букет цветов на тумбочке, понимала, что Шиу, как всегда, прав. Тоджи не просто ухаживал. Он выстраивал их отношения с той же тщательностью, с какой возводил свою империю. И самое пугающее и прекрасное было то, что она с радостью позволяла себя завоевывать.       Но однажды Сакура проснулась с другим чувством. С легкой взволнованностью и трезвым, кристально ясным осознанием, живущим в ней уже не первый день: она любит его. Эта мысль уже не пугала, а ощущалась как единственно возможная правда, как фундамент, на котором теперь стояла ее жизнь.       Она не знала, захочет ли Тоджи того же, услышит ли те же слова в ответ. Но сегодня страх отступил перед решимостью. После долгих размышлений у зеркала она, покраснев от собственных намерений, надела кружевное белье — тонкое, темно-зеленое, обещающее. А сверху — свои любимые темно-серые джинсы и черную рубашку с металлическими уголками на воротнике, чувствуя себя одновременно уязвимой и защищенной этим двойным слоем.       Тоджи загадочно обозначил, что сегодня вечером она будет на седьмом небе. Однако он не предупредил, что буквально.       Когда машина остановилась не у ресторана, а на частной вертолетной площадке, у Сакуры перехватило дыхание.       — Мы... летим?       — Мы летим, — подтвердил он, его рука легла на ее спину, направляя к ждущему вертолету.       Он, используя не самые законные связи, устроил для них частный полет над ночным Токио. И когда они поднялись в воздух, и город распался внизу на бескрайнее море сияющих огней, Сакура забыла обо всем. Ее глаза сияли, она вжималась в стекло, показывая ему то пролив, сверкающий как река из алмазов, то знакомые районы, превратившиеся в миниатюрные карты. Она была в полном, безудержном восторге, а он тихо посмеивался, наблюдая за ее почти детской реакцией. В его смехе не было насмешки — только глубокая, беззвучная радость от того, что он смог подарить ей это. Для него эта щемящая, детская радость на ее лице была самым восхитительным ответом, лучшей наградой. Он видел, что каждым своим жестом — от скромного букета, подобранного со знанием дела, до этой поистине королевской выходки — неизменно впечатляет и ошеломляет ее.       — Нравится? — он наклонился к ее уху, чтобы перекрыть шум лопастей.       — Это самое невероятное, что я когда-либо видела! — крикнула она в ответ, и ее сияющие глаза встретились с его взглядом.       В этот момент, в кабине, залитой огнями целого мегаполиса, он увидел в ее глазах не просто восторг. Он увидел то самое, чистое, безоговорочное чувство, которое заставило его собственное, привыкшее ко всему сердце, сделать непривычно громкий удар. И он понял, что все его тщательно выстроенные планы на вечер рухнут. Никакой изысканный ужин не сможет сравниться с этим моментом.       Ему было абсолютно все равно на ее прошлое. Его не интересовали тени бывших, смутные очертания юношеских влюбленностей. В его мире ценилось лишь то, что можно было взвесить, оценить и контролировать в настоящем. А ее настоящее целиком и полностью принадлежало ему. И все же, в глубине души, тихая, чисто мужская, почти первобытная гордость была удовлетворена. Он понимал, что для них обоих эти отношения — нечто совершенно новое и эксклюзивное, рожденное не из серии проб и ошибок, а возникшее, как вспышка, в готовом, идеально отполированном виде.       Тоджи никогда не был с женщиной младше себя больше, чем на пять лет. Его привлекали равные — с таким же багажом, такой же усталостью в глазах и пониманием правил игры. А здесь — целых шестнадцать. Пропасть. И ему не требовалось ее словесное подтверждение, чтобы читать ту же мысль в ее сияющем, немного растерянном взгляде: у Сакуры тоже не было в прошлом ничего подобного, ничего даже отдаленно близкого к этому масштабу, этой интенсивности, этой... всепоглощающей серьезности.       Он смотрел на нее, впитывая ее безмолвный восторг, и чувствовал редкое, глубокое удовлетворение. Она была его «Terra incognita», а он — ее открывателем. И в этой асимметрии была своя, совершенная гармония.       Тоджи посадил вертолет на частную площадку небоскреба с хирургической точностью. Едва лопасти начали замирать, Сакура, все еще опьяненная полетом и адреналином, выпорхнула из кабины. Ее рука, все еще державшаяся за его протянутую ладонь для поддержки, внезапно потянула его к себе с неожиданной силой.       Восторг и головокружение от высоты, скорости и этой ослепительной свободы смешались в ней в коктейль, придав ее поступку смелости, которой она сама от себя не ждала. Она встретилась с его глазами, и он, словно угадав ее порыв, склонил голову чуть ниже, сокращая и без того малое расстояние между ними. Ее ладонь, лежавшая на его груди, непроизвольно сжалась, и короткие ногти легонько впились в ткань его рубашки, царапая.       Тоджи тихо усмехнулся — низкий, бархатный звук, который потонул в ночном ветре. В его глазах читалось не удивление, а скорее ожидание, которое наконец-то было удовлетворено. И тогда пространство между ними исчезло. Они потянулись друг к другу в едином порыве, и их губы встретились в поцелуе, который был не просто прикосновением.       Это был поцелуй, вобравший в себя всю мощь пережитого полета: головокружительную высоту, огни города у их ног и щемящее чувство свободы. Ее пальцы вцепились в его рубашку, а его руки обвили ее талию, прижимая к себе так крепко, будто он боялся, что ветер унесет ее прочь. Это был не вопрос и не просьба, а утверждение. Начало чего-то нового, стремительного и неотвратимого, что началось высоко над землей, где стираются все условности и остается только чистое, обоюдное желание.       — Тоджи, — тихо обратилась она, подняв на него глаза из-за разницы в росте. Ее голос был почти шепотом, но в ночной тишине он прозвучал оглушительно ясно. — Кажется... я люблю тебя.       Он не ответил сразу. Его руки на ее талии слегка сжались, и он закрыл глаза на секунду, словно впитывая эти слова, позволяя им проникнуть глубже брони, которую он годами выстраивал вокруг своего сердца. Когда он снова посмотрел на нее, в его взгляде не осталось и тени насмешки или отстраненности. Только обнаженная, почти шокирующая интенсивность.       — А я — не кажется, — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, с непривычной для него пронзительной нежностью. Он прижал ее к себе так крепко, что она почувствовала каждую мышцу его тела, каждый удар его сердца, бившегося в унисон с ее собственным. — Я в этом уверен.       Они стояли на крыше, вдыхая аромат друг друга — смесь ночного воздуха, ее духов и его одеколона. Тоджи почувствовал, что Сакура мелко дрожала.       — Замерзла? — его губы коснулись ее виска.       — Да, прохладно, — она не кривила душой, прижимаясь к нему в поисках тепла. Февраль — не самое жаркое время года, хотя погода иногда и баловала теплой температурой.       Его дыхание едва сбилось. Он перевел взгляд на рядом стоящий небоскреб, и Сакура устремила глаза туда же. Раздался его голос над ухом, а губы снова коснулись ее кожи, на этот раз мочки уха, заставляя ее вздрогнуть.       — В доме напротив есть квартира. Мы можем провести этот день и встретить завтрашнее утро в ней... Только вдвоем.       До Сакуры сразу дошел смысл сказанного, она смущенно потупила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна. Он улыбнулся, глядя на ее неизменную реакцию. Ему безумно нравилось смущать ее. Он делал это и прежде, но более невинно. Однако сейчас... все было иначе.       — Но я не буду торопить события, — продолжил он, его голос стал мягче, давая ей пространство для маневра. — Если ты еще не...       Сакура прервала его, решительно повернувшись к нему и положив ладони ему на грудь. Ее глаза, еще несколько минут назад сиявшие от восторга полета, теперь были серьезными и полными той самой ясности, с которой она проснулась сегодня утром.       — Ты не поторопишь, — сказала она твердо. — Потому что я... хочу — Она сделала небольшую паузу, глядя ему прямо в глаза. — Так что... да. Да, я хочу пойти с тобой. Но... может, не туда, а к тебе домой? Там, где Гуми. Где все началось.       Это была не просьба. Это было заявление. Она не хотела их первую ночь в стерильном, безличном пространстве, каким бы роскошным оно ни было. Она хотела, чтобы это случилось там, где началась их история. Где спал его сын. Где пахло ее цветами. В их крепости.       Тоджи смотрел на нее с таким выражением, которого она раньше не видела — с смесью благоговения, удивления и глубочайшего уважения. Он медленно кивнул, его большая рука поднялась, чтобы коснуться ее щеки.       — Как скажешь, — прошептал он. — Едем домой.       Он помог ей сесть в машину, его движения были на удивление бережными. Когда он занял место водителя, тишина в салоне стала почти осязаемой. Он завел двигатель, но не тронулся с места, повернувшись к ней.       — Я думал, что наоборот... домашняя обстановка может не понравиться, — признался он, глядя на ее профиль в свете уличных фонарей. — Что ты захочешь чего-то... нейтрального.       Сакура повернула голову, и в ее глазах читалось понимание.       — Твоя квартира — это не просто место, Тоджи. Это часть тебя. И часть... нас. Там Гуми нарисовал наш первый семейный портрет. Там мы играли в шахматы. Там ты впервые назвал меня по имени, — ее голос дрогнул. — Я не хочу нейтральной территории. Я хочу нашего места. Со всеми его тенями и светом.             Пока они ехали домой, на телефон Тоджи пришло смс. Он бросил взгляд на экран, и по его лицу пробежала тень удивления, а затем — низкая, понимающая усмешка.       — Что случилось? — тихо спросила Сакура.       Он протянул ей телефон, не отрывая глаз от дороги. На экране было короткое сообщение от Шиу:

«Мегуми взбунтовался. Говорит, никуда не поедет, мы смотрим «Ходячий замок» и едим попкорн. Придется его похитить утром. Не скучайте».

      Сакура почувствовала, как по ее щекам разливается румянец. Шиу не просто информировал — он давал им понять, что у них есть время. Что он намеренно создал для них это пространство.       Тоджи коротко усмехнулся, чувствуя, что друг не просто так прислал это сообщение. Это был не просто жест дружбы — это было молчаливое благословение. Одобрение их выбора.       — Кажется, нам предоставили карт-бланш, — его голос прозвучал приглушенно, с легкой, едва уловимой ноткой благодарности, которую он никогда бы не выразил вслух.       Он положил руку на ее колено, и это простое прикосновение в наполненной значимыми паузами тишине машины говорило больше, чем любые слова. Оно говорило о том, что они оба понимают — вечер сложился именно так, как должен был. Что все, от ее признания на крыше до этого сообщения, было частью одного целого. Частью их общей судьбы.       Когда они подъехали к дому и лифт понес их вверх, к их пустой и тихой крепости, воздух между ними снова наэлектризовался. Но теперь в этом напряжении не было неуверенности — только ясное, обоюдное понимание того, что их ждет. И обещание чего-то нового, что начнется за этой дверью.