Часть 5

      Дверь в квартиру открылась спиной Тоджи — широкой и согнутой к своей любимой. Вихрь притяжения друг к другу захватил их с головой в предвкушении ночи в объятиях друг друга.       Внешне спокойный и по-деловому холодный Фушигуро оказался невероятно страстным. Едва дверь за ними захлопнулась, Сакура почувствовала это в полной мере, ощущая его темперамент и путешествия рук по ее телу. Иногда он хрипло вздыхал и едва тихо, гортанно издавал стон сквозь поцелуи, от которых кружилась голова.        — «Это мы еще не в постели», — пронеслось в ее голове.       Сакура медленно принялась расстегивать пуговицы на его рубашке, и с каждой преодоленной застежкой ее сердце екало все сильнее и сильнее, разнося по груди волны адреналина, будто она была на вершине аттракциона. Под тканью открывалась гладкая, горячая кожа и рельефные мышцы, которые она прежде видела лишь мельком. Ее пальцы дрожали, но упрямо двигались вперед.       Тоджи не оставался в долгу. Его большие, умелые руки скользнули под ее рубашку, ладони обжигающе горячими прикоснулись к ее талии, заставив ее вздрогнуть и выдохнуть его имя. Он прижал ее к стене, и его губы снова нашли ее, но теперь поцелуй стал глубже, властнее, полным нетерпения и долго сдерживаемого голода.       — Ты... — он прервался, чтобы оставить влажный поцелуй на ее шее, заставив ее выгнуться. — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел.       Его голос был низким, хриплым от желания, и каждое слово, произнесенное прямо у ее уха, заставляло ее трепетать. Она могла только обнять его крепче, вжимаясь в него, теряясь в лавине новых, оглушительных ощущений. Тоджи легко поднял ее, будто она была пушинкой — это сочетание его силы и ее женственности в его руках заставило ее вздохнуть от удивления. Ее ноги инстинктивно сомкнулись на его талии, а руки вцепились в широкие плечи, ощущая под пальцами напряжение мышц. Он усадил ее на край массивного комода, и она почувствовала прохладу дерева через тонкую ткань одежды.       Она все еще держала его бедрами, и когда его пах упруго коснулся ее самого сокровенного места, даже через слои джинсовой ткани, ее пронзило осознание — настоящее, физическое понимание того, что сейчас произойдет. Это был не просто туманный образ, а реальность, тяжелая, горячая и неизбежная. Она чуть оторвалась от его губ, чтобы взглянуть в его синие глаза. Они горели не просто страстью, а каким-то сосредоточенным огнем, и в их глубине она видела не только желание, но и... обожание. Обе его руки лежали по бокам от нее на комоде, заключая ее в пространстве, а сам он чуть нависал над ней, доминируя, но не подавляя. Их поцелуи были почти непрерывными, влажными, прерывистыми; каждый новый начинался там, где не успел закончиться предыдущий, оставляя на ее коже следы его дыхания.       Сакура, с утяжелившимся от возбуждения и волнения дыханием, наконец отстранилась и прикрыла глаза, собираясь с духом.       — Я девственница, — выпалила она, чувствуя, как горит все ее лицо.       Его тело не отпрянуло. Но он остался неподвижен, и Сакура почувствовала, как на секунду замерла и его грудь. Тишина повисла густая, звучная. Когда она рискнула поднять на него взгляд, она увидела не разочарование и не насмешку, а чистое, неподдельное изумление. Его брови почти незаметно поползли вверх, а губы на мгновение разомкнулись. Раздался его голос — низкий, с нотой неподдельного недоверия.       — Это шутка?       Слова прозвучали грубовато, почти как обвинение. Это была его первичная, животная реакция на нечто, не укладывавшееся в рамки его опыта и логики. Не желая обидеть, а просто отказываясь верить. Сакура резко открыла глаза, и её собственные брови сдвинулись в обиженном нахмурье. В такой интимный и уязвимый момент его скепсис ударил по ней больнее, чем любая насмешка.       — Нет, — прошептала она, и её голос дрогнул от задетых чувств. — Я не шучу.       Изумление, наконец, полностью захлестнуло его. Он медленно выдохнул, и всё его тело, секунду назад напряженное от недоверия, смягчилось.       Его большая рука, которая лежала на её талии, не убралась. Напротив, его пальцы начали медленно, почти гипнотически водить по её коже, как бы стирая ту резкость, что прозвучала в его голосе.       — «Черт. Ты ее обидел», — пронеслось у него в голове с ясностью, не оставляющей пространства для сомнений.       Он не сказал «прости». Вместо этого он наклонился и прижался лбом к её виску, его дыхание стало тише и глубже.       — Хорошо, — прошептал он, и это одно слово было уже совсем другим — низким, бархатным, полным принятия и понимания. Его губы коснулись её щеки в едва ощутимом, почти невесомом поцелуе — не страстном, а успокаивающем. Этот жест был его немым «извини». — Значит, так.       — «Двадцать три года», — пронеслось у него в голове с отчётливой ясностью. Она была умна, обаятельна, в ней не было и тени детской наивности. Он видел, как она уверенно ведёт себя с Мегуми, как парирует его собственные колкости. Вероятность этого казалась ему ничтожной, почти нереальной. Ей было двадцать три, а не восемнадцать, и в их мире это был более чем солидный возраст для такого «статуса». Мысль об этом просто не укладывалась в голове.       Но глядя на её лицо — на алеющие щёки, на искреннюю осторожность в глазах, на плотно сжатые, подрагивающие губы, — сомнений не оставалось. Она не шутила. И это осознание не охладило его; напротив, оно ударило по нему с новой силой, смешав первоначальный шок с чем-то другим — с щемящей, почти болезненной нежностью и внезапно нахлынувшей ответственностью.       Мягкая, понимающая улыбка тронула его губы, сгладив напряжение изумления.       — Я догадывался, что опыта у тебя немного, — хрипло ответил он, его голос был низким и обволакивающим, как бархат. — Но не думал, что настолько.       — Извини... что не предупредила... — чуть виновато прошептала она, опуская взгляд, и в ее тоне послышалась грусть, будто она испортила момент.       Тоджи мягко прикоснулся пальцами к ее подбородку, заставляя ее снова посмотреть на него.       — Не извиняйся, — его слова прозвучали тихо, но весомо. — Для меня это не проблема. Это… честь. И теперь это многое объясняет, — усмехнулся он       Он произнес это с такой искренностью, что комок в ее горле начал медленно рассасываться.       — Мы никуда не торопимся, Сакура, — он продолжил, его большой палец нежно провел по ее нижней губе. — Мы можем остановиться на любом этапе. Хочешь, чтобы мы просто целовались? Хорошо. Или... ты позволишь мне повести тебя дальше?       В его словах не было давления, только забота и вопрос, полный уважения к ее границам. И в этом вопросе она услышала не просто предложение, а приглашение — довериться ему полностью, зная, что он примет любой ее выбор.       Рука Сакуры накрыла его большую ладонь, и она чуть склонила голову навстречу его прикосновению, словно кошка, безоговорочно доверяющая тому, кто ее ласкает. В этом жесте была вся ее ответная нежность и полное принятие. Она открыла глаза и коротко кивнула, не в силах вымолвить ни слова, но ее взгляд говорил больше любых признаний. Даже сквозь сумерки он видел, как горели ее щеки, а глаза сияли влажным блеском — смесью волнения, доверия и предвкушения.       Ее руки мягко переместились на его плечи и шею, снова притягивая его к себе. Он прильнул к ней, обнимая ее крепко, но нежно, запечатлевая в памяти каждый миг этого хрупкого и важного момента. Он теперь понимал, какое значение это имело для нее, и просто давал возможность осознать, прочувствовать всю глубину происходящего между ними — и то, что им еще предстояло разделить.       Он чувствовал ее волнение, исходящее от нее почти физически. Это было не то легкое нервное возбуждение, что возникает перед первой поездкой на велосипеде или дегустацией незнакомого блюда. Это было нечто глубинное, касающееся самой ее сути. Это было то, чего с ней не случалось никогда, к чему невозможно подготовиться по щелчку пальцев, сколько бы книг ни было прочитано или историй выслушано. И он принимал это — принимал всей полнотой своего существа. Его ладонь медленно, успокаивающе скользила по ее спине, ощущая под тонкой тканью рубашки каждый позвонок, каждое трепетное движение ее тела. В его прикосновении не было спешки — лишь бесконечное терпение и тихая, сосредоточенная нежность, создававшая вокруг них кокон безопасности, где страх мог раствориться, уступая место доверию и робкому, но крепнущему с каждым вздохом желанию.       Внезапно сквозь объятие он почувствовал на своей шее прикосновение — не просто поцелуй, а скорее нервный, порывистый укус, в котором смешались и робость, и внезапно прорвавшаяся смелость. Он тихо вздохнул, и грудь его взметнулась от сдержанного смеха. Молча, с той самой редкой, смягчающей все черты улыбкой, он покачал головой, словно говоря: «Вот это сюрприз».       Его рубашка, уже расстегнутая, соскользнула с плеч и улетела в неизвестном направлении, покрывшись легкими заломами от ее цепких пальцев. В ответ его собственные пальцы — умелые, точные и на удивление терпеливые — принялись за пуговицы ее блузки. С каждой расстегнутой застежкой обнажался новый участок белой, почти фарфоровой кожи, и его взгляд становился все более пристальным, все более завороженным. Воздух в комнате казался густым и звучным, наполненным шепотом ткани и прерывистым дыханием.       Руки Сакуры, вначале несмелые, но повинуясь осознанному желанию не оставаться пассивной, двинулись вниз по его телу. Ее ладони скользнули по твердому, рельефному прессу, ощущая каждый мускул, каждое напряжение. Она изучала его так, как он изучал ее, с тем же благоговейным любопытством.       И тут ее внимание, неожиданно для нее самой, привлекла отчетливая, глубокая линия мышц, уходящая с живота вниз, к тазобедренному выступу. V-образная линия, как стрелы, подчеркивающие мощь его низа живота. Она нашла это невероятно сексуальным — этой скрытой силой, этим чисто мужским, животным изгибом, который был так близко к самой сути его мужественности.       Ее пальцы, почти без ее ведома, проследовали по этому рельефу. Сначала легкое, почти робкое прикосновение, затем более уверенное, повторяющее соблазнительный изгиб. Тоджи замер на мгновение, его дыхание прервалось. Он посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнула новая искра — дикое, одобрительное удивление. Его губы тронула медленная, понимающая улыбка.       — Нашла что-то интересное? — его голос прозвучал низко и хрипло, с оттенком гордого удовлетворения.       Сакура почувствовала, как снова краснеет, но на этот раз ее смущение смешалось с зарождающейся уверенностью. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и повторила движение, уже сознательно, заставляя его мышцы подрагивать под ее прикосновением.       — Хорошо, — прошептал он, наклоняясь к ее шее и оставляя там горячий, влажный поцелуй. — Тогда изучай... сколько захочешь.       Это было разрешение. Более того — это было поощрение. И в этом простом обмене — ее смелое прикосновение и его одобряющий ответ — родилась новая, более глубокая близость. Она больше не была просто неопытной девушкой — она становилась активной, любопытной участницей их общей страсти, открывающей для себя новые горизонты желания. Ее ладони наткнулись на холодную металлическую пряжку его ремня. Пальцы запутались в хитром замке, и она с легким разочарованием выдохнула от собственной неумелости. Тоджи мягко, почти невесомо, увел ее ладони в сторону, помогая.       — Позволь, — его голос был низким и обволакивающим.       Одним точным движением он расстегнул пряжку и избавил себя от штанов. Теперь он стоял перед ней лишь в темном, плотно сидящем белье, и у Сакуры окончательно перехватило дыхание. Он был великолепен — не просто натренированное тело, а воплощение мощи и гармонии, где каждая линия мышц говорила о силе, контроле и дисциплине. И все это сочеталось с острым, пронзительным умом, который она научилась ценить. Это был ее мужчина, и вид его, почти полностью обнаженного, заставлял сердце биться в горле.       Он не дал ей застрять в созерцании, притянув ее снова к себе. Их падение на мягкую постель было плавным и естественным, будто так и было предназначено. Он оказался над ней, опираясь на локти, чтобы не давить всей тяжестью, а она утонула в прохладном шелке простыней и в его бездонном, темном взгляде. Мир сузился до размеров этой комнаты, до пространства между их телами, до тишины, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и громким стуком двух сердец.       Джинсы Сакуры мягко соскользнули на пол, присоединившись к общей куче одежды с тихим шелестом. И вот она осталась перед ним — залитая мягким светом, идущим из окна, в одном лишь белье. И не в простом, а в том самом, что она предусмотрительно надела сегодня днем, с тайной надеждой, легким страхом и трепетным ожиданием, что эта ночь может случиться.       Его взгляд, опытный и подмечающий малейшие детали, скользнул по кружевным краям, по изящным линиям, и безошибочно прочитал ее немое признание. Не только у него одного были планы на этот вечер. Не только он один надеялся и готовился. Уголки его губ дрогнули в сдержанной, глубокой усмешке, полной понимания и внезапной, щемящей нежности. В этом молчаливом совпадении их желаний, в этой обоюдной готовности было что-то бесконечно интимное и прекрасное.       — Хитрая, — прошептал он, его голос прозвучал низко и чуть хрипло, пока его большой палец проводил по кружевному краю на ее бедре, заставляя ее кожу покрыться мурашками.       Сакура чуть приподнялась на локтях, ее движение было мягким, но настойчивым. Она ловила его взгляд, пытаясь приковать его к своим глазам, к своему лицу, увести от медленного, обжигающего изучения ее тела. Потому что это смущало до дрожи. Возможно, Тоджи и сам не осознавал, но его взгляд в этом новом, интимном контексте был невыносимо завораживающим — тяжелым, темным, полным такого интенсивного внимания, что от него хотелось спрятаться и в то же время утонуть в нем.       Его руки были неторопливы и горячи, их прикосновения говорили на языке нежности и терпения, словно он боялся спугнуть хрупкость момента. Но его глаза... Его глаза выдавали совсем иное. В их синей глубине бушевала буря, которую не мог сдержать даже его железный контроль. В них пылало желание — не просто физическое, а более глубокое, сложное, переплетенное с чувствами, которые он, возможно, и сам еще не назвал. Это было обнаженное, ничем не прикрытое влечение, смешанное с чем-то очень личным, что он испытывал именно к ней.       Он догадался о цели ее действия и ответил снисходительной улыбкой. Все, что он хотел — а хотел он ее всю, — он уже разглядел. Однако не хотел отказывать себе в удовольствии насладиться красотой ее тела подольше. Но если ее это слишком смущает — он подчинится.       Сакура, будучи привставшей на локтях, дала ему чудную возможность: его руки обвились на ее спине, и раздался тихий щелчок. Ее бра тоже отправляется в сторону. Сакура чуть расширившимися глазами проводила свою вещь, и ее руки инстинктивно устремились к груди, чтобы прикрыться — скорее, неосознанно, по врожденной скромности.       Но они были ловко перехвачены его большими, теплыми ладонями.       — А-а-а, нет-нет, моя дорогая, — дразняще, почти проворковал он, и в его глазах плясали веселые чертики. Его пальцы мягко, но неотвратимо переплелись с ее пальцами, не давая ей спрятаться. — Куда это мы руки тянем?... Не стоит прятать такую красоту.       Он поднес их сплетенные руки к своим губам и оставил нежный поцелуй на ее костяшках, не отпуская взгляда, полного обожания и легкой, любящей насмешки.       — Тоджи... — ее голос прозвучал как сдавленный стон, в котором смешались просьба и потерянность.       — Это я, — поддразнил он ее, его низкий голос прокатился по ее коже вибрацией, и в тот же миг его губы оказались на ее груди, захватывая сосок.       Сакура удивленно и резко вдохнула, широко раскрыв глаза от шока и нового, обжигающего ощущения, что пронзило ее все тело, как электрический разряд. Ее ноги, между которых он так удобно расположился, инстинктивно сжались, неожиданно плотно прижавшись к его талии, впуская его еще глубже в свое пространство. Это был жест не сопротивления, а полного принятия, когда тело действовало вопреки растерянному сознанию.       Его губы начали неторопливое, методичное путешествие вниз, оставляя на ее коже влажный, пылающий след. Каждое новое прикосновение заставляло ее мелко подрагивать, а в груди рождался прерывистый, тихий стон.       Ее руки, снова свободные, инстинктивно взметнулись к животу — к тому самому мягкому месту, что есть почти у каждой девушки, какой бы подтянутой и спортивной она ни была. Это была ее последняя, смущенная попытка создать преграду.       Тоджи снисходительно, с теплой усмешкой в глазах, посмотрел на ее робкие пальцы, а затем мягко, но неотвратимо, убрал ее руку в сторону.       — Ты не понимаешь, насколько ты красива, — прошептал он, его голос был густым от желания. Его взгляд скользнул по изгибу ее бедер, плавно переходящему в тонкую талию, и остановился на мягкости ее животика. — А эти твои округлости... эта женственность... сводят меня с ума.       Он всегда любил, когда женщина имеет формы, когда в ее теле есть та самая мягкость, которую так приятно ощущать в ладонях. Тело Сакуры, с его изящными линиями и нежными округлостями, было для него абсолютным совершенством. И он не собирался позволять ей стесняться того, что вызывало в нем такой восторг.       Его ладонь — большая, широкая, с шероховатой кожей, хранящей память о всех его сражениях, — полностью накрыла ее животик. В этом прикосновении не было ничего, кроме тепла и принятия, будто он говорил ей без слов: «Здесь нечему прятаться. Ты — совершенство».       И в тот же миг, пока ее сознание цеплялось за это утешение, она почувствовала новое, совершенно неожиданное ощущение. Легкое сопротивление ткани, а затем — осторожное, но уверенное движение. Его зубы ухватились за тонкий край ее нижнего белья.       Это стало тем действием, которого Сакура совершенно не ожидала. Смесь дерзкой интимности и возбуждения ударила в голову с такой силой, что мир поплыл. Ей показалось на мгновение, что она вот-вот потеряет сознание — не от страха, а от оглушительного переизбытка чувств и острого, почти болезненного стыда, который тут же растворялся в пламени, разгоравшемся внизу живота. Она невольно вскрикнула, ее пальцы вцепились в простыни, и все ее тело напряглось в ожидании, полном трепета и полной самоотдачи. Он избавил ее от трусиков не ладонями, как она ожидала, а зубами...       Сакура отвела взгляд в сторону — ее лицо было пылающим, а душа обнажена до самых потаенных глубин. Она чувствовала себя смущенной до предела, уязвимой и полностью открытой и ее рука взметнулась к лицу, чтобы прикрыть его. Она была смущена, и это заставило ее замкнуться в себе. Но Тоджи не позволил ей уйти. Его пальцы нежно коснулись ее подбородка, вернув ее взгляд к себе. Он увидел этот порыв, этот стыдливый жест, и вместо того чтобы продолжить свои ласки, приблизился к ее губам. Его движение было медленным, давая ей время отшатнуться, если она захочет. Но она не отшатнулась.       Его поцелуй был нежным, почти вопросительным. В нем не было прежней жадности, только бесконечное понимание и тихое утешение. Это был поцелуй, который говорил: «Я здесь. Я вижу тебя. И все, что ты чувствуешь, — правильно». Он был якорем в бушующем море ее эмоций, мягко возвращающим ее к себе, к нему, к этому моменту, где не было места стыду, а было только доверие и рождающаяся между ними близость.       — В эту ночь все мое внимание принадлежит тебе. Только тебе.       Ее руки взметнулись к его плечам, и она ощутила под ладонями каменное напряжение его мышц, дрожь сдерживаемой силы. И это осознание заставило ее сжаться внутри.       — Я эгоистка, — сдавленно прошептала она, пряча лицо в его шее.       Он замер, затем мягко отстранился, чтобы видеть ее глаза.       — Почему?       — Ты ведь на пределе, наверное, — ее голос дрожал от стыда. — А я тебя торможу и заставляю возиться с моими... глупостями.       Тоджи рассмеялся — тихо, с теплой, глубокой нежностью.       — Сакура, — он провел большим пальцем по ее пылающей щеке. — То, что ты чувствуешь — это не глупости. Это твое первое время. И я хочу, чтобы ты запомнила его не как спешку, а как нечто... совершенное.       Он наклонился и поцеловал ее с новой, пронзительной нежностью.       — Не беспокойся обо мне. Мое удовольствие сейчас — в твоем. В том, чтобы ты раскрылась, доверилась и почувствовала себя любимой. Все остальное... подождет. У нас впереди целая жизнь.       Его губы, не теряя нежности, начали медленное путешествие вниз по ее телу. Он оставлял влажные, пылающие следы на ее коже, двигаясь с такой уверенностью, что Сакура лишь с опозданием осознала его конечную цель. Когда его лицо оказалось между ее ног, он на мгновение замер, вдыхая ее женственный, едва уловимый запах возбуждения. Затем его язык — горячий, влажный и бесстыдно точный — провел по ее половым губам.       Это было слишком. Слишком интимно, слишком откровенно, слишком оголенно. Стыд, острый и обжигающий, ударил в голову сильнее любого желания.       — А-ай! — резко выдохнула она, инстинктивно отпрянув и пытаясь сомкнуть бедра. Но он был между ними, и ее колени лишь беспомощно уперлись в его виски. Ее руки взметнулись вниз, пытаясь прикрыть и себя напротив его лица, и грудь, и пылающие от смущения щеки, создавая жалкий, неуклюжий барьер. Она чувствовала себя абсолютно обнаженной — не просто физически, а душевно, и это было невыносимо.       — Не надо... — ее голос прозвучал сдавленно, почти как мольба, полная паники и стыда.       — Надо, — парировал он тихо, но в его голосе уже не было прежней властности, лишь легкая, дразнящая улыбка.       — Тоджи, пожалуйста… — в ее голосе послышались слезы, и она сама испугалась этой грани, на которую он ее толкал.       Именно эта дрожь, этот надломленный шепот достиг его сознания. Он увидел не просто стыд, а настоящий, почти животный ужас перед такой степенью близости. В его голове мелькнула быстрая, как вспышка, мысль:       — «Она не готова. Ты движешься слишком быстро, придурок. Сейчас либо испугаешь насовсем, либо доведешь до истерики».       Тоджи прочистил горло, глядя на ее смущение, на то, как она вся сжалась в комок, пытаясь стать меньше. И в этот миг его накрыло волной такого острого, почти физического осознания, что у него на мгновение перехватило дыхание. Ему стало едва ли не дурно от понимания собственной порочности. Он, закаленный в грязи и опасностях своего мира, человек, для которого жесткость и напор были единственным языком выживания... Что он делал? Он наседал на нее, эту чистую душу, своим грубым темпераментом, вовлекая в порочную, с его точки зрения, глубину взаимного удовольствия, как будто она была ему ровней не только духом, но и опытом.        — «Боже», — пронеслось в голове. — «Она же совсем девчонка. А я... я тащу ее в этот водоворот».       Этот горький эгоизм обжег его изнутри. Его рука, лежавшая на ее колене, на мгновение замерла, и он почувствовал, как под его пальцами вздрагивает каждое ее нервное окончание. Он чуть не сломал ее своим напором, своим знанием, своим желанием дать ей все и сразу.       — Хорошо, — его голос прозвучал глубже обычного, но в нем не было ни капли разочарования, лишь понимание и принятие. — В другой раз.       Он не стал настаивать, не стал дразнить. Вместо этого он поднялся, чтобы лечь рядом с ней, и притянул ее к себе, позволяя ей уткнуться лицом в его шею, спрятаться от мира и от собственного стыда. Этот жест говорил яснее любых слов: ее границы для него важнее сиюминутного желания. И это молчаливое уважение к ее чувствам было для нее большим доказательством любви, чем самая страстная ласка.       Но этот жест — ее доверие, с которым она сейчас прижалась к нему, ища защиты от него самого — добил его окончательно. Он крепче обнял ее, и в этом объятии уже не было страсти. Было обещание. Обещание быть бережнее. Обещание оградить ее не только от внешнего мира, но и от самых темных, жадных граней своей собственной натуры.       Он мягко, но настойчиво отодвинул её руки от лица, обнажив влажные, полные стыда и смятения глаза.       — Ну, чего ты так испугалась? — ласково спросил он, его большой палец нежно провёл по её щеке. В его голосе сквозь привычную твёрдость пробивалась лёгкая, удивлённая вина за произведённый эффект. Он ожидал смущения, но не такого почти панического отторжения.       Сакура шмыгнула, её губы подрагивали. Она смотрела на него, словно он только что совершил нечто немыслимое.       — Ты… ты так меня там поцеловал… — выдохнула она, и в её голосе слышалась не просто робость, а подлинная растерянность, будто он нарушил какой-то негласный, фундаментальный закон мироздания. — Языком… Прямо… — она не нашла слов, лишь снова попыталась прикрыть лицо, но он не позволил, мягко удерживая её запястья.       Тоджи смотрел на неё, и понемногу до него начало доходить. Это была не просто скромность. Это было столкновение с абсолютно неизведанной для неё территорией. Для него — обычная ласка, часть интимной игры. Для неё, с её нулевым опытом и, как он теперь понимал, весьма скудными теоретическими познаниями, — нечто шокирующее, почти противоестественное.       Уголки его губ дрогнули в сдержанной, тёплой улыбке. Её реакция была настолько чистой и невинной, что его собственное возбуждение на мгновение отошло на второй план, уступив место какой-то щемящей нежности.       — А что, разве нельзя? — спросил он тихо, не выпуская её взгляда, изучая каждую эмоцию на её лице. Его вопрос был не вызовом, а искренним любопытством. Он хотел понять границы её мира.       — Я не знаю! — она чуть не застонала, отводя взгляд. — Это же…       Он видел, как её зрачки расширились, подбирая слова.       — Это же неприлично… — прошептала она, уже без прежней уверенности.       Он коротко, тихо рассмеялся, его грудь вибрировала рядом с ней.       — В постели с мужчиной, который старше тебя на шестнадцать лет, не стоит искать приличий, девочка моя, — его голос приобрёл бархатистый, соблазняющий оттенок. — Здесь есть только то, что приятно нам обоим.       Он наклонился и поцеловал её в лоб — долгим, тёплым поцелуем, который должен был успокоить и вернуть чувство безопасности.       — Но однажды, — он произнёс это прямо ей в губы, его дыхание смешалось с её. — Когда ты будешь готова… я научу тебя получать от этого такое удовольствие, что ты забудешь слово «неприлично». Обещаю.       И в этом обещании, произнесённом с абсолютной, непоколебимой уверенностью, заключалась новая, пугающая и безумно манящая истина. Он открывал перед ней дверь в мир взрослой, ничем не ограниченной страсти. И она кивнула, доверяя его словам, и позволила себе отпустить переживания. Под его взглядом, под его телом... ее оборонительные сооружения сдались. Она попыталась настроить себя, заставить смущение отступить, и Тоджи видел эту внутреннюю борьбу, отражавшуюся в ее глазах, в легком трепете век.       А между тем, его пальцы — умелые, быстрые и невероятно чуткие — нашли ее влажную нежность и мягко накрыли ее. Только снаружи, ладонью, но и этого хватило, чтобы Сакура чуть приоткрыла рот в беззвучном удивлении от самого факта, от тепла и интимности этого прикосновения.       Тоджи поймал ее тихий вздох своими губами в поцелуе — глубоком, влажном и бесконечно обучающем. И в самый пик этого поцелуя, когда ее сознание уже плавало, его большой палец совершил безжалостно точное движение, оказав ровное, уверенное давление на ее клитор.       Сакура вздрогнула всем телом, как от удара током, и рванулась прочь от его губ, чтобы судорожно вдохнуть воздух. Глаза ее были широко раскрыты, полные шока от яркой, внезапной вспышки удовольствия, которое она никогда прежде не испытывала.       — Т-Тоджи... — ее голос сорвался на полупении.       — Я здесь, — он прошептал ей в губы, не убирая руки, но и не повторяя движения, давая ей привыкнуть. Его палец лишь лежал там, пульсируя жаром, как наведенный на цель пистолет. — Дыши, красавица. Просто почувствуй.       И затем, следя за ее реакцией, он начал медленно, гипнотически водить подушечкой пальца по нежной, чувствительной плоти. Сначала легкие, едва заметные круги, затем — более уверенные, целенаправленные. Каждое прикосновение будило в ней новую, незнакомую волну, заставляя ее бедра непроизвольно выгибаться, а пальцы впиваться в его плечи. Она была полностью в его власти, а он был дирижером, познающим каждую струну ее тела и извлекающим из них самую сокровенную, оглушительную музыку. Это было не просто ласка — это было посвящение. Сакура потеряла счет времени и пространству, полностью погрузившись в водоворот новых ощущений. Ее низ живота сжался в сладостном ожидании, в незнакомом ей прежде томлении, которое росло с каждым мгновением.       Неосознанно, повинуясь возникшему желанию, она сама вильнула бедрами, и этого легкого, непроизвольного движения Тоджи оказалось достаточно. В момент их следующего поцелуя — глубокого, почти отчаянного — его палец плавно, но неотвратимо проник в нее.       И под его губами раздался ее стон — тихий, рваный, рожденный на стыке непонятных ощущений от первого вторжения и шквала нового, оглушительного удовольствия. Ее пальцы впились в его спину, а тело на мгновение замерло, пытаясь осознать и принять эту новую, сокровенную полноту.       Сакура смотрела на него чуть распахнутыми глазами, в которых плескалась смесь изумления и зарождающегося наслаждения. Она несколько раз моргнула, словно пытаясь прояснить сознание, захваченное вихрем новых, незнакомых ощущений. Он начал двигать пальцем — медленно, осторожно, с сосредоточенной нежностью, стараясь не причинить ей лишней боли.       Вскоре она зажмурилась, полностью отдаваясь ощущениям с головой, ее дыхание стало прерывистым и громким. Когда он почувствовал, как ее тело чуть расслабилось, приняв его, он осторожно добавил второй палец.       И это оказалось сложнее. Сакура непроизвольно напряглась, и на ее лице мелькнула тень дискомфорта. Тоджи почувствовал, как ее внутренние мышцы плотно сомкнулись вокруг его пальцев, и с большим внутренним сожалением подумал, что полностью избежать боли, увы, не удастся. Это была неизбежная цена ее невинности.       — Прости, — тихо прошептал он ей в губы, замирая и давая ей время привыкнуть к новому ощущению полноты. Его собственное тело горело от желания, но он продолжал двигаться с почти сверхъестественным терпением, ведомый единственным желанием — свести ее дискомфорт к минимуму.       Она кивнула, и в этом простом жесте было столько безграничного доверия, что у Тоджи на мгновение перехватило дыхание. Она парила на седьмом небе от счастья, осознавая, что он был с ней невероятно ласков, нежен и заботлив. Она не могла и мечтать о лучшем первом опыте, а Тоджи — своей природной интуицией и опытом — просто делал всё так, как должно было быть, как будто читал её сокровенные желания.       Сакура инстинктивно впилась пальцами в его спину и плечи, ища опору в водовороте новых, захлестывающих ощущений, оставив на его загорелой коже тонкие красные полумесяцы. Он коротко, почти беззвучно выдохнул — не от боли, а от колоссального усилия сдержать свой порыв, — и, убрав пальцы, навис над ней всем своим телом. Его левая рука, согнутая в локте, легла на подушку у ее головы, ограждая ее, заключая в безопасное пространство.       Он медленно, с поистине бесконечным терпением, направил свой широкий, пульсирующий кончик к ее трепетному, пылающему жару входу. Воздух между ними застыл, густой и звучный, наполненный лишь прерывистым дыханием и громким стуком двух сердец.       И в этот самый момент, когда Сакура уже зажмурилась в ожидании, Тоджи внезапно замер. Он мягко отстранился, оставив между ними несколько дюймов прохладного воздуха.       — Одну секунду, — его голос прозвучал хрипло, но собранно.       Она открыла глаза и увидела, как он на мгновение склонился к прикроватной тумбочке. Раздался тихий щелчок открывающейся дверцы, и он достал оттуда небольшую коробку. Его движения были быстрыми и точными, но в них не было суеты — лишь практическая необходимость. Он вернулся к ней, и в его руке Сакура увидела тюбик смазки.       Она потупила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается новая волна жара. Но на этот раз смущение было смешано с чем-то другим — с глубокой, безмолвной благодарностью. Он позаботился о ней. В пылу страсти, когда его собственное тело, вероятно, требовало немедленного удовлетворения, он нашел в себе силы и присутствие духа, чтобы подумать о ее комфорте. Этот простой, практичный жест значил для нее в этот момент больше, чем любые слова.       — Я... не думала, что у тебя такое здесь есть, — прошептала она, не в силах смотреть ему в глаза.       Тоджи коротко усмехнулся, нанося прохладный гель на свои пальцы.       — Я не думал, что она пригодится, но просто на всякий случай бросил на полку. Поэтому не вспомнил о ней сразу.       Его пальцы снова коснулись ее, теперь уже с помощью смазки, и она вздохнула от облегчения — непривычное трение сменилось приятным, скользящим ощущением. Он снова занял позицию над ней, и на этот раз его движение было еще более плавным и нежным.       — Лучше? — тихо спросил он, его губы снова нашли ее шею.       — Да, — выдохнула она, обвивая его шею руками и чувствуя, как последние остатки напряжения покидают ее тело. В этом жесте была не просто подготовка. Это было окончательное подтверждение того, что она в безопасности. Что он контролирует не только ситуацию, но и ее благополучие. И это знание позволило ей окончательно расслабиться и отдаться нахлынувшим чувствам.       Однако ощущения, поначалу такие приятные от его пальцев, жестоко обманули ее. Когда он направил свой широкий кончик к ее входу и начал входить, первоначальное чувство полноты быстро сменилось нарастающим, тупым давлением. А затем —       — Тоджи... — ее голос прозвучал как сдавленный стон, полный отчаяния и напряжения, когда он совершил одно не резкое, но уверенное и безвозвратное движение, оставляя ее девственность в прошлом. Острая, жгучая боль пронзила ее, заставив тело инстинктивно выгнуться и напрячься. Ее пальцы впились в его плечи, а глаза широко распахнулись, наполняясь слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. Это было невыразимо — гораздо больнее, чем она представляла.       Он почувствовал, как все ее тело напряглось под ним, как ноги, обвивающие его талию, сжались почти судорожно. Ее ладонь, лежавшая на его груди, инстинктивно, помимо ее воли, уперлась в него, слабая попытка оттолкнуть источник и боли, и невыносимой, оглушительной полноты. Она не хотела этого умом — ее душа рвалась к нему, — но тело среагировало быстрее, защищаясь от вторжения.       Он тут же замер, чувствуя, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него, причиняя ему почти болезненное давление. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть в ее глаза, но она прижалась лицом к его плечу, прячась. В свете луны он успел заметить лишь одинокую слезинку, блеснувшую на ее ресницах.       — Прости... — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная боль — не физическая, а от осознания, что он причинил ей страдание. Его рука, лежавшая у ее головы, переместилась в ее волосы, и он начал нежно гладить их, бормоча что-то тихое и успокаивающее прямо в ее ухо. — Всё, боль уйдет. Я здесь. Я никуда не двинусь, пока ты не скажешь.       Он оставался неподвижным, поглощая ее тихие всхлипы, позволяя ее телу медленно, постепенно привыкнуть к его размеру, к этой новой, сокровенной реальности, где они были единым целым. Это была агония и блаженство одновременно — быть так близко к краю и держать себя в железных тисках контроля ради нее.       Он склонился и прикоснулся губами к ее виску — поцелуй был таким же нежным, каким умел быть только он, но в нем теперь ощущалась неуловимая глубина. Сакура внутренне сжалась, и он почувствовал это легкое напряжение под своими пальцами. Возможно, от простой мысли, что в силу их разницы в возрасте этот поцелуй в такой трепетный момент ощущался иначе — не как страсть равных, а с оттенком почти отеческой нежности, защищенности, которую он дарил ей вместе с болью.       Тоджи и сам был слегка растерян, ведь такое для него было впервые. Он привык, что секс — это всегда взаимное наслаждение от первого прикосновения до последнего вздоха. Но опыт с Сакурой показал ему, что их близость начинается не с удовольствия, а с этого хрупкого, болезненного и непривычного этапа — где для них обоих всё впервые. Где он должен быть не только любовником, но и проводником, опорой, тем, кто принимает её слёзы как часть их общего пути.       — Всё хорошо, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли привычной иронии или властности, только тихая, твёрдая уверенность. — Мы никуда не торопимся.       Он оставался неподвижным, давая её телу привыкнуть к его присутствию, к этой новой грани их близости, которая рождалась не в страсти, а в терпении и доверии.       Сакура медленно раскрыла глаза, и ее взгляд, затуманенный слезами, скользнул по его груди. Он задержался на игре напряженных мышц, на ровном, сдержанном ритме дыхания, поднимавшего его мощный торс, а затем поднялся к его лицу. Две слезинки, до этого лишь блестевшие на ресницах, наконец скатились по ее щекам, оставляя влажные, соленые дорожки.       Он почувствовал толчок под сердцем — явный и сильный, почти физическую боль от ее уязвимости и немое восхищение ее смелостью. Его большой палец, нежный вопреки всей своей грубости и силе, мягко проследовал по мокрым следам, стирая их. В его прикосновении не было ни спешки, ни раздражения — лишь бесконечное терпение и сосредоточенность на каждом ее вздохе.       Его лоб коснулся ее лба, и она слабо, почти незаметно кивнула, позволяя ему. Позволяя взять все в свои руки и вести ее дальше, сквозь боль и страх. Он начал двигаться снова — легкие, едва ощутимые толчки, пытаясь дать ей привыкнуть.       Но с первым же его полноценным движением раздалось ее шипение сквозь сжатые зубы, и он тут же замер, как вкопанный.       — Больно, — хныкнула она, и в ее голосе слышалась уже не робость, а настоящая жалоба. Ее руки неосознанно взметнулись на его грудь, ладони уперлись в него, останавливая.       — Хорошо, — прошептал он, и в этом слове не было ни капли разочарования, лишь полное, безоговорочное принятие. Ничего хорошего в этой ситуации не было, но он просто согласился с ее невнятной, но ясной просьбой остановиться.       Он медленно, с той же бесконечной осторожностью, вышел из нее, и она судорожно, с облегчением вздохнула, ее тело обмякло на простынях, будто с нее сняли тяжелый груз.       Ее лицо было открытой книгой, на страницах которой смешались боль, растерянность и уязвимость. Брови неосознанно приподнялись, отражая целую гамму новых, незнакомых ощущений, с которыми ее тело и разум не знали, как справиться. Широко распахнутые глаза, все еще блестящие от слез, ухватились за деталь, от которой ее щеки залил густой румянец стыда, а на глаза снова навернулись слезы: его еще не унявшееся возбуждение, неприкрытое и явное, было... в ее крови.       Это зрелище — доказательство ее невинности, смешанное с его желанием, — стало последней каплей. Она сдавленно ахнула, короткий, обрывающийся звук, и дернулась на постели, как раненый зверек, желая лишь одного: убежать, скрыться за дверью ванной и смыть, стереть это свидетельство собственной уязвимости.       Но он увидел, понял все в одно мгновение — и поймал ее, едва она успела приподняться полусидя. Его руки обвились вокруг нее, не давая ей бежать, не позволяя ей прятаться, и прижали к своей груди — твердой, горячей, надежной.       — Тихо, — его голос прозвучал прямо у ее уха, низкий и невероятно спокойный, как якорь в ее бушующем море стыда. — Никуда не убежишь. Это просто доказательство. Того, что ты была моей первой дев… девочкой. А я твоим первым мужчиной. И мы друг у друга последние.       Он не отпускал ее, позволяя ей чувствовать каждое биение его сердца, каждый вздох. Его ладонь медленно гладила ее спину, успокаивая, а губы прикасались к ее виску.       — В этом нет ничего постыдного, Сакура. Ровно ничего.       В его объятиях сопротивление в ее теле медленно начало отступать, уступая место глубокой, всепоглощающей усталости. Она сидела на постели, прижатая к его туловищу, и ее взгляд, блуждавший и несфокусированный, упал на простыню. И он почувствовал, как по ее спине пробежала мелкая, как озноб, дрожь, а на своей коже — новое, теплое и соленое прикосновение ее упавших слезинок. Ей не было горестно или печально, это была просто реакция — чистая, ничем не защищенная реакция на пережитый шок, на боль, на осознание безвозвратно ушедшей невинности.       Она прижалась к нему чуть сильнее, инстинктивно отводя голову в сторону от того самого красного пятна, будто оно могло обжечь ее взгляд. И он тихо вздохнул, чувствуя, как его собственное сердце сжимается в унисон с ее переживаниями. Он переживал этот трепетный, невероятно интимный и хрупкий момент вместе с ней, разделяя ее стыд, ее растерянность и ее уязвимость.       — Постель... — прошептала она, и в этом одном слове слышалось столько стыда и смущения, будто она совершила что-то ужасное.       Он мягко, почти отстраненно отмахнулся, его пальцы продолжали нежно перебирать ее волосы.       — Отстирается, — его голос был ровным и спокойным, как поверхность озера в безветренный день. В этих двух словах не было ни капли пренебрежения. Напротив, они несли в себе простую, бытовую истину, которая должна была вернуть ее к реальности, успокоить. — Это всего лишь ткань, Сакура. Ее можно постирать. А вот то, что произошло между нами... это останется с нами навсегда. И это — самое главное.       Он наклонился и поцеловал ее в макушку, долго и нежно.       — И это было прекрасно. Вот так. Потому что это было с тобой.       Он почувствовал, что легкое напряжение все еще не отпускает ее тело, и, не говоря ни слова, поднял ее на руки, игнорируя ее тихий удивленный писк. Он отнес их в ванную, где набрал в большую, похожую на джакузи, ванну теплой воды с пеной, добавляя в воду несколько капель успокаивающего лавандового масла. Они устало погрузились в приятную теплоту, и Сакура сразу нагнала к себе больше пены, стараясь прикрыться и украдкой бросая на него смущенные взгляды. Она не знала, как себя вести после произошедшего, и ее щеки пылали.       Тоджи понимал ее состояние. Он откинулся на спинку ванны, закрыв глаза, давая ей время прийти в себя. Затем, не открывая их, он сказал своим низким, спокойным голосом:       — Знаешь, когда Мегуми был совсем маленьким и падал, разбивая коленку, он всегда прятал лицо у меня в плече, ровно как ты сейчас, — он приоткрыл один глаз, и в его взгляде читалась теплая, понимающая улыбка. — Прятался от мира, пока боль не утихала. А потом требовал, чтобы я дунул на ранку.       Он повернулся к ней, его движение было плавным, чтобы не всплеснуть воду.       — Хочешь, я тоже подую? На всякий случай? — он спросил это с абсолютно серьезным видом, но в уголках его губ играла та самая редкая, смягчающая все черты улыбка.       Этот нелепый, детский и в то же время бесконечно нежный вопрос повис в воздухе, наполненном паром и ароматом лаванды. В нем не было ни капли насмешки, только желание развеять ее смущение, вернуть их в безопасное пространство, где они могли бы снова быть просто Тоджи и Сакурой, а не двумя людьми, пытающимися справиться с последствиями сложной и эмоциональной близости.       — Тоджи! — ее возглас прозвучал скорее как смущенный стон, чем как настоящий протест. И, словно следуя его шутливому сравнению, она опустила голову на его мокрое от пара плечо, пряча разгоряченное лицо.       Он почувствовал, как ее тело наконец начало расслабляться в теплой воде, прижавшись к нему. Его рука скользнула по ее спине под водой, рисуя медленные, успокаивающие круги.       — Ничего страшного, — прошептал он ей в волосы, и его голос был тихим, почти колыбельным. — Всё позади. Самое сложное уже прошло.       Он не стал больше шутить, понимая, что ей сейчас нужна не игра, а просто — присутствие. Тишина в ванной комнате была наполнена не неловкостью, а миром. Пар оседал на стенах, а пена медленно таяла вокруг них. Они просто сидели, прижавшись друг к другу, двое людей, переживших важный, трудный и очень личный момент и нашедших утешение в простой близости. И в этой тишине, в этом доверии, с которым она отдала ему свой стыд и свою боль, было что-то более глубокое и значимое, чем любая страсть.       Тоджи тихо поднялся из воды, дав ей пространство и время побыть одной, собраться с мыслями. Он обернул полотенце вокруг бедер и нагнулся над Сакурой, отбрасывая на нее высокую тень. Упираясь ладонями в влажный бортик ванны, он склонился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах мыла и лаванды. У Сакуры на мгновение сперло дыхание.       — Побудь здесь столько, сколько тебе нужно, — его голос был тихим и спокойным, как поверхность воды. Он погладил ее по щеке указательным пальцем, смахнув каплю, застрявшую в ресницах. — И... возвращайся ко мне в постель.       Затем он подмигнул ей — быстро, легко, и в этом жесте не было ни капли давящей эротики или ожидания. Это было просто... обещание. Обещание тепла, безопасности и того, что их общее пространство ждет ее. Это был якорь, брошенный в бурное море ее переживаний, напоминание, что после всей этой уязвимости и боли ее ждет не отстраненность, а его объятия.       Он выпрямился и вышел из ванной комнаты, оставив дверь приоткрытой, как молчаливое приглашение. А Сакура осталась сидеть в остывающей воде, чувствуя, как по ее щеке, по тому месту, где только что касались его пальцы, разливается странное, щемящее тепло, постепенно вытесняющее остатки стыда и смятения.       Пока Сакура оставалась в ванной, Тоджи действовал быстро и беззвучно. Он ринулся к шкафу, отыскивая свежий комплект постельного белья. Он не знал, сколько у него времени, но четко понимал: должен убрать ту самую простынь, что так сильно смутила Сакуру. В его движениях не было ни брезгливости, ни раздражения. Напротив, где-то глубоко внутри он с тихим, глубоким удовлетворением осознавал произошедшее. В этот момент он напоминал большую пуму, развалившуюся на солнце после крайне удачной охоты — сытый, довольный и абсолютно спокойный в своем праве на эту добычу.       Он никогда не искал девственниц, не видел в этом особого смысла и не представлял себе таких отношений. Хотя в его кругу среди властных, циничных и опасных людей — находились любители «полакомиться целочками», намеренно разбивавшие юным девушкам их «розовые очки» о первой любви стеклами внутрь.       Но то, что произошло с Сакурой, ясно дало ему понять: это был далеко не просто первый секс. Это было посвящение. Принятие. Акт такой глубокой близости, что он ощущал ее почти физически. И глядя на следы на простыне, он поймал себя на мысли, которая оформилась с кристальной ясностью: он сделает все, чтобы стать для нее не только первым, но и последним. Единственным.       Аккуратно свернув испачканную простынь, он быстро застелил кровать свежей, хрустящей тканью. В воздухе еще витал сладковатый запах лаванды из ванной, смешанный с их общим ароматом. Комната снова стала безопасным убежищем. Вселенная свела их не для мимолётной интрижки. Она отдала ему её в руки — всю, с её слезами, доверием и этой трогательной, беззащитной смелостью. И он принял этот дар со всей серьёзностью, на какую был способен.