Часть 14

      Её трясло от ярости и унижения. Она глубоко дышала, пытаясь взять себя в руки.        — «Выйди. Выйди и ничего не покажи. Ради него».       Когда она вышла, её лицо было маской спокойствия. Только глаза, слишком широко распахнутые, выдавали пережитый шок. И первое, что она увидела, пустившись к залу — была спина Тоджи. Он стоял, отвернувшись от неё, и всё его тело было напряжено, как у тигра перед прыжком. Перед ним, с искажённой от злобы улыбкой, стоял Наоя.       И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, Тоджи с размаху, молча, всадил ему кулак в лицо. Звук удара — глухой, костный — прокатился по залу. Музыка не умолкла, но вокруг на секунду воцарилась оглушительная тишина.       Наоя, пошатываясь, выпрямился. Кровь текла из его носа по подбородку. Его глаза, полные ядовитой ненависти, нашли Сакуру в толпе.       — Что, Фушигуро, не поделили ее? — он хрипло рассмеялся, плюнув кровью на мраморный пол. — Не злись. В следующий раз просто приводи более сговорчивых шлюх. Хотя... — его взгляд, полный сладострастного торжества, медленно прополз по её фигуре, задерживаясь на груди. — Эта... очень даже. Симпатичная родинка. Прямо здесь.       Он сделал жест пальцем у себя на груди, точно указывая на то место, которое было скрыто под тканью её платья.       Сакура застыла. Воздух вылетел из её лёгких. Мир сузился до этого жеста, до этих слов. Родинка. Маленькое, ничем не примечательное пятнышко на её коже, которое можно было увидеть, только если... если платье было сдвинуто, если границы были грубо нарушены.       Она подняла глаза на Тоджи. Он не смотрел на Зенина. Он смотрел на неё. Его лицо было каменной маской, но глаза... В его синих глазах бушевала буря. Ярость? Да. Но не только. Сквозь ярость пробивалось нечто худшее — холодная, режущая ледяная струя сомнения. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто незнакомка стояла перед ним в платье, которое он выбрал для своей женщины. Он видел её бледность, её испуганные глаза, её попытку скрыть дрожь. И он слышал слова Наои. И этот взгляд был страшнее любого крика, любого обвинения. Он был тихим, беззвучным приговором, который разрывал её сердце на части.       — Тоджи... — её голос был тихим, надтреснутым шепотом, который едва ли был слышен в зале.       Но он её услышал. Его взгляд встретился с её, и в нём не было ответа. Только та же ледяная стена. Он видел жертву, но в его мире, мире, где он привык к предательствам и интригам, эта картина могла сложиться иначе. Она ушла одна. Она была с ним наедине. Он знает деталь, которую не должен был знать.       И в этот миг Сакура поняла, что случилось непоправимое. Наоя Зенин нанёс удар, который был куда страшнее физического. Он не просто напал на неё. Он посеял семя ядовитого сомнения в единственном человеке, чьё доверие для неё значило всё. И теперь это семя прорастало в его глазах, превращая их общую правду в немую, ужасающую трагедию недоверия.       Тоджи ничего не сказал. Он не кричал, не требовал объяснений. Он просто развернулся и пошёл. Его уход был страшнее любого взрыва ярости — это было молчаливое, стремительное отступление, отрезавшее её от себя одним движением. Он шёл быстрым, ровным шагом, не оглядываясь, расталкивая толпу плечом, и дверь за ним захлопнулась с таким финальным звуком, что у Сакуры похолодело внутри.       Она осталась стоять в центре зала, ощущая на себе десятки глаз — любопытных, сочувствующих, злорадных. Она чувствовала себя обнажённой. Иди за ним? Упади на колени и зарыдай? Её взгляд, затуманенный отчаянием, упал на фуршетный стол, сверкающий хрусталем.       Механически, почти как во сне, она подошла к столу. Её пальцы сами нашли тонкую ножку бокала. Она не смотрела на Наою, но чувствовала его торжествующую ухмылку где-то рядом. Она повернулась и, не целясь, с размаху плеснула тёмно-рубиновое вино ему прямо в лицо.       Красные струи потекли по его разъярённому лицу, заливая дорогой костюм.       — Ублюдок, — произнесла она тихо, но так чётко, что в наступившей тишине это прозвучало на весь зал.       Она не стала ждать реакции. Она бросила пустой бокал на пол, где он разбился с пронзительным звоном, и пошла к выходу тем же путём, что и Тоджи. Её спина была прямой, голова высоко поднята, но внутри всё кричало от боли и унижения. Она слышала, как за её спиной взрывается шепот, и с ледяной ясностью осознавала: сплетни, как ядовитые змеи, уже поползли, шипя и перевиваясь, по всему залу. Репутация Тоджи, её собственное достоинство — всё было растоптано в одну ночь.       Но одно она поняла с абсолютной, горькой ясностью, достигая прохладного ночного воздуха: больше никогда. Никогда не войдёт в мир, где её судят по цене её одежды и где человеческое достоинство — разменная монета. Этот был его мир, но он никогда не станет её.       А сейчас ей предстояло самое страшное — вернуться в пустой пентхаус и встретиться с молчаливым обвинением в его глазах. Или, что было ещё хуже, не встретиться вовсе.       Они приехали вместе. На его машине. Но она прошла мимо неё, даже не повернув головы, чтобы проверить, сидит ли он внутри, ждёт ли. Её не интересовало это теперь. Она двигалась вперёд по мокрому от недавнего дождя асфальту, пересекая большую, освещённую фонарями территорию этого роскошного, но абсолютно чужого дома. Каждый шаг отдавался в висках.       Она пыталась вызвать такси дрожащими пальцами, но стоячие в глазах небольшие слезы от ветра преломляли свет экрана, превращая иконки в расплывчатые цветные пятна. Всё внутри сжималось от стыда и ярости. Она слышала за спиной быстрые, решительные шаги и инстинктивно, резко отшатнулась в сторону, сердце заколотилось в животном страхе.       — Сакура…       Это был Шиу. Он стоял, слегка запыхавшись, его обычно насмешливый взгляд был серьёзным и усталым.       — Что, — её голос прозвучал хрипло и резко, она даже не посмотрела на него, уставившись в ничего не показывающий экран. — Все теперь обсуждают шлюху Фушигуро?       — Не знаю, — ответил он просто, без колебаний. — Мне плевать. Я ушёл почти сразу, пытался тебя нагнать.       Эти слова, такие простые и прямые, заставили её наконец поднять на него взгляд. В его глазах не было ни осуждения, ни любопытства. Была лишь усталая решимость и что-то похожее на понимание. Шиу накинул на ее плечи ее же пальто, которое он догадался забрать. А она в своем бегстве совершенно позабыла об этой вещи и вряд ли бы вернулась, даже помня, что там ключи от дома в карманах.       — Спасибо.       Он коротко кивнул в ответ.       — Он… — она не знала, что сказать. Обвинить Тоджи? Оправдаться?       — Он сейчас не в себе, — Шиу перебил её, как будто читая мысли. — Он не думает, когда в таком состоянии. Он просто… реагирует. Как зверь в капкане.       Он сделал шаг вперёд, осторожно, как к испуганному животному.       — Давай я отвезу тебя. Не на такси. Просто отвезу домой.       Он не сказал «к Тоджи». Он сказал «домой». И в этом одном слове была такая поддержка, что ком в горле у Сакуры сжался ещё больнее. Она молча кивнула, не в силах выговорить ни слова, и позволила ему мягко отвести её к своей машине, оставив позади яркий, враждебный мир того вечера и чёрную, молчаливую машину Тоджи, в которой, она теперь смутно понимала, никого не было. Он ушёл пешком. Как и она. Они бежали с этого поля боя в разные стороны, и пропасть между ними, казалось, стала шириной в целую вселенную.       — Что произошло? — тихо спросил он, бросив взгляд на её профиль, прежде чем снова сосредоточиться на ночной дороге.       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Сакура не ответила сразу. Она смотрела на мелькающие за окном огни, чувствуя, как каждым нервом ощущает свою отчуждённость от этого города, от этой жизни.       — Ты спрашиваешь как друг Тоджи? — её голос прозвучал глухо, без интонаций. Она проверяла почву. Искала, где проходит граница его лояльности.       Шиу коротко хмыкнул, и в звуке слышалась лёгкая, почти виноватая усмешка.       — Сакура, — он произнёс её имя с неожиданной мягкостью. — Мне правда небезразлично, что случилось. И нет, — он сделал небольшую паузу, подбирая слова. — Я спрашиваю, как друг семьи.       Он замолчал, давая ей осознать вес этих слов. Они проехали в тишине ещё один перекрёсток, прежде чем он закончил, и его голос приобрёл редкую, почти неуловимую теплоту:       — А значит, и твой друг тоже.       Эти слова, такие простые и такие сильные, стали тем якорем, за который её разрывающаяся на части душа могла наконец ухватиться. Она не была больше одинокой «спутницей» или «пассией». Она была частью «семьи» в его понимании. И его дружба, его поддержка, не зависела от её статуса рядом с Тоджи в данный момент.       Сакура закрыла глаза, чувствуя, как под веками собирается влага. Но она провела пальцами под ресницами, собирая ее, не позволяя им катиться дальше.       — Он... Зенин... — она начала сбивчиво, и слова, наконец, хлынули наружу, перемешанные с обидой и гневом. Вся история — от прикосновений в коридоре до ядовитой правде о родинке — вырвалась из неё, как гной из вскрывшегося нарыва. Она говорила о своём стыде, о своей ярости, о том, как смотрел на неё Тоджи — будто она предатель, будто она грязь.       И Шиу молча слушал. Не перебивая. Не осуждая. Просто слушал, как друг.       — Я видела, что я ему понравилась, — вырвалось у неё, голос срывался на высокой, гневной ноте. — По тому, как он смотрел на меня за ужином. Но я не могла даже предположить, что у него хватит ума или, вернее, смелости, совершить подобное!       Она гневно шмыгнула и её пальцы сжались в кулаки.       — А теперь я нахожусь в положении, когда вынуждена буду оправдываться за то, чего не делала! — её голос достиг пика, звучного и полного горького сарказма. — Это он распустил руки! Это он напал на меня! Это он оказался тем самым ублюдком, а не я! Но чьё слово будет иметь вес? Моё? Или его, подкреплённое деньгами и влиянием? Или... — её голос дрогнул. — Или молчание Тоджи, которое уже всё сказало за него?       Она снова отвернулась к окну, её плечи напряглись и она сложила руки на груди. Вся её фраза была криком души, загнанной в угол абсурдной, унизительной несправедливостью. Её заставили почувствовать себя виноватой за то, что она стала жертвой. И самое страшное, что единственный человек, чьё мнение для неё имело значение, своим молчанием подтвердил эту чудовищную ложь.       — Тоджи не маленький мальчик, — отозвался Шиу, его голос прозвучал удивительно спокойно на фоне её бури. — Он знает, какие люди водятся в его кругах. И он слишком любит тебя, чтобы позволить этому недоразумению разлучить вас.       — Недоразумению? — горько, почти с издевкой хмыкнула она. — Меня почти напрямую обвинили в измене. И он... он поверил. Он посмотрел на меня так, будто я предала его за пачку банкнот в тёмном углу.       — Я думаю, его эмоции захлестнули голос разума, — Шиу не отступал, его тон был твёрдым. — Наверняка он понимает, что ты точно не из тех, кто на подобных мероприятиях ищет член с кошельком потолще. И уже жалеет о содеянном.       — Думаешь? — она недоверчиво, но с дрожью зарождающейся надежды в голосе, чуть развернула к нему голову.       — Уверен, — он коротко кивнул, глядя на дорогу. — Он отойдёт, уверяю тебя. И ещё сам же будет извиняться.       — Мне не нужны извинения! — прошипела она, и в её гладах снова вспыхнул огонь. — Мне нужна справедливость! Чтобы этот ублюдок ответил за свои слова и свои руки!       Шиу тяжело вздохнул. Он свернул на их улицу, и огни пентхауса замаячили впереди.       — Увы, Сакура, — его голос прозвучал с непривычной для него усталой горечью. — В этой части его жизни справедливости нет. Есть только влияние, сила и право сильного. Зенин из той же породы.       Она гневно, громко вздохнула, сжимая пальцы на коленях до побеления костяшек. Она хотела спорить, кричать, требовать. Но она понимала. Каждое его слово было отлито из холодного, неоспоримого металла правды. Её личная справедливость была разменной монетой в игре, правила которой она не писала.       Машина остановилась. Она сидела, глядя на подъезд, за которым, возможно, её ждало ледяное молчание или взрыв ярости.       — Спасибо, что привёз, — тихо сказала она, уже касаясь ручки двери.       — Сакура, — он окликнул её, и она замерла. — Держись. Просто дай ему время.       — Спасибо, Шиу, — она опустила глаза, подбирая слова, которые звучали бы достаточно весомо, но не пафосно. — Ты действительно настоящий друг.       Он улыбнулся в ответ. Это была не его обычная хитрая или саркастичная улыбка. Она была простой, тёплой и чуть усталой. В этом молчаливом жесте было больше понимания и поддержки, чем в длинной речи. Он не стал ничего добавлять, не стал смущать её или обесценивать её благодарность шуткой. Он просто принял её, как принимал всё, что происходило этим вечером, — без осуждения, с тихой, непоколебимой верностью.       Она кивнула, больше не в силах говорить и вышла. Ночь встретила её прохладным ветром, который не мог сдуть тяжёлый осадок бессилия. Справедливости не будет. Оставалась только надежда на то, что его любовь окажется сильнее его гордости. А Шиу сидел за рулём и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью, зная, что теперь всё зависит только от них двоих, а он сделал всё, что мог.       Сакура с тяжелым сердцем, не подавая виду, прочитала Мегуми сказку на ночь. Её голос был ровным и ласковым, идеальной маской спокойствия, под которой клокотали стыд, ярость и страх. И когда она заканчивала последнюю страницу, её ухо уловило едва слышный, но такой знакомый щелчок входной двери в прихожей. Он вернулся.       Почти сквозь сон мальчик повернулся к ней, его ресницы уже слипались.       — Это папа пришел? — прошептал он сонно-сонно.       — Да, — её голос дрогнул лишь на мгновение, прежде чем она снова натянула улыбку, невидную в темноте. — Но он очень устал, прямо как ты. И тоже сейчас будет ложиться спать.       — Хорошо, — малыш удовлетворился ответом и, уже наполовину в царстве снов, пробормотал: — Спокойной ночи, мама…       И он уснул, прижимая к себе потрёпанного плюшевого динозавра.       Слово «мама», сказанное так легко и естественно, обожгло её сильнее, чем любое обвинение. Оно было и благословением, и самым страшным упрёком. Разве мама может быть «шлюхой»?       Она вышла, погладив по головам двух щенков, мирно спавших на коврике у кровати, и тихо, как вор, закрыла за собой дверь. Тишина в коридоре была оглушительной. И где-то в её конце, в гостиной или в его кабинете, находился человек, чьё молчаливое осуждение весило больше, чем все слова Наои Зенина. Ей предстояло встретиться с ним лицом к лицу в этом пустом, тёмном пространстве, где не было места ни сказкам, ни невинным снам.       Сакура прошла мимо всех комнат, не замедляя шага. Её цель была простой и единственно возможной в этой ситуации — кухня. Вода. Необходимость сделать хоть что-то нормальное, бытовое, чтобы убедить себя, что мир не рухнул окончательно.       Она налила себе стакан воды. То, что она скрывала свои эмоции, не означало, что она их не испытывала. Всё её внутреннее смятение, вся дрожь, которую она сдерживала перед Мегуми, вырвались наружу теперь, в полном одиночестве. Стакан в её руках предательски подрагивал, заставляя воду мелко плескаться и оставлять мокрые круги на столешнице. Она сжала его так, что костяшки пальцев побелели, поднесла к губам и сделала несколько коротких, судорожных глотков, пока её зубы отчаянно стучали о хрустальный край.       Она поставила стакан на гарнитур с таким глухим стуком, что было слышно в тишине, и замерла, стоя спиной к остальному помещению, пытаясь отдышаться, собрать вокруг себя хоть какие-то остатки самообладания.       — Сакура.       Его голос прозвучал негромко, но в гробовой тишине квартиры он прозвучал как выстрел. Она подпрыгнула на месте, резко обернувшись, как пойманная на месте преступления. Её трясло, но лицо она старалась держать ровным — бледным, холодным, отстранённым. Она вжалась в столешницу позади себя, словно ища опоры, и замкнулась в себе, возведя все возможные барьеры. В эту минуту она напоминала своим ледяным, неуязвимым видом самого Тоджи в его самые отстранённые моменты.       Он стоял в проёме, не сдвигаясь с места. И он чётко это увидел — своё собственное отражение в её защитной позе и пустом взгляде. Но в его глазах не было ни осуждения, ни презрения, которые она подсознательно ожидала. В них было нечто иное — тяжёлое, сосредоточенное, мучительное желание понять.       И в этот миг, глядя на это желание в его глазах, на отсутствие готового обвинения, она с ледяной ясностью осознала: Шиу был прав. Это не был приговор. Это была боль, которая искала выход.       — Я не виновата, — выдохнула она, и её голос прозвучал ясно, с вызовом. Она скрестила руки на груди, подняв подбородок. Со стороны это выглядело как уверенный, почти дерзкий жест. Однако от неё не пахло уверенностью и на километр. Это была попытка построить крепость из последних сил, когда внутри остались лишь руины.       Он сделал несколько шагов вперёд, медленно, стараясь не спугнуть. И тут случилось то, что пронзило его острее любого упрёка. В отличие от ситуации с помятым багажником, когда она сама шагнула ему навстречу, положив ладонь на его сердце, сейчас её тело среагировало иначе. Она неосознанно, почти рефлекторно, отступила на полшага, её спина сильнее вжалась в край столешницы.       Этот крошечный, непроизвольный жест отчаяния причинил ему боль — настоящую, режущую, физическую боль где-то глубоко в груди. Она боялась его. Или, что было ещё хуже, ожидала от него агрессии, удара словом. После всего, что они пережили вместе, она думала, что он способен на это.       — Я не обвиняю тебя… — его голос сорвался на хриплый шёпот. В нём не было ни капли привычной стали, только усталая обнажённая боль.       Он чуть приподнял руки, ладонями вверх — универсальный жест мира. Он хотел дотянуться до неё, прижать к себе, вдохнуть её запах и убедиться, что она здесь, она цела и эта стена между ними — лишь мираж. Но его руки замерли в воздухе. Он не знал, не был уверен, примет ли она это прикосновение сейчас. Оттолкнёт ли? И этот страх, эта неуверенность в собственном праве прикасаться к ней, были для него самым страшным наказанием.       Тоджи пожалел, что оставил её, едва тяжёлая дверь зала захлопнулась за его спиной. Это осознание врезалось в него острее, чем ярость. Пока он стоял в туалете, умывая лицо ледяной водой, пытаясь смыть с себя и образ Наои, и тот ужасающий взгляд недоверия, который он бросил Сакуре, его собственное эго медленно оседало, оставляя после себя лишь горький осадок стыда.       Он вышел, намереваясь найти её, извиниться, забрать и увезти отсюда, но её нигде не было. И тогда он услышал это. Шёпот, переходящий в хихиканье.       — «Видел, как Фушигуро вылетел, как ошпаренный?»       — «А эта его розоволосая шлюшка... сбежала с его же лучшим другом. Конгом. Наверное, договорились заранее, пока он тут дрался за её честь».       Эти слова, язвительные и отточенные, как кинжалы, добили его. Он не просто ошибся. Он сыграл на руку всем, кто хотел увидеть его поражение. Он оставил её одну, уязвимую, и та, которую он должен был защищать, уехала с единственным человеком, оставшимся в этом змеином гнезде, кто сохранил хоть каплю порядочности. С Шиу.       И теперь, глядя на неё, отстранившуюся от него в их же кухне, он понимал, что его рана — ничто по сравнению с тем, что должен был чувствовать она. Он не просто усомнился в ней. Он бросил её на растерзание волкам, а потом поверил их вою.       Тоджи, с его многолетним опытом переговоров и мастерским умением читать людей, видел не просто позу. Он видел усилие. Он видел, как она боролась со своим состоянием, вцепившись в остатки самообладания, чтобы не упасть в грязь лицом перед ним. Но ей, в её двадцать с небольшим, не приходилось в жизни часто скрывать эмоции такой чудовищной силы — эту гремучую смесь унижения, ярости и предательства. Он видел, как от натуги её грудь тяжело вздымалась, как мелко подрагивал живот от сдерживаемой дрожи и, в конце концов, как затряслась её нижняя губа, выдав ту самую, детскую слабость, которую она отчаянно пыталась подавить.       Он видел перед собой не взрослую женщину, способную дать ему отпор. Он видел испуганную девочку: непонятую, обиженную, оставленную без защиты, готовую вот-вот расплакаться от действительно вопиющей несправедливости.       — Девочка моя… — сдавленно, почти беззвучно прошептал он. В этих двух словах было всё: признание своей вины, боль от её боли и та самая, безграничная нежность, которую он так тщательно скрывал ото всех.       Это стало последней каплей. Она тихо пискнула, давя в себе надрывный всхлип, и её ноги вдруг подкосились, окончательно лишившись сил. Она не упала, а медленно осела на пол, будто была не в состоянии больше нести эту непосильную тяжесть. Её рука потянулась к лицу, бессильно прикрывая его, а плечи затряслись от беззвучных, горьких рыданий, которые она больше не могла сдерживать.       И в этот раз он не стал ждать. Он не спрашивал разрешения. Он просто опустился перед ней на колени и, осторожно, как хрустальную вазу, обнял её, прижимая к своей груди, давая ей, наконец, то безопасное место, где можно было разбиться на осколки, будучи уверенной, что её соберут обратно.       Он поднял её на руки — не как любовницу, а как обессилевшего человека, перекинув сгиб её коленей под своей рукой, и унёс с кухни. Он усадил её к себе на колени, приземлившись с ней в объятиях на мягкий диван в гостиной. Всё её тело было безвольно, всё ещё сжато в комок стыда и горя.       Она прижалась к нему, всё ещё держа руки у лица, прикрывая его, словно пытаясь спрятаться от мира и от самой себя. Пальцы вытирали слёзы, которые никак не хотели прекращаться, а рыдания, которые она пыталась заглушить, вырывались наружу глухими, разбитыми всхлипами.       И тогда он крепко, по-настоящему крепко прижал её к себе. Не с страстью, а с той самой безусловной, почти отеческой защитой, которой ей так не хватало в этот вечер. Его ладонь легла на её затылок, прижимая её щекой к своей груди, где стучало его собственное, неспокойное сердце.       И от этого жеста — этого простого, безмолвного «я здесь, ты в безопасности» — её окончательно прорвало. Все дамбы рухнули. Она расплакалась ещё горче, громко и безнадёжно, не в силах больше ничего сдерживать. Её пальцы вцепились в ткань его рубашки, а тело сотрясали судорожные спазмы долго сдерживаемой истерзанной души. Она была неспособна справиться с этой простой человеческой добротой в момент своей абсолютной, оголённой уязвимости.       И он просто держал её. Молча. Глаза его были закрыты, а губы прижаты к её макушке. Он качал её на своих коленях, как когда-то качал Мегуми, и в этой тишине, нарушаемой только её рыданиями, он давал ей единственное, что мог предложить, — своё безмолвное раскаяние и своё нерушимое убежище.       — Прости меня, — горько, сдавленно выдохнул он прямо в её волосы. В этих двух словах был весь вечер — его слепая ярость, его бегство, его ужасная ошибка и его ослепляющая боль от мысли, что он мог её потерять.       Его губы прикасались к её макушке с бесконечным раскаянием, а большие, тёплые ладони медленно, ритмично гладили её плечи и спутанные розовые волосы. В этих прикосновениях не было страсти, не было требования. Было лишь одно — тихое, настойчивое успокоение, попытка сгладить каждую дрожь, каждую судорогу, пробегавшую по её телу.       Он не оправдывался. Не объяснял, что его захлестнули эмоции. Он просто просил прощения, принимая всю вину на себя, и своим молчаливым уходом за ней давал понять, что его слова — не просто звук. Это было начало искупления.       Сакура чуть отстранилась от него, всё ещё сидя у него на коленях. Она подняла к нему своё лицо — заплаканное, с подрагивающими губами и красными глазами. Её взгляд бегал с одного его глаза на другой, выискивая малейший намёк на ложь или сомнение, а слёзы, казалось, текли сами по себе, бесконечной рекой.       Его брови изогнулись дугой — это была не привычная суровость, а выражение глубокой, неподдельной вины и такого же глубокого сочувствия. Он молча убрал с её лба мокрую прядь розовых волос, заправив её за ухо. Его пальцы были удивительно нежны.       — Т-ты не з-з-злиш-ш-шься? — выдохнула она, и её голос срывался на заикании, продиктованном и рыданиями, и страхом.       — Конечно злюсь, — ответил он мгновенно, его голос прозвучал низко и ровно.       Она ахнула и инстинктивно рванулась назад, но его руки, лежащие на её спине, мягко, но неотвратимо не позволили ей отдалиться.       — Не на тебя, — он почти что прошипел эти слова, и в его глазах вспыхнула та самая, знакомая ей ярость, но на этот раз она была направлена вовне, а не на неё. — Боже, нет. Не на тебя. Я злюсь на себя. За то, что повёл себя как идиот. За то, что оставил тебя одну. За то, что этот ублюдок вообще посмел до тебя дотронуться. И за то, что из-за его слов я... — он замолчал, сглотнув, и в его гладах мелькнула тень той самой, леденящей неуверенности, — ...я на секунду усомнился в тебе. Вот на что я злюсь.       — Я разве давала поводы? — справедливо, с горькой прямотой отозвалась она, её голос всё ещё дрожал, но в нём появилась сталь. — Разве я тебя подводила? Хоть раз?       Он прикрыл глаза, как будто от физической боли, полностью признавая её правоту. — Вовсе нет, — его голос был глухим. — Я полный идиот, Сакура.       Её рыдания постепенно стали утихать, сменяясь тяжёлым, прерывистым дыханием. В его признании была горечь, но и облегчение.       — Это был шок… — прошептал он, глядя куда-то поверх её головы, в прошлое. — Я ничем не лучше того ублюдка.       Он почувствовал резкий, даже сильный удар её кулаком по своему плечу и встретился с её внезапно вспыхнувшим, злобным взглядом.       — Не говори так о себе. Никогда.       — Но я… — он попытался возразить, всё ещё утопая в самоедстве.       — Да, ты повёл себя как идиот, — безжалостно, чётко согласилась она, и он умолк, поражённый её прямотой. — Но ты никогда не был как он.       Она сделала паузу, её грудь высоко вздымалась. Слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз они были не только от обиды.       — Я… понимаю тебя. Несмотря на то, что мне обидно, — её голос снова дрогнул, и по её щеке скатилась ещё одна одинокая, горькая слеза. Ей было до боли обидно, и он видел это, видел всю глубину нанесённой им раны. — Но я могу понять, что ты тоже мог испытывать в тот момент. Ревность. Гнев. Унижение. Просто... — она закрыла глаза, — Просто это эмоции взяли верх у каждого из нас. У меня — страх и стыд. У тебя — ярость.       В этих словах не было оправдания. Был болезненный, но честный анализ. Она не снимала с него вину, но протягивала ему руку через пропасть, показывая, что видит не только монстра в его гневе, но и человека за ним. И в этом жесте было больше прощения, чем в тысяче извинений.       — Но… — начала она, и по её щекам, уже подсохшим, вновь медленно и горько покатились слезы, словно подталкиваемые самой глубиной ещё не унявшихся переживаний. Она смотрела куда-то в сторону, в пустоту, и её голос стал тихим, почти исповедальным. — Жаль, что теперь твоя репутация… наверное, испорчена… из-за меня.       В этих словах, произнесённых с такой горькой печалью, не было ни капли самолюбования. Была лишь искренняя, щемящая боль за него. Она, только что пережившая унижение и несправедливое обвинение, думала не о своём опозоренном имени, а о его. О его мире, о его положении, о том, что её присутствие в его жизни могло нанести ему урон.       Этот её шепот ранил Тоджи куда сильнее, чем любой упрёк. Он видел её абсолютную, самоотверженную преданность, которая в такой момент думала не о себе, а о нём.       Он мягко, но твёрдо взял её за подбородок и заставил посмотреть на себя. Его глаза горели странным огнём — смесью нежности, ярости и безграничной гордости за неё.       — Моя репутация, — произнёс он отчётливо, вкладывая в каждое слово всю силу своей уверенности, — строилась не на сплетнях в бальных залах. Она строилась на том, что я могу раздавить таких, как Зенин, одним движением пальца. И поверь мне, — его губы тронула та самая, опасная и хитрая улыбка, — после сегодняшнего вечера моя репутация станет только крепче. Потому что все теперь знают: то, что принадлежит Фушигуро Тоджи, — трогать смертельно. А ты, — он провёл большим пальцем по её мокрой щеке, смахивая слезу, — принадлежишь мне. Значит, твоя честь — это моя честь. И я её уже начал восстанавливать с того самого удара.       — Принадлежу, — вырвалось у неё, коротко и сбивчиво, будто это было непроизвольное признание, которое она сама от себя не ожидала. И тут же, как по волшебству, по её щекам разлился густой, предательский румянец, контрастируя с бледностью и следами слёз.       Это была не обида. Не возмущение. Это была та самая, дикая смесь стыда, признания и странного, щемящего удовольствия от его слов, от этой безоговорочной, почти варварской собственности, которую он так легко на себя взял.       Тоджи, увидев эту мгновенную реакцию — этот вспыхнувший румянец и потупленный взгляд, — не смог сдержать низкого, довольного смешка. Его улыбка стала шире, менее опасной и более... тёплой.       — А что? — он приподнял бровь, намеренно поддразнивая её, его палец всё ещё лежал на её щеке. — Собиралась оспаривать после всего этого? После того, как Мегуми назвал тебя мамой, после щенков, сейфа и разбитого багажника? После первой ночи... — он наклонился чуть ближе, и его голос стал интимным шёпотом. — Ты давно моя, Сакура. Просто сегодня я наконец-то это вслух сказал.       И в этих словах не было ничего от того холодного «имиджа» с вечера. Это была голая, неприкрытая правда, которая заставила её сердце бешено забиться, смешивая остатки обиды с чем-то новым, тёплым и безгранично прочным.       Но он решил успокоить возможные остатки её переживаний, желая окончательно развеять её тревоги о его репутации.       — Не беспокойся, — произнёс он, его голос вновь приобрёл оттенок деловой лёгкости. — Подобные ситуации в тех кругах происходят регулярно. Сплетни, интриги... Ничего экстраординарного. Завтра все забудут.       — И, зная это, ты притащил меня туда? — она скептически вздернула брови, и в её заплаканных глазах вспыхнул знакомый огонёк. Её вопрос был подобен лезвию — точному и лишённому всякой мишуры.       — Нет, просто… — он озадаченно нахмурился, ища слова, и мысленно отметил, с какой пугающей точностью Сакура иногда отражает его собственную прямолинейность, его привычку вскрывать суть вещей без церемоний. — По какой-то причине я считал себя... в неприкосновенности от такого. Ничего подобного прежде со мной не случалось.       Он сказал это с лёгким недоумением, как человек, впервые столкнувшийся с очевидным, но упущенным из виду фактом.       — Всё у нас в жизни впервые, — отозвалась она, и тут же, мгновенно осознав двойной смысл своих слов, особенно в контексте их отношений, чуть смутилась в его руках. Её взгляд отвлёкся, а губы тронула смущённая улыбка.       Этот её взгляд, это мимолётное, но такое искреннее смущение, разрядило последние остатки напряжения. Тоджи тихо рассмеялся, и в этот раз в его смехе не было ни ярости, ни усталости — только тёплое, глубокое облегчение.       — Что ж, — прошептал он, прижимая её к себе в последнем, крепком объятии, — тогда, получается, мы оба сегодня получили свой первый болезненный опыт. Думаю, на этом достаточно драмы на ближайшие лет десять. Согласна?       Она кивнула, уткнувшись носом в его шею, и в её сердце, наконец, воцарился хрупкий, но настоящий мир.       Лежа в постели, прижимая сонную, отдавшуюся истоме Сакуру к себе, он чувствовал, как в груди разрывается что-то огромное и незнакомое. Он хотел осыпать её всем, что у него было. Не в качестве откупа, а как единственно возможный, жалкий ответ на её безграничную щедрость.       — «Я тебя не заслуживаю», — пронеслось в его голове с ослепительной, мучительной ясностью, когда он вспомнил, как она, вся в слезах и собственной боли, переживала за *его* репутацию.       Она была с ним. Невзирая на его ярость, на его недоверие, на его бегство. Она осталась, чтобы понять и простить. И за это он хотел отдать ей всё. Даже если ей ничего не было нужно. Он понимал сейчас с поразительной чёткостью: он хотел не просто извиниться. Он хотел, чтобы она его простила. А это — две совершенно разные вещи. Извинение можно вымучить, отыграть, отдать как долг. А прощение... его можно только заслужить. И принять как дар, в который даже страшно поверить.       Он смотрел на её сонное лицо, разглядывая каждую ресницу, каждое расслабленное движение губ, и будто не мог до конца поверить, что его, Фушигуро Тоджи, кто-то может любить так сильно и так искренне, кроме сына.       Но любовь сына была ему ясна. Она была в крови, в инстинктах, в самой природе вещей. Она была его продолжением.       А вот любовь Сакуры была... он даже не мог подобрать слов, чтобы описать, чтобы осознать происходящее. Она была выбором. Ежедневным, трудным, осознанным выбором в его пользу. Она была чудом, явившимся в его жизнь с дождливой улицы, чтобы перевернуть всё с ног на голову и показать, что даже в его окаменевшем сердце может пробиться росток чего-то настоящего. Она была тихой гаванью после всех его бурь. И он, глядя на неё, понимал, что единственное, что он может по-настоящему ей отдать — это себя. Всего. Без остатка. Без защитных масок и холодных расчётов. И этот подарок был самым страшным и самым желанным, который он когда-либо делал.       Тоджи тихо поднялся на кровати, беря в руки телефон. Призрачный свет экрана озарил его сосредоточенное лицо. Он написал своему юристу короткое, не терпящее возражений сообщение с заданием подготовить необходимые бумаги в течение завтрашнего утра. И, откинувшись на спину, засыпал с лёгкой, почти неуловимой улыбкой на лице, впервые за долгое время чувствуя не тревогу, а предвкушение.

***

      Сакура что-то готовила на кухне, когда Тоджи неожиданно вернулся домой среди дня. Его, словно в мультиках, принесло вкусным ароматом прямиком к ней. И он замер на пороге, увидев её. Она заправила прядь волос за ухо и оглянулась на его шаги, её лицо озарила тёплая улыбка. Она подошла и, встав на цыпочки, коснулась его губ своими.       — Ммм, как вкусно пахнет, — пробормотал он, отвечая на поцелуй, его руки легли ей на талию.       — Ты рано сегодня, — улыбнулась она.       — Да, я ненадолго.       — Я скоро за Гуми поеду, хочешь со мной?       — Пока не могу сказать, — он поднял глаза к потолку, мысленно перебирая оставшиеся дела, но его пальцы сжали её руку. — Пойдём со мной.       Он повёл её в свой кабинет, в самое сердце своей власти. Воздух здесь пах дорогим деревом и его одеколоном.       — У меня для тебя кое-что есть, — сказал он, подводя её к столу.       — М-м-м? — она с любопытством посмотрела на него.       Тоджи достал из своего строгого портфеля не контракт и не отчёт, а единственный лист бумаги. Он протянул его Сакуре. Она взяла его, и её глаза начали бегать по строчкам. Сначала — недоумение, затем — медленное, нарастающее осознание, заставившее её глаза округлиться.       — Тоджи! — она отшатнулась, держа документ, как раскалённый уголь. — Ты с ума сошел!       Он переписал на неё пентхаус. Без условий. Без оговорок. Всё. Стены, в которых они стояли, земля под ними, вид на город — теперь всё юридически принадлежало ей.       — Ты моя… — он осекся, запнувшись о слово. Он уже принял решение сделать ей предложение, но пока не знал, как именно, боясь спугнуть грубым напором. — Женщина, — выдохнул он, и в этом слове был весь его мир. — Мама моего ребенка и хозяйка этого места. Пусть это будет теперь и на бумаге.       Она не заплакала. Она не прыгала от счастья. Она стояла, глядя на него, в абсолютном, оглушительном шоке. Её рот был приоткрыт, а в глазах бушевала буря из неверия, потрясения и чего-то такого глубокого и щемящего, что у него самого перехватило дыхание. Эта реакция, эта полная потеря дара речи, была для него лучшей наградой. Он довольно улыбнулся, глядя на результат своего действия, и привычно, нежно бупнул её по носику подушечкой пальца.       — Всё для тебя, — улыбнулся он, и в его глазах плясали те самые, редкие и настоящие искорки счастья. Это был не подарок. Это был акт веры. Возвращение доверия, высеченное в юридическом документе. И он знал, что лучшего способа сказать «я тебе верю» и «это твой дом» он не найдёт.       — Я не знаю, что сказать… — она выдохнула, всё ещё вглядываясь в документ, будто ожидая, что буквы вот-вот исчезнут. — Спасибо, — произнесла она это скорее вопросительно, с лёгким оттенком «за что?», от чего он тихо засмеялся, и она смущённо покраснела. — Извини, — она неуверенно улыбнулась, заведя руку за голову в его фирменном жесте раздумий, когда пальцы впиваются в волосы.       Она медленно прошлась по его кабинету, делая небольшой круг, её взгляд скользил по стеллажам, книжным переплётам, строгому декору. Она ходила точно так же, как он в моменты глубоких размышлений — с той же сосредоточенной, почти тяжёлой поступью.       — Даже не знаю, как реагировать, — повторила она шёпотом, больше для себя, останавливаясь у панорамного окна, за которым лежал город, теперь юридически принадлежавший ей.       — Ты уже отреагировала, — тихо отозвался он, наблюдая за ней с невозмутимым видом, за которым скрывалось глубочайшее удовлетворение. — Я не жду благодарностей, Сакура. — Он сделал паузу, его губы тронула лёгкая, почти невесомая улыбка. — Просто прими это.       Он сказал это так, будто вручил ей не документ на астрономическую сумму, а чашку чая. С той же простотой, с тем же ощущением, что это самое естественное и правильное действие в мире. И в этой кажущейся незначительности жеста заключалась вся глубина его чувств — он отдавал ей всё, потому что она уже давно была всем.       Её лицо озарила внезапная, шаловливая улыбка, словно её осенила гениальная идея. Она стремительно подбежала к его массивному столу и с видом полной победы уселась в его кресло — то самое, с высокой спинкой и мягкой кожей, трон, с которого он вершил свои дела. Она с комфортом закинула ножки на его стол, а руки с наслаждением опустила на широкие подлокотники. й— Давно хотела это сделать, — с торжеством призналась она, оглядывая кабинет с этой, новой для себя высоты.       Но затем её восторг сменился лёгким недоумением. Она принялась ворочаться в кресле, пытаясь найти удобное положение. Оно было совершенно не приспособлено для её роста, будучи рассчитанным на его мощную, высокую фигуру. Её ноги едва доставали до пола, а спина не чувствовала должной опоры.       — Ну ладно, — с комичным разочарованием в голосе заключила она. — Это я оставляю тебе, — она звонко засмеялась и спрыгнула со стола, как ребёнок, наигравшийся во «взрослого».       Этот простой, дурашливый жест был красноречивее любых слов. Она не стала торжественно обходить его владения. Она просто поиграла с ними, попробовала их на вкус и с лёгкостью вернула, потому что её счастье заключалось не в обладании, а в самом факте, что он позволил ей это сделать. И для Тоджи, наблюдающего за этой сценой с тихой усмешкой, это было лучшим доказательством, что свой подарок он сделал абсолютно правильному человеку.