Глава 2

~~~~~

На следующий день тренировки начинаются с раннего утра тянутся бесконечно. Нас гоняют часами, повторяют одно и то же, повышают голос. Меня вновь ругают за то, что я «теряю концентрацию» и «не показываю прежнего уровня». Слова врезаются в голову и крутятся там, как заевшая пластинка. Когда основное занятие заканчивается, большинство ребят радостно разбегаются — хоть немного передохнуть перед обедом. Но несколько человек остаются: те, у кого хуже всего получается связка. Среди них и мои соседи по комнате. Я не доволен собой и тоже остался, чтобы поработать над деталями за которые неоднократно сегодня получал замечания. Мы включаем музыку снова и я сразу замечаю, что ребята начинают повторять за мной. Они еще даже не запомнили движения. Я повторяю связку вместе с ними. Все чаще я останавливаюсь и объясняю: кому-то, где поставить ногу, кому-то, как держать руки. Я ловлю сбившийся ритм и подсказываю. Вместо того чтобы заниматься собой, я снова помогаю другим, но я не могу оставить их. Примерно через час мы выходим из зала. Потные, уставшие, но уже чуть более уверенные. Мы идём по коридору, и ребята всё ещё спорят, где именно они сбивались, повторяют движения руками прямо на ходу. Я иду позади, продолжая объяснять движения ребятам, стараюсь объяснять медленно, разбивая комбинацию на части, и не сразу понимаю, что случилось. Те, кто шёл впереди, вдруг останавливаются, словно вкопанные. Мы замираем и я не успеваю задать вопрос, как сам понимаю причину. В коридоре, прямо наперерез нам, стоит девушка — босиком, в светлом свободном платье. Оно слегка колышется от сквозняка, а её тёмные волосы разметались по плечам непослушными завитками. Она улыбается широко, без тени смущения, так, как у нас не улыбаются незнакомым. Она оглядывает нас с любопытством, и, лениво опершись плечом о стену, начинает крутить пальцем локон. В её взгляде нет ни робости, ни колебания — скорее игра и вызов.       — Chi parla inglese? — легко переливается ее певучий голос и она переводит взгляд с одного парня на другого, словно выбирая. — Oh, scusi! — она озорно смеется, осознавая, что мы её не понимаем, и тут же переходит на английский:       — Привет ребята! Кто-нибудь говорит по-английски? Мы стоим, не двигаясь. Никто не отвечает. В груди нарастает неловкость, будто воздух сделался густым. Нас учили быть вежливыми, но незаметными. Перед нами девушка, да ещё и иностранка — и это парализует.       — Эй! — она машет руками у нас перед глазами и, прищурившись, хмурит брови. — Вы что, немые? Она упирается кулаками в талию, и её поза становится требовательной. В этой фигурке, хоть она и ниже нас ростом, чувствуется сила: крутые бедра, узкая талия, и всё её тело словно утверждает — я здесь, смотрите на меня. Я перевожу взгляд на ребят — и вижу, что они потупили глаза, застыли, как статуи. Я вздыхаю. Опять мне приходится вписываться и разруливать ситуацию, из-за того, что никто из этих болванов не может просто поздороваться, как будто мне больше всех надо, но ведь невежливо будет не ответить на приветствие дочери хозяина… Выхожу вперед, ворча про себя: тоже мне артисты, и как же вы собираетесь общаться со своими фанатками со всего мира, слушать их бесконечные признания в любви, благодарно улыбаясь, если впали в ступор от простого приветствия первой же девчонки?       — Привет, — слышу, что мой голос звучит неуверенно, прочищаю горло и выдавливаю улыбку. — Я немного говорю. Она переводит на меня взгляд и недовольство в ее глазах мгновенно сменяется радостью, а улыбка становится ещё ярче.       — Santa Maria! — восклицает она и смеётся. — Наконец-то хоть кто-то! От ее прямого взгляда мне хочется спрятаться, но я сдерживаюсь и протягиваю руку. Она тут же хватает её и энергично трясёт, как будто мы старые друзья.       — Я Франческа. Очень рада познакомиться!       — Я тоже рад, Франческа. Меня зовут Хисын… но ты можешь называть меня Эван, если хочешь.       — Хисын мне нравится больше, — подмигивает она и не выпускает моей руки. Я уже начинаю нервничать, но виду не подаю, улыбка лишь становится шире. И тут коридор пронзает строгий женский голос, спасая меня от этой неловкой паузы:       — Франческа! Я вздрагиваю, а она отпускает мою руку и, всё ещё смеясь, убегает, её лёгкое платье мелькает в тени коридора, словно белое пятно. Из-за угла появляется статная женщина. Не ее мать, но кажется я ее уже где-то видел. Она качает головой, устало восклицая:       — Франческа! — и, переходя на английский, добавляет уже нам: — Ох уж эта девчонка… Извините, мальчики, она не будет вас беспокоить… Но, провожая взглядом исчезающую за углом фигуру, женщина сама, кажется, ни капли не верит в своё обещание. Так я впервые встретил Франческу. Больше я ее сегодня не видел, разве что за ужином. Она, как и накануне была в кругу семьи, среди которой я увидел и ту женщину из коридора. Вероятно она старшая сестра или тетя Франчески. Франческа была по прежнему активная и громкая, но на меня она внимания не обращала. Может не узнала среди других, ведь в Европе говорят «все азиаты на одно лицо»… да и вообще с чего я взял, что она будет его обращать на меня. Не скрою, встреча с ней произвела на меня впечатление. Весь остаток дня я ловил себя на том, что жду её снова, будто она вот-вот появится и заговорит. В голове я прокручивал возможные фразы на английском, прикидывал, что смог бы ей сказать. Это ожидание тревожило меня. Я не представлял, о чём говорить и как выдержать ее напор. Он пугал меня так же, как и остальных ребят. Но, несмотря на страх, я ждал. Для меня это стало вызовом — моим маленьким челленджем. Я должен научиться говорить с девушками. Даже с такими, у кого темперамент так далёк от нашего. Особенно с такими!

~~~~~

На следующий день я постарался выкинуть все эти мысли из головы и максимально сосредоточиться во время тренировки. Поэтому не сразу обратил внимание, что боковая дверь в зал была немного приоткрыта. Во время прогона группами я сидел на полу с другими в ожидании нашей очереди и вдруг услышал, как кто-то полушёпотом зовёт меня. Оглядываюсь на ребят — сначала думаю, что кто-то хочет уточнить детали, но никто из них меня не звал: их взгляды были прикованы к группе в центре зала. Но мое имя всё равно звучало, тихо, как будто из другой комнаты. Я уже усомнился в рассудке, пока наконец не увидел источник звука. Франческа. Её глаза — через щель приоткрытой двери. Она помахала мне рукой и показала большой палец вверх. Я не знал, как реагировать. Группа в центре только что закончила выступление, и хореограф разбирал с ними ошибки. Я слабо улыбнулся и, медленно отрывая ладонь от пола, машинально помахал в ответ — это было едва заметное, как бы вынужденное движение: пальцы шевельнулись, рука почти не поднялась, как будто я просто отозвался на зов, не более.       — Ты согласен, Хисын? Звучит вопрос, я отрываю взгляд от двери и понимаю, что все смотрят на меня в полной тишине. В ужасе смотрю на хореографа. Я прослушал разбор, и меня прошибает холодный пот.       — Да… — хрипло выдавливаю я, хотя понятия не имею о чем спрашивают. Сосед справа поджимает губы и слегка качает головой, подскакивая мне правильный ответ.       — Нет… — произношу я и хочу исчезнуть.       — Ты уже определись… — усмехается тренер, но его взгляд строгий без тени иронии, — Повтори вопрос, Хисын… Я поджимаю губы и опускаю голову.       — Понятно. — он цокает и, не скрывая раздражения, обращается к другому парню. Затем хореограф демонстративно захлопывает приоткрытую дверь и за ней слышатся удаляющиеся торопливые шаги девушки и ее смех. Я не поднимаю взгляд от пола и вдруг понимаю: мой взгляд и слабая улыбка не осталась незамеченной. Горечь и стыд подступают к горлу, и я глотаю унижение, ощущая на себе сочувственные, а где-то и оценивающие взгляды ребят. На нашем прогоне я изо всех сил стараюсь сосредоточиться, но сбиваюсь только больше, допуская глупые ошибки и теряя ритм. Меня вновь отчитывают. В голосе тренера нет злобы, только сухая констатация провала, и это режет сильнее всего. Уверенность окончательно покинула меня; я считаю минуты до конца тренировки и мечтаю лишь о том, чтобы эта пытка закончилась как можно скорее. После обеда напряжение всё еще висит в воздухе, разливаясь как яд во взглядах и шепоте ребят; кто-то посылает мне жалостливые взгляды — «вот тебе и «перспективный» трейни, у всех бывают плохие дни» — а кто-то лишь хмыкал в уголке, не скрывая злорадства: «Лучший во всём? Да не смешите. Это он?» Мне хочется уйти подальше, закрыться от их разговоров и взглядов, хотя бы на час остаться одному. Пока остальные пошли отдыхать в свои комнаты, я тихо вышел на улицу и брёл вдоль стены поместья, не зная, куда ведут мои ноги. Наконец свернул к старому сараю на задворках и с тяжестью упал на лавку, опустил голову и закрыл глаза. Все тело ломит от напряжения и усталости. Я хочу побыть в тишине, но рой мыслей гудит в голове, отдаваясь глухой болью в затылке. В голове — голос, который не умолкает: «Да что с тобой не так? Соберись! Ты же был готов. Ты тренировался ради этого». А рядом другой голос, ещё более жёсткий: «Ты слабый. Ты опять упускаешь свой шанс! Сдаешься?» Я знаю, любой из них с радостью всадит мне нож в спину за дебют, за славу и все ради чего мы пашем до изнеможения… я не должен дать им такую возможность, не должен сдаваться. Я должен стать лучше… должен работать больше… Но что если я не могу больше? Вдруг это мой предел… просто быть «перспективным трейни, который никогда не дебютирует», потому что ему чего-то всегда не достает…       — Плохой день, Хисын? — звонкий голос прерывает поток моих тяжелых мыслей. «Только её мне не хватало», — вздыхаю я и, не поднимая головы, открываю глаза. Передо мной ложится ее тень, заслоняющая жгучее солнце.       — Похоже на то… — тихо отвечаю я и перевожу взгляд на нее. Её лицо скрыто в тени, и я вижу лишь силуэт: густые пряди волос сияют в ореоле солнечных лучей. Легкий сарафан колышется на ветру и кажется почти прозрачным в ярком свете, очерчивая её фигуру мягкими линиями. Она стоит в своей деловой позе — одна рука на талии, другая свободно скользнула вдоль бедра. Наклонившись чуть вперед, она заслоняет солнце и смотрит на меня сверху вниз — так, будто оценивает не мои слова, а всё состояние целиком.       — Прогуляемся?! — это вроде бы вопрос, но в ее голосе звучит утверждение от которого невозможно отказаться. Я принимаю вызов. Может, для неё это всего лишь прогулка, но для меня — испытание. Я понимал: мне нужен опыт. Не только в танцах и пении, но и в жизни. Мне не хватает умения быть артистом: улыбаться, отвечать, даже если слова звучат на чужом языке, держаться уверенно с любым человеком, не теряя лица. И если я научусь выдерживать её напор — шумный, резкий, совсем не похожий на наш, — значит, смогу справиться и с остальным. Я видел в ней не просто девушку — я видел задачу. Это был вызов, моя тренировка, еще одна возможность стать лучше.       — Andiamo! — бросает она по-итальянски. Я киваю и следую за ней. Она сворачивает за сарай и поднимает с земли велосипед. Он выглядит ненадежным: ржавый, с облупленной краской, педали чуть шатаются.       — Хватай велик брата. Умеешь ездить? У вас там в Китае катаются на великах вообще? — она вновь смеряет меня взглядом, будто это умение можно прочесть по лицу.       — Я из Кореи… — я сдерживаю желание закатить глаза. — И да, умею.       — Да ну, не важно… — смеётся она, уже седлая свой металлолом. — Догоняй тогда! Я без особого восторга сажусь на велосипед и еду за ней. Сначала дорога кажется некомфортной: пыльная, ухабистая. Мы катим по высокому берегу, трава по бокам колышется от ветра, солнце всё ещё высоко, но тени уже тянутся длинными прутьями по земле. Франческа летит впереди, волосы развеваются за спиной, смех звенит, словно колокольчики на ветру. Её сарафан подхватывает встречный поток и задирается, открывая бронзовые от загара бедра. Она резко оборачивается, сбавляет скорость и выкрикивает:       — Что-то ты слабоват! Даже девчонку догнать не можешь? Эти слова подстегивают меня. Я жму на педали сильнее, и гонка захватывает меня целиком. Еще минуту назад я думал о том, что все это глупо: я нарушаю правила, меня могут хватиться. Но усталость последних дней давила такой тяжестью, что я хотел только одного — сбежать. Уехать на этом дряхлом, скрипящем велосипеде так далеко, насколько хватит сил, пока не свалюсь от изнеможения. И вдруг все тревоги растворяются. Ветер выдувает из головы мысли и страхи, оставляя только движение, скорость, ритм сердца в груди и её звонкий смех впереди. Я ещё не понимаю этого, но именно сейчас мне по-настоящему весело. Я смотрю на её лёгкую, стремительную свободу и чувствую, как она проникает в меня, заражает, словно вирус. Дорога петляет вниз, и в конце концов мы выезжаем в тихую бухту, укрытую от ветра. Я проиграл гонку — так и не догнал её, но это меня нисколько не тревожит. Когда я добираюсь до берега, Франческа уже бросила велосипед на землю. Одним движением снимая через голову сарафан, она швыряет его в сторону и, не оглядываясь, бежит прямо в воду. Почему-то из нижнего белья на ней только нижняя его часть. Я застываю с велосипедом в руках, словно прирос к земле. В ушах гулко стучит пульс, дыхание сбилось, а лицо пылает — это от бешеной гонки, встречного ветра и резкой остановки или от зрелища передо мной, я не могу понять. Она словно светится под солнцем — и это зрелище одновременно восхищает и пугает меня своей смелостью. Очнуться удается лишь когда Франческа, зайдя по плечи в воду, машет руками и звонко кричит:       — Иди сюда! Ты чего там застыл?! Я, будто загипнотизированный, роняю велосипед и, скидываю с себя кроссовки и рубашку, захожу в воду прямо в шортах и футболке. Она заливается смехом, увидев, что я вошёл в воду прямо в одежде. Плещется, поднимая ладонями брызги, и они осыпают меня холодными каплями. Я отвечаю тем же, и между нами начинается игра: мы смеёмся, брызгаем друг в друга. Наш смех сливается с шумом моря, и в этот миг я смотрю на её лицо: в нём столько света, столько жизни. Я забываю о том, что она не такая, как я, что у нас разный язык и разные привычки. Всё это будто растворяется. Я чувствую лёгкость, какой не знал раньше. Будто морская вода смывает с меня все обязательства, тревоги, постоянное напряжение. На какое-то мгновение исчезает тяжесть, которая всегда жила во мне. Я смеюсь вместе с ней и впервые за долгое время чувствую, что просто живу. Только когда она выходит из воды, я вспоминаю, что на ней нет одежды. Ещё секунду назад я смеялся и чувствовал себя счастливым, а теперь всё будто схлопнулось: не знаю, куда девать взгляд, и стараюсь не смотреть на неё. Неловкость и стеснение сковывают меня так, что тело будто перестаёт слушаться. Франческа же выходит спокойно, как ни в чём не бывало. Поднимает мою рубашку, накидывает на плечи, не застегивая, и, пока я мнусь в воде, достаёт из корзины велосипеда плед. Быстро расстилает его на песке, ложится, закидывает руки за голову и подставляет лицо под теплые лучи яркого солнца. Я наконец выбираюсь, вода струится по ногам с мокрой одежды. Чувствую себя нелепо, словно мокрый цыпленок. Она переводит на меня взгляд, цокает языком.       — Ты дурной? Зачем влез в воду в одежде… Perché? Сохнуть теперь будешь до вечера, — вздыхает она моей безнадежной глупости. Я неловко сажусь на край пледа спиной к ней, лишь бы не смотреть на её тело.       — Снимай футболку, scemo! — бросает она, и даже не дает мне времени возразить. Я вздрагиваю, почувствовав её пальцы на своей талии — она бесцеремонно тянет ткань, стаскивая с меня мокрую футболку. Затем ловко отжимает её и бросает на ближайшие камень сушиться. Я чувствую себя ещё более неловко: она мало того что сама разделась, так ещё и раздела меня. Я пытаюсь как-то прикрыть своё тело — от её взгляда, от солнца — вспоминаю, что мне строго-настрого нельзя загорать. Сутулюсь, прикрываю руками грудь, бочком отворачиваюсь, но выгляжу, наверное, ещё нелепее. Франческа замечает мою панику и приподнимает бровь:       — Что с тобой?       — Мне нельзя загорать… понимаешь? SPF… у тебя нет? — лепечу я, надеясь, что она поймёт. Она смотрит на меня так, будто я сошел с ума, и отмахивается:       — Чего? Глупость какая! От солнца ещё никто не умер. Я бы, пожалуй, поспорил о раке кожи, но словарного запаса явно не хватит для такой дискуссии. Решаю не начинать спор.       — Да ляг ты уже и расслабься, — она закатывает глаза и указывает на плед. Я подчиняюсь. Растягиваюсь рядом, но расслабиться не могу, кручусь как уж на сковородке, ощущая как безжалостное солнце испепеляет мою тонкую кожу и она вот вот задымится, как у вампира. Франческа тяжело вздыхает, наблюдая мои мучения. Поднимается, бурча что-то себе под нос по-итальянски, и я почти уверен — это ругательства в мою сторону. Возвращается с тонкой шалью, вытащенной из корзины велосипеда, и бросает её мне на плечи. Я наконец прикрываю свой белый торс и чувствую, как напряжение чуть отпускает.       — Сколько тебе лет? — спрашивает она, скользя по мне взглядом так пристально, что я ежусь, словно и правда сижу голый.       — Девятнадцать, — отвечаю я, автоматически называя корейский возраст и даже не сообразив, что надо было сказать международный. Она скептически морщится.       — А не врёшь? Слишком ты… щупленький для девятнадцати. — И вдруг берет меня за руку, большим пальцем ощупывая бицепс. У меня перехватывает дыхание.       — Нет… правда девятнадцать, — пожимаю плечами, чувствуя, как краска приливает к лицу.       — Ну как скажешь… Мне тоже девятнадцать. — Она откидывается на плед, и на секунду задумывается, словно что-то прикидывает. — Я рада, что вы приехали. А то на этом проклятом острове одни старики. Со скуки помрёшь… если ты понимаешь, о чём я. — она лукаво приподнимает бровь и вновь закидывает руки за голову, приподнимая грудь навстречу солнцу. Я невольно скольжу взглядом по силуэту её тела под прилипшей к влажной коже рубашкой — моей рубашкой. Смущенно отвожу глаза, чувствуя, как лицо вспыхивает. Я не понимаю, что именно она имела в виду: ей просто скучно и не с кем поговорить или она намекает на что-то другое? Мой разум теряется, а тело предательски реагирует на её движения.       — Так ты танцор? — она обрывает мои мысли. Я в общих чертах объясняю, как устроена наша индустрия, и удивляюсь её внимательности: слушает, не перебивая, словно ловит каждое слово.       — Хм… интересно. Значит, хочешь быть певцом?       — Ну, типа того… — выдыхаю я и тоже поднимаю взгляд в бездонное небо. — А может, к чёрту это всё… если не получится, поступлю на английский. Кажется, у меня это выходит лучше.       — У тебя всё получится, — неожиданно уверенно говорит она. — Я точно знаю. И почему-то я верю ей.       — Но танцы эти ваши… такие странные… — добавляет она, делая в воздухе руками неуклюжие движения.       — Почему странные? — я улыбаюсь. Она приподнимается на локоть и прямо смотрит мне в лицо.       — В них нет жизни, Хисын. Это просто движения, а не танец. Танец идёт от сердца. Эта мысль неожиданная и заставляет меня задуматься.       — Это индустрия, где все должно быть идеально… а в жизни все не идеально…— вздыхаю я, думая что во всем этом действительно мало жизни, во всяком случае такой, как у нее. — А ты живешь здесь? — меняю я тему не желая вдаваться в критику индустрии.       — Сейчас нет. Я учусь в университете в Милане, сюда приехала на каникулы… — отвечает она, и голос ее становится спокойнее. Мы замолкаем. Лежим рядом на спине, глядя в небо и слушая, как волны равномерно раскатываются по песку. У каждого свои мысли, но в этой тишине есть странное ощущение близости.       — Ты прости меня, — вдруг произносит она. Я поворачиваю голову и непонимающе смотрю на неё.       — Тебя сегодня отругали из-за меня. Прости. Это тебе небольшое утешение. — Она приподнимается и проводит ладонью по коже между своей грудью. Я судорожно сглатываю и машинально отворачиваюсь. Слышу её вздох и тихое:       — Scemo… Затем она встает и шуршит ткань ее сарафана.       — Да всё, поворачивайся уже, я оделась… — звучит её голос. Я нерешительно поднимаю взгляд, боясь, что она подшучивает, но сарафан действительно снова на ней. Я невольно выдыхаю с облегчением и принимаю из её рук свою рубашку.       — У тебя сегодня еще есть тренировка? — деловито спрашивает Франческа, поправляя на плече лямку сарафана.       — Да… в шесть, — отвечаю я грустно, понимая что придется вернуться в свое обычное расписание, а это все покажется мне лишь прекрасным сном, который не мог случиться со мной на самом деле. Она щурится, поднимая глаза к солнцу, прикидывая время.       — Тогда нам лучше поспешить. Тени уже вытянулись, и свет стал мягче, не таким беспощадным, как днём. Воздух будто наполнился другой атмосферой — ленивой и густой, с запахом теплого песка и соленой влаги. Над водой кружат чайки, их крики то приближаются, то тонут в шуме прибоя. Листья на деревьях колышутся от легкого ветра, и в их зелени прячутся оранжевые проблески заката. Смуглая кожа Франчески теперь отливает золотом, словно впитала в себя лучи солнца. Я ловлю себя на том, что смотрю дольше, чем нужно, и лишь потом отвожу взгляд. Мы едем назад. Теперь это уже не гонка. Мы крутим педали медленно, бок о бок. Меня даже не беспокоит, что моя одежда все еще влажная. Колёса мягко шуршат по дороге, и этот размеренный звук странным образом сливается с раскатами волн. Она больше не смеётся звонко, как раньше, а только иногда оборачивается и улыбается уголком губ — спокойно, без вызова. Дорога идёт вдоль высокого берега. Зелёные стебли шепчут о чём-то своём, касаются колес, словно тоже движутся вместе с нами. Я перевожу взгляд и сердце замирает от красоты открывающегося пейзажа, будто сейчас вижу его впервые: сквозь высокую траву, колышущуюся от ветра, открывается море — такое широкое и безмятежное, над ним бескрайние небо отливающее первыми лучами заката. Я впервые ловлю себя на мысли: как же я раньше не заметил этого, всей этой красоты вокруг? Когда мы доезжаем до сарая, я чувствую в себе странную наполненность — будто внутри стало просторнее и светлее. Я действительно отдохнул, и это ощущение не сравнить с тем, что я обычно испытывал, сидя в комнате и по кругу прокручивая в голове свои ошибки.       — Спасибо тебе! — говорю я, искренне улыбаясь девушке, паркуя старый велосипед на его законное место.       — Завтра приходи в то же время, поедем на пикник, — подмигивает она легко, словно это само собой разумеется. Я только киваю и бегу обратно в сторону корпуса, чувствуя, как сердце бьётся быстрее — но не от усталости, а от какого-то нового, непривычного возбуждения. Вечерняя тренировка проходит на удивление легко. Впервые за последние месяцы, я двигаюсь без тяжести в груди. В теле — спокойствие, в голове — ясность. Каждый шаг, каждый поворот выходит так свободно, будто сам воздух помогает мне.       — Вот можешь же, когда захочешь, — довольно кивает хореограф. — Без пинка не понимаешь, да? Я лишь виновато улыбаюсь и опускаю взгляд. Он не знает, что дело вовсе не в его пинках. Я слишком хорошо понимаю, кто помог мне ощутить эту лёгкость.

~~~~~