Глава 5

~~~~~

На следующий день, несмотря на то что я почти не спал, боясь собственных снов, я встал с решимостью бороться и «не дать себя сломать». Перед залом я натягиваю непроницаемую маску, расправляю плечи и захожу с поднятой головой. Игнорирую шепот, начавшийся с моим приходом, и неспешно разминаюсь, стараясь не думать о них. Я фокусируюсь на движениях, мы начинаем учить новую хореографию. Тут будет еще и вокал, а он моя сильная сторона. На этот раз я полон надежды… Нет. Полон решимости получить первую партию. Злость во мне всё ещё есть, но она перестала разъедать, а наоборот толкает вперёд, даёт силы встать, даже если вчера я упал. Тренировка проходит ровно: меня не ругают, но и не хвалят. Я быстро схватываю движения, вечером нас ждет вокал. За обедом я утыкаюсь в текст, не обращая внимания на шепот и взгляды за спиной. Но сразу после обеда я натыкаюсь на препятствие… Франческа… Как только замечаю ее фигуру в конце коридора мое сердце ускоряет ритм. Замираю. Она тоже видит меня. Ловлю ее вопросительный взгляд. Я не пришел вчера на встречу, она хочет объяснений... Не раздумывая ни секунды, я резко разворачиваюсь и бегу в другую сторону, расталкивая плечами ребят, выходящих из столовой. Коридоры старого поместья тянутся лабиринтом. Я прячусь за углом, прижимаюсь к холодной каменной к стене, стараясь успокоить дыхание. Осторожно выглядываю — никого. И только тогда до меня доходит: я веду себя как полный идиот. Но мысль встретиться с ней… парализует. Я не знаю, что сказать. Я не хочу ничего ей говорить… не хочу видеть ее. Вокал проходит спокойно. Голос меня не подводит, и впервые за долгое время я получаю кивок одобрения от преподавателя. Это должно было меня обрадовать — и, наверное, где-то внутри радует. Но поверх всего нависает другое: её взгляд в коридоре, её тень, преследующая меня. За ужином я пытаюсь спрятаться за тарелкой, не поднимать головы. Но это не помогает. Франческа кидает на меня взгляды из-за своего стола, и я ясно чувствую её глаза, прожигающие меня насквозь. Вопросительные, требовательные. Я боюсь поднять взгляд, но всё равно всей кожей ощущаю, как она сверлит меня. Стараюсь сосредоточиться на еде, на разговорах ребят, но внутри нарастает напряжение, будто меня затянули в узкий коридор и выхода нет. Когда мы выходим из столовой, она догоняет меня и решительно одергивает за руку. Всё вокруг замирает. Ребята мгновенно расступаются, оставляя нас в центре, и в этой пустоте каждый взгляд теперь направлен на меня.       — Эй! Ты чего? Что случилось? — её голос звучит прямо, как удар под дых. Внутри меня сгущается холод. Как она смеет спрашивать меня при всех. Мне хочется исчезнуть. Я вырываю руку и холодно бросаю:       — Не понимаю, о чём ты. Оставь меня в покое. Она смотрит на меня в упор. В её глазах удивление, непонимание и что-то вроде обиды. Я отворачиваюсь, чувствуя, как уши заливает жар, и ухожу, оставляя за спиной тишину и чужие взгляды, липнущие к моей спине. При всех я держал непроницаемое лицо — как советовал куратор. Но стоило свернуть за угол и остаться одному, как всё рухнуло. Как это теперь выглядит? Она остановила меня при всех — и сам её вопрос звучал как подтверждение слухов. Для остальных это доказательство: между нами правда что-то было. И тут же меня пронзает стыд — не потому, что они думают, а потому, что это моя вина. Я не сумел объясниться с ней наедине, не нашёл в себе силы сказать правду. Я просто исчез. Вместо разговора я поступил по-детски: оттолкнул, обидел и нагрубил при всех. Она ведь ничего плохого не делала, и хотела понять, узнать, почему я стал ее избегать. А я просто трус, который не в состоянии даже ответить на простые вопросы лицом к лицу. Несколько часов я ворочаюсь в кровати. В конце концов не выдерживаю. Понимаю, что голос совести не даст мне уснуть. Поднимаюсь и тихо выскальзываю в коридор, мои соседи уже спят. Выхожу на улицу. Воздух прохладный, но мне всё равно душно, а тишина такая густая, что слышно собственное дыхание. Я иду во двор, надеясь, что движение хоть немного успокоит мысли, подскажет решение. Ноги сами приводят меня к сараю. Но ещё до того, как я успеваю понять, что здесь делаю, за спиной слышу голос Франчески.       — Так и знала! — в её голосе злость, смешанная с обидой. — Ты ждёшь Марию? Да? Она лучше меня?! Я застываю на месте, не веря своим ушам. Ее вопросы, еще более неожиданные, чем само внезапное появление, рассекают лезвием ночную тишину. Я только растерянно оборачиваюсь. Она сверлит меня взглядом, глаза пылают, руки уперты в бока, поза вся говорит: «не вздумай отпираться».       — Из-за нее ты значит меня игнорируешь?! — в голосе кипящая обида, готовая вот-вот выплеснуться наружу. У меня язык прилипает к небу, слова застревают.       — Чего молчишь? — напирает она, делая шаг ближе. — Язык проглотил?! Я поднимаю руки, словно моля о пощаде.       — Я не знаю никакой Марии…       — Ну конечно! Тогда какого чёрта ты тут забыл?! — ее голос звенит, будто хлыст.       — Просто… вышел подышать… не мог уснуть… и да, я хотел извиниться… перед тобой… — сбивчиво мямлю я, опуская голову. — Я плохо поступил. Прости, пожалуйста…       — Значит, просто так решил игнорировать меня? — кипит она всё сильнее, повышая голос. — Да что с тобой не так?!       — Давай поговорим… без лишних ушей… — умоляю я, бросив взгляд на темные окна. Ни одно не светится, но я знаю — у стен тоже есть уши. Я не хочу, чтобы её эмоциональные возгласы разбудили весь отель, и завтра у всех была для обсуждения новая серия мыльной оперы под названием «Хисын и Франческа». Она фыркает и закатывает глаза, всем видом показывая: «тоже мне, неженка». Её, похоже, совершенно не волнуют ни чужие взгляды, ни «лишние уши». Тем не менее она быстрым движением отпирает сарай, щёлкает выключателем, и пространство наполняется тёплым светом единственной лампочки под потолком. Я захожу за ней, будто в клетку с тигром, и неуклюже прикрываю за собой дверь. Сердце колотится в груди так, будто хочет сбежать от меня, бросив одного разбираться с ней. Скольжу взглядом по помещению: стог сена, садовые инструменты, корзины. На полке вижу блеск серпов и невольно представляю, как она одним из них полоснет по мне, если я скажу что-то не то. От этой нелепой мысли становится ещё страшнее и холодок пробегает по спине. Я поднимаю глаза и натыкаюсь на её строгий взгляд. Она стоит посреди сарая, руки скрещены на груди. Каждый её жест отрезает пути к отступлению.       — Ты на экскурсию пришёл или говорить будешь? Ну так давай, говори… Или тебе ещё какие-то условия нужны? Дивана, может, не хватает? — её голос бьет меня насмешкой. Я судорожно сглатываю и пытаюсь хоть что-то сказать:       — Прости меня… правда… я должен был объяснить нормально… но мы… мы не должны больше встречаться. Это неправильно.       — Почему это?! — она делает шаг ближе. — Я тебе не нравлюсь? Почему ты не хочешь меня видеть?!       — Нет… нет… дело не в этом… — слова путаются, я не знаю, как объяснить. — Просто… есть правила…       — Mamma mia! — она вскидывает руки. — Что ты несёшь? Какие ещё правила?! Ты просто испугался? Боишься меня, да? — её голос становится всё громче, слова сыплются, как пули, половину из них я даже не понимаю — итальянские ругательства и проклятия режут слух. — Как ты смеешь игнорировать меня?! Почему ты не хочешь больше общаться, Хисын? Perché?! Не пудри мне мозги своими правилами! Какая настоящая причина?! Я пытаюсь вставить хоть что-то, но она продолжает кричать и напирать на меня, не давая мне ничего сказать. Это никакой не разговор, если она просто орет, обижается и обвиняет меня. Я робею, мне тоже обидно, я хочу, хочу чтобы она поняла, но мне не достаточно слов… Вдруг во мне тоже просыпается злость: "Почему она кричит на меня? Почему не хочет услышать? Почему я должен оправдываться?"       — Ты меня боишься? Ты поэтому сбежал? В этом причина? — звенит ее голос в ушах. Она продолжает сыпать обвинениями, каждое слово словно плеть, бьет больнее предыдущего. Я больше не могу это слушать… струна моего терпения с треском лопается внутри.       — Прекрати! — слышу я свой громкий голос, будто он чужой. В сарае сразу гулко оседает тишина, и я, захлебываясь воздухом, начинаю отвечать ей. — Как ты можешь обвинять меня, если вообще нихрена не понимаешь! Ты вообще знаешь, как я живу? О чём думаю? Какие у меня цели и что для этого нужно?! Я больше не защищаюсь. Я нападаю сам. Где-то в глубине ещё пытается возразить голос разума: «Ты что, нельзя так кричать на девушку!» — но я уже не слушаю. Слова срываются с губ, будто плотина треснула, и всё, что я копил неделями, месяцами, а может и годами, вырывается наружу:       — Ты знаешь хоть что-то про мою жизнь? Про то, во что я вкладываю всё? Для тебя это просто игры, а для меня — работа, где каждый день я должен быть безупречным. Один промах — и всё, не будет ни сцены, ни будущего. Ты можешь смеяться, лазать по деревьям, плевать на чужие взгляды… А я? Я не имею права на ошибку. Ты не понимаешь, как это — жить в постоянном напряжении, когда каждое слово контролируется, каждое движение должно быть точным, идеальным. Я годами иду к мечте, шаг за шагом, спотыкаюсь и падаю, но продолжаю двигаться вперед, а ты просто врываешься и хочешь все разрушить. Для тебя всё легко: гулять, купаться, смеяться… А для меня каждая улыбка — это тренировка. Я не могу позволить себе быть слабым! Поэтому просто оставь меня в покое! Отстань от меня! Пожалуйста! Слова гремят в воздухе, я даже не понимаю, на каком языке говорю — кажется, половина на корейском, половина на английском. Может, она и не понимает всего, но я не могу остановиться. Франческа стоит неподвижно. Сначала в её глазах вспыхивает возмущение, потом мелькает удивление и вдруг — теплое сочувствие. Она молча слушает. Не перебивает. Когда я, наконец, выдыхаюсь, сарай отвечает эхом тишины. Только ветер за стеной шуршит листьями, и эта тишина кажется мне хуже любого крика. И я готовлюсь к её новой вспышке, к насмешке, к язвительному уколу. Но вместо этого она делает шаг вперёд — медленный, осторожный, как будто приближается к раненому зверю. Я машинально отступаю, но не отвожу взгляда. Мне больше нечего скрывать. Мне больше не страшно. Я сказал всё. Я вывернул душу наизнанку, и от этого внутри снова стало просторное и легче. Я ещё тяжело дышу, сердце грохочет, будто я пробежал кросс. Меня потряхивает от эмоций, которым я, возможно впервые, дал выход наружу, которые всегда скрывал и копил в себе. И вдруг — её руки обвивают меня, она впивается в мои губы. Этот поцелуй не нежный — жадный, настойчивый, горячий, полный неукротимого желания. Я в ступоре. Не знаю, как реагировать, куда деть руки — обнять её или оттолкнуть. Франческа уже ловко расстегивает пуговицы на моей рубашке, ее пальцы двигаются быстро, решительно, они точно знают, что делают. Я чувствую, как ее тело прижимается ко мне, каждый изгиб касается меня так плотно, что я теряю остатки разума. Кожа горит, будто меня охватила лихорадка, жар поднимается изнутри и расползается по венам. Все сознание кричит умоляя ее остановится, но тело просит продолжать. Я не могу думать. Я не могу больше сдерживать себя. Внутри рвутся цепи, спадают оковы. Я наконец обхватываю её, прижимаю к себе, отвечаю на поцелуи с таким жаром, что сам себя не узнаю. Я пью её дыхание, её губы, как умирающий от жажды. На миг перед глазами вспыхивает будто картинка со стороны: парень разрывает на девушке блузку, пуговицы разлетаются, звеня, падают на дощатый пол; его руки скользят по её телу, о котором он так мучительно грезил во снах, каждую ночь борясь с собой. И я не верю, что это я. Все мои порочные желания вырываются наружу. Жгучие как стрелы, они пронизывают меня всего. Я больше не управляю этим — я просто тону, захлебываюсь в страсти. Я не помню и не понимаю, что именно происходит. Разум затуманен пеленой желания, и нет больше ничего, кроме него. Всё, чему меня учили, всё, что я знал про правильное и неправильное — разлетелось на тысячи осколков, оставив только одно чувство: я хочу её. Хочу чувствовать ее так близко, как только возможно, всем телом, всей кожей, каждой клеткой. Мы падаем на солому, сухие стебли колют через одежду, но я этого даже не замечаю. Я судорожно задираю её юбку, будто это не мои пальцы, а кто-то другой управляет ими. Брюки сползают с меня рывками, неуклюже, впопыхах, тело движется само. Это желание не удовольствие, а скорее мука, жажда, которую невозможно утолить иначе. Я едва осознаю, что делаю, но первобытный инстинкт ведёт меня — я будто вспоминаю то, чего никогда не знал. В какой-то миг она останавливает меня, её руки быстро скользят вниз, что-то холодное касается меня — я вздрагиваю, не понимая, но не открываю глаза. Я весь в её поцелуях, и эта пауза только сильнее разжигает во мне пламя. Я больше не могу ждать. Ещё мгновение — и я будто взрываюсь, наконец оказываясь внутри неё. Мир рушится, исчезает всё вокруг, всё смыкается во мне одним ударом — наслаждение до боли острое, такое, что я едва не кричу. Каждая клетка тела вспыхивает, как если бы меня сжигал огонь и в то же время пронзал лед. Ощущения слишком сильны, почти невыносимы. И всё же я не хочу, чтобы это прекращалось. Я горю, теряю себя, но никогда еще не чувствовал ничего более яркого, более настоящего. Через несколько секунд я уже бьюсь в конвульсиях, мне почти больно, но неутолимая жажда не дает мне отпустить ее. Из груди вырываются хриплые стоны, дыхание сбивается, я цепляюсь за её губы, не в силах разомкнуть этот поцелуй. И вдруг, словно кто-то включает свет в пустой комнате и накрывает холод — рассудок возвращается. Волны утихают, и в голове наступает паника: «О боже, что я сделал?» Я не чувствую никакого удовлетворения — сейчас в груди только стыд и парализующий страх. Я отстраняюсь первым, автоматически отворачиваюсь. Она рядом, но я не могу смотреть на нее. На ней задранная юбка и расстёгнутая блузка, на мне — распахнутая рубашка и брюки, которые я поспешно натягиваю, боясь даже на секунду задержать взгляд на всей этой постыдной картине. Я поджимаю ноги, стараясь закрыться, будто могу спрятаться от всего, что только что произошло. Слышу, как она приподнимается и поправляет свою одежду. Мне хочется провалиться сквозь землю. Я сжимаюсь, стараясь уменьшиться, стать незаметным, исчезнуть. Я вновь боюсь её взгляда, оценки, осуждения… В густой темноте страха слышу только собственное обвинение: «Ты опять поддался, совершил ошибку! Ты— беспросветный тупица.» Шелестит солома. Она осторожно придвигается ближе, ее рука легко ложится мне на плечо. Это прикосновение не спасает и не обвиняет; оно скорее подтверждает: «Я здесь».       — Хисын… — шепчет она тихо, — Всё в порядке? Я не в силах ответить. Горло сдавлено, глаза горят и я готов расплакаться, понимая, что это станет последним гвоздем в гроб остатков моей гордости. Я отвожу взгляд, хочу, чтобы она ушла, чтобы закрылась дверь и всё вернулось обратно в ту ровную жизнь с расписанием и тренировками. Хочу чтобы этот момент растворился, как будто его никогда не было. И все было ясно и просто, как раньше. Но он был. И теперь он будет жить во мне — со всем своим страхом и жгучим стыдом. Она остается рядом. Молча обнимает меня сзади. И в этом молчании я слышу громче всего правду: назад пути нет — ничего не будет таким, как прежде.

~~~~~