Глава 6

~~~~~

Я возвращаюсь домой как в бреду. Раздеваясь в ванной, вдруг замечаю — на мне надет презерватив. Меня прошибает холодным потом. Шок — ведь я даже не подумал об этом… «Безответственный болван!» — молотит в голове, и пулей проносятся самые страшные последствия. Я благодарен Франческе, что она позаботилась обо всём, хотя даже не помню, когда именно. Собственно, я вообще почти ничего не помню. В голове нет ни четких картин, ни деталей — только вихрь оглушающих ощущений, которые я не могу охарактеризовать как приятные. Я не спал прошлой ночью и теперь еле держусь на ногах. Как только голова касается подушки — я проваливаюсь в сон. На удивление глубокий, без кошмаров, вообще без каких либо образов. Просто темнота и покой. Утром я не услышал будильник, и меня будят соседи. Я поднимаюсь и ощущаю что-то странное: тело будто чужое. В нем давно забытая легкость и непривычная свобода. Мышцы, обычно забитые после тренировок, сегодня гибкие и податливые. В каждом движении — какая-то текучесть, плавность, которой давно не ощущал. И эта гармония бесит меня. Потому что я догадываюсь, отчего так. Проклятое тело предало меня, оно живёт своей жизнью, радуется, ликует, будто празднует победу, получило то, чего хотело. А в голове — руины. Я стою у зеркала и не могу смотреть на своё отражение. Внутри пустота и отчаяние. Я представлял себе это иначе: близость как итог долгих отношений, взаимной любви, доверия, чистый и трогательный момент. И даже в кошмарах я не мог представить, что именно таким образом это произойдет со мной впервые. Эта быстрая слепая страсть разрывающая меня на куски, все мои правила и саму мою человечность. Я просто животное не способное на контроль. Я чувствую, что предал себя, разрушил собственные принципы и теперь не знаю, на что опереться. Стоя под струями воды я провожу рукой по лицу, пытаясь смыть с себя это ощущение грязи. Но душ не помогает. Я чувствую как она пропитала меня изнутри — въелась в мою кожу, отравила кровь и мой разум. И это знание — невыносимо. Тренировка, вопреки всем моим ожиданиям и хаосу в голове, проходит на удивление легко. Стоит начаться разминке — и я будто щёлкаю рубильником: мысли отключаются, остаются только движения. Я ловлю каждую деталь, каждое замечание хореографа. Сегодня обходится без привычных сбоев. Тренер довольно кивает. Обычно его похвала для меня — радость и редкая награда. Но сейчас… это только злит. Потому что я знаю причину. И она мне ненавистна. Я бы хотел споткнуться, ошибиться, услышать укоризненное: «Ну как так, Хисын? Ты должен быть лучше, соберись!» — именно этого я заслуживаю. Выговора, порицания. Но, черт побери этого не происходит. Я собран до тошноты, сконцентрирован до боли. Лёгкость движений — просто издевка, очередное напоминание, что мой разум проиграл телу и оно ликует, в то время как я внутри разваливаюсь. Я будто был отравлен ядом, но именно от него теперь стал сильнее. После обеда, когда все расходятся по комнатам отдыхать, я, не находя себе места, направляюсь в студию. В голове уже мелькают отрывки вокальной партии: высокие ноты, которые я пока беру через раз. Я жадно ищу спасения от собственных мыслей — в работе, в практике, в бесконечном повторении, ведь я все еще рассчитываю получить первую партию, которую обещал себе. Я надеваю наушники, полностью отрезая себя от внешнего мира, и с головой ухожу в музыку. Только так я могу хоть на время заглушить упреки внутреннего голоса. Спустя час бесконечных повторов я наконец снимаю наушники, выдыхаю и откидываюсь на спинку кресла, глядя в потолок. Голос всё ещё дрожит на высоких нотах, но в целом звучит стабильнее. Я почти доволен… почти. Вдруг позади раздаются хлопки. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. У двери, на полу, сидит Франческа, скрестив ноги. В руках у неё маленький бумажный пакет, из которого она откусывает большой кусок какого-то пончика. Щёки надуты, как у ребёнка, а глаза сияют.       — Ты так здорово поешь! — с набитым ртом радостно восклицает она. — Ты точно станешь певцом! Я дёргаюсь, как будто меня ударило током. Первая мысль — сбежать, не смотреть ей в глаза, не говорить ни слова. Я уже почти поднимаюсь со стула, но внутри звучит холодный насмешливый голос: «Значит использовал ее и опять бежишь? Как штаны снимать — это ты взрослый, а как разбираться со всем этим — сразу ребёнок, прячущийся в шкафу? Бессовестный трус!» Я с силой сжимаю подлокотники, опускаю взгляд и заставляю себя остаться на месте. Сердце бешено колотится, но я натягиваю на лицо маску спокойствия. Сбежать снова? Прятаться? Нет… теперь это невозможно. То, что произошло, нельзя проигнорировать и стереть. Но и обсуждать я это не хочу. Даже думать не хочу. Я поднимаю взгляд чуть в сторону, заставляя себя спросить что-то нейтральное:       — Спасибо… Ты давно тут сидишь? Она бросает быстрый взгляд на часы, небрежно пожимает плечами:       — Минут двадцать… может больше. И сразу протягивает мне бумажный пакет:       — Хочешь? Я принесла тебе тоже. Я невольно задерживаюсь на её руках, на лёгкой улыбке. Я смотрю на пакет, на ее перемазанное пудрой лицо и открытые глаза с детским почти наивным выражением и не верю, что эта смешная девчонка та же самая соблазнительница по которой я еще вчера буквально сходил с ума. Это сбивает меня с толку ещё сильнее. Сейчас она не нападает. Ничего не требует. Просто сидит и делится едой — будто приручает меня, как пугливого зверька. Ее движения такие простые и естественные, словно она и не помнит, что вчера случилось. В горле пересохло и я сглатываю. Теперь я чувствую только свою вину перед ней. Смотрю на нее другими глазами: она такая простая и открытая, а я накинулся на нее. Вероятно это только в моем похотливом сознании она соблазняла меня, на самом же деле вовсе не хотела этого, а я потерял голову и все сделал неправильно. Просто воспользовался ей, как предметом для утоления потребностей. Я виноват.       — Прости меня… — невольно срывается с моих губ. Я опускаю взгляд и чувствую, как щеки вспыхивают. — За вчера. Я не хотел начинать эту тему, и сам же начал… да что я за человек такой? Но знаю: если уж я начал обвинять себя, то не смогу остановиться. Лучше сразу снять груз с плеч.       — Ты о чём вообще? — восклицает она с полным ртом, широко распахивая глаза. Дожевывает, проглатывает и говорит спокойно, почти ласково: — Ты не сделал ничего плохого. Тебе не за что извиняться, Хисын. Серьёзно, не бери в голову. Хватай лучше вот. Как говорит моя бабушка: «Pancia piena, cuor contento» — сытый живот, счастливое сердце. — и снова протягивает мне пакет. Я нерешительно беру пакет из ее рук, но не спешу его раскрывать. Франческа чуть выпрямляется, перестаёт улыбаться и кладёт ладони на колени. В её лице появляется что-то необычное — серьёзность.       — Слушай… это я должна извиняться, — произносит она тише обычного. — Это я была инициатором. Я тогда увидела, какой груз ты тащишь, сколько у тебя правил, как ты зажат в эти рамки… И я подумала, что смогу тебе помочь. Что если подарю тебе немного радости, ты отвлечешься, расслабишься хоть на миг. Я хотела, чтобы тебе стало легче. Она опускает глаза, словно подбирая слова.       — Но я ошиблась. Для тебя… для твоего первого раза… всё вышло чересчур резко. Я видела, как это тебя выбило… как ты растерялся. Прости меня за это. Но, Хисын… — она поднимает на меня глаза, и в них нет ни тени иронии, только понимание и тепло. — Тебе не нужно винить себя. Всё в порядке. Правда. Сам это разговор не комфортен для меня, но я чувствую, что он необходим. Необходим именно мне. Так как это я не имею никакого опыта и ничего в этом не смыслю. Я заставляю себя выслушать ее. Моё сердце бьётся быстрее, чем должно, и я еще больше краснею под ее спокойным взглядом. Я слушаю её, слова доходят, но внутри не укладываются. «Подарить радость»… радость? У меня сердце всё ещё сжимается от стыда, а голова полна упрёков и самобичевания. Разве это радость? Для меня «Радость» совсем в других вещах — когда тренер хвалит, когда движения точные, когда партия получается идеально, и все ноты становятся на свои места. Когда дебютирую и мой путь наконец будет определен. А не… это.       — Радость? — я повторяю глухо, будто пробуя это слово на вкус. — Для кого-то, может быть… но не для меня. Мне нельзя… нельзя отвлекаться. Это неправильно и рискованно. Даже этот разговор кажется неправильным. Не тем, о чём я должен думать. Не тем, чем должен заниматься. Франческа сначала слушает внимательно, даже серьёзно, но эта серьёзность слетает с неё в одно мгновение, словно её и не было.       — Да как это может мешать? — восклицает она, широко разводя руками. — Как можно запретить себе то, что необходимо твоему организму и заложено природой? Может, запретишь себе дышать? Или есть? Она делает паузу, обводит взглядом мою фигуру, и, театрально вздохнув, добавляет с насмешливой жалостью:       — Хотя нет, это плохой пример, тут ты, похоже преуспеваешь и уже на полпути к могиле…. Ну, в общем ты понял, о чем я… Я выдыхаю устало, не хочу спорить. Что толку? Мы во всех смыслах говорим на разных языках.       — Ну, в любом случае, у нас так не принято… и никто так не делает… И тут она давится выпечкой. Настоящая драма — кашель, крошки летят во все стороны, вместе с брызгами слюны, глаза слезятся. Я закатываю глаза, думая: «Господи, как я вообще мог её захотеть… Помутнение рассудка, не иначе».       — Да неужели… — хрипит она сквозь кашель, вытирая ладонью выступившие слёзы. — Mamma mia! Ты шутишь? Это кто тебе такое сказал?       — Ты ничего не знаешь… — я упрямо отворачиваюсь. — У нас такие правила… если кто узнает — сразу выгонят. Она заливается смехом. По-настоящему, от души, до колик в животе. Хохочет так, что валится набок и буквально катается по полу, обхватив живот руками. Я в полном недоумении: я вроде бы не говорил ничего смешного… Я молча жду, пока её приступ утихнет.       — Так… — наконец, переведя дыхание, она ладонями вытирает мокрые от смеха глаза и садится ровнее. — Пойдём со мной. Я тебе кое-что покажу. — она мельком глянула на часы, — Время позволяет. Она резво вскакивает с пола и прежде чем я успеваю что-то спросить, почти насильно запихивает мне в рот ещё тёплый пончик.       — Ешь давай, и пошли… scemo, — прищуривается она с хитрой улыбкой. Она быстро петляет по коридорам, точно зная каждый закуток этого старого дома. Я стараюсь не отставать, торопливо доедая на ходу сладкий пончик. Наконец она резко останавливается и прижимается спиной к стене. Пальцем показывает знак молчать. Всё это выглядит как сцена из шпионского фильма, только вот из нас двоих именно она всегда источник шума, а не я. Франческа пригибается и крадётся по узкому коридору, ступая на цыпочках с преувеличенной осторожностью. Я повторяю её движения, чувствуя себя идиотом, совершенно не понимая, зачем всё это ребячество. Её азарт заразителен, но во мне он вызывает только смятение. Мы подкрадываемся к углу, она присаживается на пол, выглядывает из-за шкафа и показывает мне жест «окей», сияя глазами, будто в настоящей миссии. Я молча следую за ней. Мы быстро ныряем из-за угла в кладовку и Франческа бесшумно прикрывает за нами дверцу. Внутри темно и душно, пахнет специями и пылью. Атмосфера давит, словно отражая мое собственное состояние. Когда глаза привыкают к темноте, я вопросительно поднимаю брови, глядя на неё. Взглядом пытаюсь спросить: что всё это значит? Зачем ты меня сюда притащила? Франческа лишь озорно щурится, прикладывает палец к губам и подается ближе к щели, давая понять: «Смотри и не дыши». И тут в голову бьёт мысль — а вдруг она специально затащила меня в этот тесный шкаф ради… этого? Сердце сбивается с ритма, руки начинают предательски потеть. Я ругаю себя за то, что снова поддался, что зачем-то пошёл за ней, как послушный щенок. «Безвольный слабак!» Но Франческа даже не смотрит на меня. Она полностью поглощена щелью в дверце, будто ждёт представления. В этот момент я с досадой осознаю, что настоящий извращенец тут только я. Её глаза блестят от любопытства, а мои мысли крутятся вокруг одного и того же. Я следую за её взглядом — и наконец замечаю, за чем она там наблюдает. В дальнем углу кухни женщина застёгивает верхние пуговицы блузки. Я сразу ее узнаю: та самая статная дама, что окликнула Франческу в день нашего знакомства. Перед ней стоит мужчина, лицом к стене, возится с молнией на штанах. Женщина проходит мимо, прямо в нашу сторону, к раковине. Поправляет выбившийся локон, наливает стакан воды. Мужчина подходит к ней сзади, обнимает за талию и целует в шею.       — Вечером увидимся? — негромко спрашивает он. Мгновенно в ушах звенит — я узнаю голос. Меня будто пробивает током. Глаза становятся вдвое шире, чем у Франчески, дыхание сбивается. Из груди едва не вырывается ошарашенный звук, но Франческа мгновенно зажимает мне рот ладонью, и только это спасает нас от провала. Это мой куратор! «У всех есть свои секреты», — сказал он мне. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Вот они — его секреты?! Поэтому он не ругал меня и проявил участие, потому что не ему осуждать меня. Я стою, выпучив глаза, не в силах моргнуть.       — Тише, идиот! — беззвучно шепчет Франческа, сверкая глазами. Тем временем куратор разворачивает женщину лицом к себе, целует её в губы. Медленно, страстно. Даже слепой понял бы: они любовники. В голове вспыхивает мысль — чем я вообще занимаюсь? Я, трейни, прячусь в шкафу и подглядываю за старшим? Мне становится стыдно. Я отворачиваюсь, зажмуриваю глаза. Он взрослый, это его жизнь. На него правила не распространяются. Он не дебютирует. Это его личное дело. А я не должен на это смотреть!       — Буду ждать тебя у себя, — слышу голос женщины, — до вечера. Её каблуки отстукивают по плитке и стихнут в коридоре. Куратор допивает воду, аккуратно моет стакан, ставит его на сушилку и тоже уходит. Я осторожно открываю глаза и сразу сталкиваюсь с горящим, ликующим взглядом Франчески.       — Ну?! Видал? Никто, говоришь, не делает? — она почти поёт от удовольствия, что поймала меня на противоречии. — А как тебе такое? Твой важный куратор спокойно трахает мою тётю прямо на кухне — и что? И ничего!       — Он взрослый… — выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подступает злость и я ищу оправдания, — это не моё дело, чем он занимается. Он не трейни, не айдол… Это другое.       — Ха! — усмехается она, наклоняя голову, — «Трейни-айдол»… Ну ладно. Тогда пошли дальше. — И в её глазах уже сверкает новый план. Она хватает меня за руку и тащит прочь, не давая отдышаться. Мы вновь петляем по ступенькам и коридорам. Наконец она выводит меня к окну, выходящему в глухой внутренний колодец, о существовании которого я даже не подозревал. Франческа скрещивает руки на груди и глазами указывает вниз. Там, на лавочке, парень, тот самый что занял первую позицию на съёмке. Он прижимает к себе горничную. Кажется, я уже видел её раньше — стройная девушка с яркими чертами лица, и, надо признать, очень красивая. Его руки бесцеремонно блуждают по её груди, затем спускаются ниже, ныряя под юбку. Девушка смеется — она явно не против. Я ловлю себя на том, что смотрю. Меня смущает происходящее, но я продолжаю смотреть. Я не верю своим глазам… Это уже не взрослый человек, а мой коллега, почти мой ровесник, лишь на пару лет старше меня, и, весьма успешный… скорее всего, будущий дебютант. И он… делает это? У меня не укладывается в голове… Я перевожу на Франческу взгляд — в котором немое признание: «Да, ты права. Этого я не могу отрицать».       — Эта проклятая шлюхандра Мария… — Франческа раздражённо закатывает глаза и говорит с недовольством, — уже почти всех ваших «трейни» перетрахала. — В её голосе слышится и зависть, и презрение. — Когда ты начал меня избегать, я решила, что она и на тебя глаз положила, а ты, конечно, выбрал её. Красивая, чертовка… Когда дар речи наконец возвращается, я пытаюсь возразить. Мозг отказывается верить в то, что видят глаза.       — Не может этого быть… Это исключение… так делают единицы, нарушают правила, рискуя всем ради… ради удовольствия…       — Правила?! — она усмехается, — Правила придуманы, чтобы их нарушать! Да открой же глаза, Хисын! Ты сам себя убедил жить в клетке. Все вокруг ни в чём себе не отказывают, а ты гнобишь себя за каждую «слабость». Ты не видел, как ваши ребята в столовой флиртуют с официантками? Хочешь, я прямо сейчас спрошу у них, сколько раз твои непогрешимые трейни хватали их за задницы?       — Не надо… я верю тебе… Но… я не такой, как они.       — Ах да? Значит, ты у нас святой? Монах? — в её глазах загорается насмешливый огонек. — Это что, входит в обязанности трейни? Подписать целибат ради сцены? Я чувствую, как меня снова накрывает волна злости. Она бьет меня по больному, рушит мою картину мира. Я сам уже не понимаю, на что злюсь — на нее или на себя.       — Ну и пусть! — вырывается у меня. — Пусть все развлекаются, сколько влезет. Посмотрим, сколько из них дебютирует! Один? Два? А остальные так и останутся никем, будут дальше развлекаться, обжиматься в кладовках с уборщицами и лапать официанток! Прекрасно! Но это не то, к чему стремлюсь я! Я почти кричу, слова срываются сами, отражаясь от стен глухо отзываются эхом в пустом коридоре. Франческа смотрит на меня широко раскрытыми глазами — не испуганно, скорее удивлённо. Её губы чуть дрожат, будто она хочет что-то ответить, но вместо этого только закатывает глаза и резко разворачивается:       — Dio mio… — бросает она, — ты неисправим. Да делай, что хочешь, я умываю руки… Она уходит вперёд, а я остаюсь стоять, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Какого черта она постоянно выводит меня из себя? И вдруг — в эту зияющую тишину — закрадывается мысль, которую я больше всего боюсь. А что, если она права? Что если это я придумал себе мир, где всё идеально и правильно, а на самом деле все не так? Что если нет этого «правильного пути» и я сам такой же, как все они?

~~~~~