Глава 7

~~~~~

Франческа оставила от меня одного. После всего, что она показала, она просто исчезла — словно выложила карты на стол и теперь ждет, что я сам их рассмотрю. Но я не хочу смотреть. Я снова твержу себе старую мантру: я не такой, мне это не нужно, я выше этого. Но, чёрт возьми, теперь я вижу. Не могу не замечать, что все остальные делают то, что я считал «запрещенным». Я замечаю, как Мария крутится возле ребят, как они хихикают, толкают друг друга в бок, как шепчутся о том, что «повезло» кому-то из них. Я слышу, как в сторону девушек летят фразы, похожие на те, что раньше бросали Франческе. Я вижу, как руки «невзначай» касаются талий и бёдер. Всё это всегда было рядом. Но я не видел, а теперь, после её слов, я больше не могу делать вид, что этого не существует. Я сжимаю зубы. Я не такой. Мне это не нужно. Пусть они тратят себя, смеются, хвастаются друг перед другом. Пусть. Я буду работать. Я буду лучше, лучше их всех. Я… другой. Я стараюсь игнорировать Франческу. Она тоже меня не трогает, будто даже не замечает. И от этого ещё хуже. Я ловлю себя на том, что жду — вот-вот она подбежит, что-то крикнет, выведет меня из себя… Но прошел день, за ним еще один, а она молчит. Я снова ошибаюсь на тренировках. Всё валится из рук, и я злюсь теперь не только на себя. Я злюсь и на неё за то, что она исчезла, за то, что она посеяла весь этот хаос в моей душе и оставила меня наедине с ним. Разбила, пусть и ложную, но привычную и уютную картину мира, и теперь я тону в собственных сомнениях не зная, за какой обломок схватиться чтобы спастись. Моя система координат рухнула. Я больше не понимаю, что правильно, а что нет… Если сначала я ругал себя за то, что не такой как все, что это я «озабоченный», что мои мысли «грязные», теперь же напротив хочу не быть как все, не иметь с ними, этими животными, ничего общего… Однако, чем больше Франческа меня игнорирует, тем больше преследует меня ее образ. Она снова снится мне, разжигает воображение, и я не могу отмахнуться. Я помню её вкус, кожу, запах… Эти воспоминания прилипли, как репей, и становятся навязчивыми. Мне сложно признавать, но я вновь хочу остаться с ней наедине… и я ненавижу себя за то, что это желание никуда не исчезает, оно только крепнет. На тренировках я стараюсь заглушить всё это, но не выходит. Меня снова ругают. Мечта о первой партии тает у меня на глазах. А этот поганец, что сияет на первом месте, только шире ухмыляется, подмигивая Марии. Как же они все меня бесят. Я прихожу в комнату не в духе, со всего размаху хлопаю дверью. Соседи шарахаются, становятся тише обычного, будто ходят на цыпочках вокруг меня. И это бесит ещё больше. Чертовы тихони…       — Хисын, ты в порядке? Ты чего? — робко интересуется один из них, должно быть читая ярость на моем лице, — Может, тебе воды принести? Я падаю на кровать и отворачиваюсь к стене лицом, натягивая одеяло на голову, будто под ним можно спрятаться от всего мира. Я не хочу видеть никого. Не хочу ничего слышать. Но хуже всего то, что и сам с собой я не хочу оставаться. Внутренний голос — самый мерзкий собеседник. «Опять жалеешь себя?» — насмешливо издевается он, — «Ты сам во всем виноват! Ты один!» «Так иди к ней, возьми то, что тебе нужно. Или духу не хватает, трусишка? Поджал хвост и скулишь? Это всё, на что ты способен?» Я зажмуриваюсь, стискиваю зубы так, что они скрипят, но голос не уходит. Он давит изнутри. Стук в дверь.       — Привет, ребята, а где Хисын? — слышу спокойный голос куратора, и внутри меня всё холодеет. «Чёрт побери! Чего ему надо? Почему все лезут ко мне?!» Соседи, конечно же, тут же выдают мое местоположение. Предатели.       — Оставьте нас на пару минут, — слышу его вздох. Дверь закрывается. Он садится рядом и кладет руку на плечо.       — Ты как, парень? — тихо спрашивает он.       — Нормально, — бурчу я из-под одеяла.       — Сядь, поговорим. Я нехотя поднимаюсь, не поднимая взгляда от пола. Догадываюсь, о чем он хочет говорить.       — Я правда стараюсь, — вырывается из меня. — Я не знаю, почему не выходит… Чёрт! В груди всё сжимается. Я сам себе чужой: раздражительный, злой, хлопаю дверями, срываюсь на соседях. Я всегда был спокойным, сдержанным. А теперь что со мной?       — Я знаю. Я здесь не ругать тебя. — Его голос мягче обычного. — Ты слишком напряжен. Тебе надо выдохнуть, расслабиться. Немного отдохнуть и развеяться. Я поднимаю глаза. Кидаю на него недоверчивый сайд-ай. Не понимаю, он что издевается? Расслабиться? Когда я разваливаюсь на тренировках? Когда я теряю контроль над собой? Когда моя жизнь скатывается в хаос? Мир сошёл с ума.       — Слушай, — продолжает он, будто не замечая моей реакции, — сегодня в деревне праздник. Танцы, вино, смех. Составишь мне компанию? Думаю, тебе стоит посмотреть, как люди двигаются, когда их не загоняют в рамки хореографии. Когда всё — от души. В качестве исследования. Ради опыта. «Ради опыта…» — эти слова бьют в уши. Он нашёл брешь. Рациональность, за которую я цепляюсь, как за единственное спасение.       — Пожалуй… — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.       — Отлично! В 21:00 зайду за тобой! Будь готов! — он довольно хлопает меня по плечу и поднимается. — И приведи себя в порядок, убери эту кислую мину. Там будут девушки! Ты же Айдол и должен очаровать их всех. Это твоё задание! — он подмигивает и исчезает за дверью. Я выдыхаю и валюсь обратно на кровать. Не хочу я никакой дурацкой вечеринки. Не хочу никого очаровывать. Хочу просто исчезнуть. После ужина тащусь в комнату и начинаю нехотя собираться. Всё делаю на автомате: застегиваю рубашку, приглаживаю волосы, поправляю воротник. В зеркале смотрит на меня безупречный красавчик — айдол из рекламного буклета. Глянцевое лицо, аккуратная фигура, готов хоть сейчас выйти под софиты. И меня разбирает от злости. Чертов красавчик. Под ним — руины, хаос, грязь. Но никто этого не видит, лишь идеальная картинка. Так и хочется ему врезать. Соседи переглядываются и хихикают.       — Ну, повезло тебе, Хисын, — замечает один, — там же будут девушки.       — Вот бы нас тоже взяли… — второй завистливо тянет.       — Вы ещё маленькие, — рявкаю я, не отрывая взгляда от зеркала.       — А может, и Франческа там будет? — вдруг ляпает первый. Имя врезается в уши, внутри всё переворачивается и кровь бросается в лицо. Я чувствую, как дернулись губы, как будто хотел что-то сказать — и ненавижу себя за это. Соседи внимательно пялятся, изучают мою реакцию, ждут, что я выдам хоть малейший намёк, подтверждающий слухи.       — Всё равно, — отрезаю я ледяным голосом, натягивая на лицо каменную маску. — Какая разница, кто там будет. В комнате воцаряется тишина, вязкая и глухая. Я почти физически ощущаю, как их взгляды прожигают мне спину. Стук в дверь — ровно 21:00.       — Хисын, ты готов!? — голос куратора из-за двери звучит слишком весело для моего состояния. Я глубоко вздыхаю и открываю. Он оглядывает меня с ног до головы, довольно кивает и поправляет воротник моей рубашки, который и так лежит идеально.       — Вот так-то лучше. Молодец. Но выражение лица… — усмехается он, — мог бы и повеселее сделать. Ты же не на каторгу идешь, парень. Я лишь вздыхаю и натянуто поднимаю уголок губ в подобии улыбки.       — Хорошо вам повеселиться! — звучит напутственное восклицание одного из соседей. Я хватаю куртку и следую за куратором, ощущая, как внутри всё сопротивляется каждому шагу. Повеселиться? Расслабиться? Я уже не помню, что это значит. Вся моя жизнь — дисциплина, работа, оценка и вечное соответствие чужим ожиданиям. Когда я в последний раз смеялся по-настоящему? «Врёшь!» — врезается в мысли ехидный внутренний голос. Перед глазами вспыхивает образ Франчески — смеющаяся, с брызгами морской воды в волосах, с искрами солнца в глазах. «Чёрт… чертова Франческа… и к чему привело это веселье?» — злость вскипает внутри, будто именно она виновата во всех моих провалах. По дороге нам попадаются местные. В основном — взрослые и пожилые, их лица загорелые и обветренные, с морщинами, но полные радости и предвкушения праздника. «На этом проклятом острове одни старики», — всплывают в голове слова Франчески, и я невольно усмехаюсь. Но среди них есть и молодые пары. Они идут рядом, болтают, смеются, обнимаются, держатся за руки. Что-то колет внутри. Зависть? Я отворачиваюсь. «Ладно… исследование, ” — убеждаю себя. — «Просто посижу тихо в сторонке, понаблюдаю… может быть, это действительно будет полезно.» Мы выходим на центральную площадь. Она залита мягким светом фонариков, развешанных над головой гирляндами. В воздухе витает запах цветов, прогретых за день камней и вина. Ночь теплая, обволакивающая, — будто сама природа здесь празднует вместе с людьми. Музыканты играют на деревянной сцене — скрипка, гитара, аккордеон, ритм задают легкие барабаны. Мелодия простая, но живая, в ней то ли радость, то ли какая-то тоска, и это сразу цепляет, даже если не понимаешь слов песен. Люди кружатся в танце, хлопают в ладоши, смеются, кто-то громко выкрикивает весёлые реплики, и весь этот гул и смех будто обрушивается на меня разом. Я опускаюсь на край длинной скамьи под большим деревом. Стараюсь раствориться, стать невидимкой. Смотрю, но не участвую. Куратор ещё секунду назад был рядом, а теперь его и след простыл. Он растворился в толпе, как будто его и не было. И я остаюсь один. Вдруг взгляд цепляется за знакомый силуэт. Франческа. На ней легкое платье, пояс подчеркивает талию, а яркая лента в волосах колышется от ветра. Она накрашена — глаза сияют, губы ярче обычного, лицо светится молодостью и красотой. Настолько ослепительно, что я не могу отвести взгляда. «Вот кто настоящий айдол», — с тоской думаю я, — «а не бледная тень, вроде меня, тщетно пытающаяся что-то из себя строить.» Но её лицо озабоченно, она кого-то ищет взглядом в толпе. И вдруг наши глаза пересекаются. Я смущаюсь, отвожу взгляд, но уже поздно. Она удивлённо смотрит на меня и тут же направляется ко мне.       — А ты, что тут забыл? Сбежал? — с прищуром, уперев руку в бок, спрашивает она. — А как же твои правила?       — Нет… меня куратор притащил… — вздыхаю я. — Сказал: «Посмотреть на ваши танцы «от души.»       — Ха! — усмехается она и плюхается на скамейку рядом со мной. — Знакомая история. Представь себе, тетя привела меня, мол: «Пошли, там весело!» — а сама, не успела я глазом моргнуть, уже испарилась куда-то…       — То же самое, — вздыхаю я, — Привёл меня и бросил. Франческа резко выпрямляется, в её глазах вспыхивает догадка.       — Погоди… твой куратор тебя привел? Тот самый? — её лицо озаряется, — Dio mio, да всё ясно! Они просто использовали нас, чтобы встретиться самим. Наверняка уже предаются утехам в каком-нибудь уголке! Я заливаюсь краской и отвожу взгляд. Она права. Плевать ему было на моё состояние и веселье. Просто понадобился предлог, чтобы попасть сюда — а я оказался удобным алиби.       — Ну так что будем делать? Просто сидеть тут? — спрашивает Франческа, наклоняясь ближе.       — А что ты предлагаешь? — осторожно интересуюсь я. Она усмехается.       — Ну… надо веселиться, раз уж нас обманом сюда затащили. И не давая мне возразить, резко вскакивает на ноги.       — Не уходи никуда, я сейчас! Ее юбка мелькает среди толпы, и она растворяется в круговороте музыки и смеха. Я вновь остаюсь один. Начинаю разглядывать людей. Их смех и легкость движений заразительна, невольно я начинаю качать ногой в такт музыке, наблюдая за их движениями в танце. Они совсем простые, но завораживают меня. Не сложностью хореографии и мастерством исполнения, а чем-то иным: их эмоциями, искренней радостью… В толпе я вдруг замечаю знакомые лица. Двое моих коллег — парни постарше, те, что на тренировках часто шушукаются о девчонках. Они смеются, стоят с бокалами вина и болтают с какими-то девушками. Один замечает меня и довольно ухмыляется:       — Гляди-ка, и наш правильный Хисын здесь! Я думал, он святой… Щёки заливает жар. Я резко отворачиваюсь, будто от удара, но чувствую на себе их взгляды.       — Хорошего вечера, бро! — выкрикивает другой, проходя мимо и многозначительно подмигивая. Они хохочут, растворяясь в толпе, а я словно снова в тренировочном зале под прожектором. Спина горит, будто каждый тут смотрит на меня. Плечи сами собой сжимаются, тело каменеет, дыхание сбивается. Всё во мне кричит: «Ты здесь чужой! Ты не такой!» Я уже собираюсь бежать куда подальше — запереться в своей комнате под одеялом и никогда больше не выходить оттуда, но в этот момент возвращается Франческа. В её руках два бумажных стаканчика, она садится рядом и протягивает один мне. Я еще не отошел от неприятной встречи, щеки горят, в горле пересохло. Не глядя, машинально делаю глоток. Горло обжигает терпкий вкус, сладко-кислый, резкий, и я закашливаюсь, едва не расплескав содержимое.       — Вино? — ошарашенно поднимаю на неё глаза. Она смотрит на меня как на полного идиота.       — Конечно. А ты что ожидал на празднике молодого вина?       — Но… мне же нельзя… — бормочу я, растерянно озираясь, будто вот-вот вернется мой куратор и будет ругаться.       — Да всем пофиг, — отмахивается она и сама делает глоток. На её лице появляется блаженная улыбка, она прикрывает глаза, вытягивает губы и мурлычет, — В этом году вино отменное… сладкое, сочное… мммм… Я нерешительно перевожу взгляд с неё на стакан в своих руках и обратно. Не могу решиться, что делать — сделать еще глоток или поставить стакан подальше, будто это яд. Сердце бьется так, словно выбор между жизнью и смертью.       — Да пей уже, scemo. — Франческа закатывает глаза, будто читает мои мысли. — Это поможет тебе расслабиться… ты же весь как на иголках. Я встречаюсь с её взглядом, и он обезоруживает меня. Она так легко произносит то, что для меня звучит как приговор. Опять она толкает меня к нарушению правил. Я опускаю взгляд на жидкость в стакане — тёмная, густая, словно тень моих собственных мыслей. «Ну что ж… давай пей. Ты и так уже опустился, уже разрушил себя. Какая теперь разница? Это ведь всего лишь вино» — язвит внутренний голос, подталкивая меня к краю. Я назло ему делаю ещё глоток, будто уступая собственной испорченности. Пусть смеется дальше надо мной. Плевать. Горло сразу обжигает терпкий вкус, он расползается по венам, разливается теплом. Кислая горечь впивается в язык, я морщусь, не понимая, как этим вообще можно наслаждаться. Франческа кивает и усмехается, наблюдая за моей реакцией.       — Смотри, — кивает она в сторону. Я смотрю в указанном направлении. Мой куратор и ее тетя, взявшись за руки ускользают из толпы, скрываясь в тени заворачивают в тихий переулок и исчезают из вида за углом. Я вздыхаю. Она права, нас просто использовали, как предлог.       — Ну что? За брошенных на этом празднике жизни? — радостно восклицает Франческа и протягивает мне стаканчик. Я нехотя стукаюсь с ней краем своего, делаю еще один глоток — вкус уже не кажется таким отвратительным, как в первый раз — терпкая кислинка обжигает меньше, улавливаю даже сладость в послевкусии. Она осушает свой стакан одним махом и довольно выдыхает:       — Ааа… хорошо… — и закатывает глаза, словно это лучшее удовольствие на свете. Затем Франческа резко вскакивает на ноги и, наклонившись, смотрит на меня в упор.       — Ну что, идём танцевать? Это же вроде твоя тема, да? — её губы изгибаются в озорной улыбке. Я поднимаю взгляд — и будто впервые её вижу. Щёки разрумянились от вина и веселья, темные локоны выбились из-под ленты и мягко обрамляют лицо. В глазах играет свет фонариков, алые губы блестят в улыбке. Ее слова застали меня врасплох. Я не хочу выходить в эту шумную толпу, быть под прицелом чужих глаз и слухов. Но и оторваться от неё не могу. Понимаю, что устоять перед ней невозможно. Она радостно срывается с места, не оглядываясь назад — будто уверена, что я пойду следом. И я действительно иду, едва поспевая за ней сквозь людской поток на площади, ощущая тепло в груди и легкое головокружение. Когда добираюсь до танцевальной площадки, она уже там. Смеется, вращается в кругу людей, её движения плавные и свободные. Ни тени смущения, никакой зажатости — она будто растворяется в музыке, и музыка сама ведёт её. Я замираю, не в силах отвести взгляд. В свете фонариков её волосы вспыхивают, словно угли, руки взмывают вверх, лёгкая фигура извивается в такт, и кажется — ещё чуть-чуть, и её подхватит ветер, унесёт вместе с розовыми лепестками бугенвиллеи, что кружатся в воздухе. «Даже танцует она лучше меня», — жгучая мысль колет изнутри. Она замечает мой ступор, резко хватает за руку — и я оказываюсь втянутым в круг. Сначала я двигаюсь неловко, сдержанно, но тело вспоминает привычное. Я танцор. Ритм прост, движения понятны, и постепенно я начинаю поддаваться этому веселью. Музыка качает, ноги сами подхватывают шаги, и вдруг я ловлю себя на том, что больше не думаю. В голове легкость, а картинка немного расплывается, будто это сон и происходит не со мной. Даже этот проклятый голос, вечно терзающий меня, сейчас молчит. Вероятно это действие алкоголя или же сама обстановка праздника пьянила меня. Я просто двигаюсь рядом с ней, смеясь вместе с ней, и вновь ощущаю себя живым. Я подхватываю её за ладонь, разворачиваю вокруг, и ее платье легко взвивается в этом движении, словно сама музыка подхватила её. Мелодия сменяется одна за другой и я теряю им счет. Но вот музыка смягчается, ритм становится медленным. Пары вокруг сближаются. Франческа разворачивается ко мне, и я чувствую, как она приближается, несколько маленьких шагов и она уже стоит так близко, что её дыхание касается моей кожи. Её ладонь легко проскальзывает в мою, вторая ложится мне на плечо, и я чувствую, что между нами исчезает расстояние. Я нерешительно обнимаю её за талию. Её выдохи касаются моей шеи, неровные, горячие, и от каждой короткой струи воздуха по спине проходит дрожь и я сам начинаю дышать глубже, когда наши тела соприкасаются при медленных шагах. Под моими пальцами — тонкая, гибкая линия ее тела, и я ощущаю, как она слегка меняет положение, будто подстраивается под мою руку. Поддавшись музыке или своим желаниям я инстинктивно прижимаю ее ближе. Она делает короткий вдох — будто ее тело само отвечает на мое движение. Через тонкую ткань её платья я отчетливо ощущаю, как движется её живот, как поднимается грудь, когда она пытается выровнять дыхание. Пальцы на моём плече сжимают ткань рубашки — осторожно, но достаточно, чтобы я почувствовал, как она держится за меня, и я почти боюсь того, насколько приятно это ощущение. Я машинально сглатываю, стараясь не выдать то, что происходит внутри. Запах её кожи и ритм нашего дыхания смешивается с ночным воздухом. Музыка будто проходит через нас, и мне становится трудно понять, где заканчиваются её движения и начинаются мои. Я почти в трансе следую за движениями ее тела, двигаясь в унисон и чувствую, как собственное отвечает на каждое её приближение слишком явственно. И вдруг я ясно осознаю: в этих плавных приближениях, в ее дыхании на моей коже, в том, как она позволяет держать себя, — намного больше притяжения и желания, больше секса, чем было в том, что случилось между нами в сарае и от этого осознания у меня перехватывает дыхание. «Чёрт… если она сейчас заглянет в мои глаза, то всё поймёт… я не могу так, я не должен думать об этом…» — мысль обжигает, и мне становится неловко. Я пытаюсь спрятать свои желания и контролировать себя. Но сердце колотится, кровь стучит в висках, и я чувствую — это притяжение сильнее любой маски, которую я могу натянуть. Музыка стихает, смех и аплодисменты разливаются по площади. Музыканты откладывают инструменты, у них короткая пауза. Мы всё ещё стоим, не размыкая объятий, и я чувствую биение своего сердца: отпускать её не хочется, но и держать дольше — не правильно.       — Francesca! — доносится чей-то голос со стороны столов. Я вздрагиваю — незнакомые слова на итальянском звучат резко, как будто приказ. Франческа машет рукой в ответ и отстраняется, её ладонь скользит по моей руке и задерживается на мгновение дольше, чем нужно.       — Пойдём, поможешь, — оборачивается она и кивает в сторону ближайшей таверны. — Нужно принести тарелки. Она тянет меня за руку и я послушно следую за ней, всё ещё под впечатлением от того танца. Мне кажется, что я двигаюсь в тумане: вижу, как фонарики заливают пространство вокруг мягким светом, слышу смех людей за длинными столами, но всё это словно на заднем плане. На переднем — только она. Ее фигура мелькает передо мной, отблески теплого света играют на ее лице. Мы оказываемся в маленькой кладовой при таверне. Узкое пространство пахнет деревом, вином и свежим хлебом. Франческа уверенно проходит внутрь — отпускает мою руку и деловито начинает рыться в ящиках. Я остаюсь у стены… и понимаю, что не могу перестать на неё смотреть. Мой взгляд следит за каждым её движением, даже когда я стараюсь смотреть в сторону. Она наклоняется — и лампа над головой освещает линию её шеи, тонкую, нежную. Я сглатываю и тут же отворачиваюсь, будто меня уличили в чём-то неприличном. Но через секунду всё равно снова смотрю. Мне стыдно от того, что я вдруг замечаю вещи, на которые никогда не смотрел: как её ловкие тонкие пальцы скользят по краю деревянного ящика, как ткань юбки при каждом движении едва очерчивает линию бёдер, как волосы спадая с плеча, открывают узкий участок кожи ее шеи. Пустяки — но каждый из них будто обжигает, вызывает такой жар внутри, что я сам пугаюсь того, насколько сильно она меня притягивает. Я не понимаю себя. Не понимаю, почему сердце бьётся так быстро. Почему внутри поднимается желание подойти ближе… хотя мысль об этом сама по себе обжигает, заставляет опустить глаза. И это ощущение — что я не управляю собой, что она вызывает во мне что-то сильнее, чем я могу контролировать — пугает меня больше всего. Наконец она вытаскивает стопку тарелок и с глухим звуком ставит её на полку. Выдыхает, вытирает ладонью висок:       — Уфф… тяжёлые. Она оборачивается. Наши взгляды встречаются. Сердце тут же сбивается с ритма. Вино всё ещё греет в груди, после танца внутри легкость, даже странное головокружение, будто я не до конца ощущаю землю под ногами. Она замирает. Смотрит на меня прямо и слегка прикусывает нижнюю губу. Она ждет. И я чувствую: это мой шаг. Только мой. Я боюсь — боюсь сделать лишнее движение, спугнуть момент, оказаться смешным, неловким. Боюсь, что она оттолкнет меня. Но ее алые губы манят меня, желание прикоснуться к ним такое яркое, что затмевает страх. Я чувствую, как внутри всё сжимается и протестует: «Не надо… не смей… ты наступаешь на те же грабли… ты будешь ненавидеть себя за эту слабость… остановись…» Разум ещё пытается цепляться за каждый довод, за каждый запрет и правило, которое я нарушаю, пытается удержать меня на месте, вернуть воздух в лёгкие. Франческа едва заметно подается вперёд — и в эту секунду меня прошибает током. Тело не слушается, тянет вперёд, будто тянется к ней само. Теперь отступить просто невозможно. Я не отвожу взгляд и делаю шаг к ней. Кажется, я даже перестаю дышать. Медленно наклоняюсь ближе, вглядываюсь в её глаза, ищу подтверждение. Она замирает, прикрывает глаза и чуть приподнимает подбородок — тихое, но совершенно ясное разрешение. Мои губы едва касаются её губ — осторожно, будто пробуя запретный плод. Она подаётся ближе. Наши дыхания смешиваются. Я уже не думаю. Да, именно — я больше не могу думать, контролировать себя. Желание, которое я весь вечер загонял внутрь, в мгновение ока поднимается и накрывает меня целиком. Я не успеваю опомниться, как поцелуй из нежного переходит в страстный, ненасытный. Я крепко прижимаю её к себе одной рукой, вторая уже скользит ниже, торопливо задирая край ее юбки. Сам не понимаю, что делаю.       — Постой… — тихо, но твердо говорит она, останавливая меня — Постой, Хисын… Ее слова, как ледяная вода. Мое сердце едва не останавливается. В висках бьет кровь, и всё внутри сжимается от ужаса. "Господи… что я опять делаю? Всё испортил… опять теряю контроль и веду себя как тупой озабоченный придурок…"       — Прости… — мгновенно отстраняюсь, слова сами срываются с губ.       — Нет, — она качает головой, в ее взгляде нет ни испуга, ни осуждения, — Я не об этом. Просто… ты ведь не хочешь, чтобы всё снова было так же, как в сарае? Я сглатываю и поспешно киваю, чувствуя, как понемногу возвращается дыхание. Пока мы относим тарелки между нами повисает неловкая тишина. Мы идём молча, бок о бок, и за эти несколько метров я успеваю тысячу раз проклясть себя. Внутри всё выворачивает: какое же я ничтожество, зачем снова полез к ней как последний идиот, будто не помню, чем всё закончилось в сарае. Хочу быть другим… лучше… выше всего этого, а в итоге веду себя ещё хуже, чем те, кого презираю. Господи, да что со мной? И чем дальше мы идём, тем сильнее мне хочется сбежать куда-нибудь — — хоть обратно под одеяло, хоть в море, лишь бы не чувствовать собственного позора. Она вдруг останавливается и оборачивается ко мне, ее взгляд на меня — будто выстрел в упор. — Давай в этот раз сделаем всё по-нормальному? — говорит она почти шепотом. Я цепенею. «По-нормальному?» Я понятия не имею, что это значит. У меня нет такого опыта. Нет ориентиров. Нет чёртовых правил. Она только улыбается краем губ — легко, уверенно, словно знает ответы за нас обоих. — Пойдём со мной… И я опять иду за ней. Несмотря на страх. Несмотря на стыд. Несмотря на то, что только что мечтал сбежать. Будто у меня и правда нет собственной воли. Или, может быть, я просто перестал сопротивляться тому, чего хочу на самом деле? Мы подходим к отелю, поднимаемся по лестнице на верхний этаж — туда, где живёт её семья. Франческа открывает дверь своей комнаты и жестом пропускает меня внутрь. Дверь за нами тихо захлопывается, как ловушка, в которую она заманила меня… Хотя, нет. К чему отрицать? Я вошел в нее сам, по своей собственной воле.

~~~~~