Глава 6

      Сырой, затхлый воздух заброшенного особняка давил на легкие. Здесь пахло плесенью, пылью и чем-то неуловимо металлическим, что Чосо инстинктивно считывал как остаточную энергию проклятий.       — Если так посмотреть, ты настоящий киллер, — из темноты коридора послышался едва слышный шепот Ино, полный задиристого любопытства. — К примеру, вот мы убиваем не себе подобных, а проклятия. Мы — обычные маги.       Чосо продолжил намеренно игнорировать провокацию сегодняшнего напарника.       Он сконцентрировался на подозрительной энергии, доносящейся со второго этажа, куда вела полуразвалившаяся винтовая лестница. Ступень жалобно скрипнула, под его тяжестью. Деревяшка, казалось, держалась на честном слове. Чосо медленно поднимался, избегая центральных, наиболее прогнивших участков.       — А вот ты, Чосо… — Ино двигался бесшумно, как дикий зверь. Он оказался прямо за спиной Чосо, и, тоже почуяв опасность, натянул свою шапку на лицо. — Ты сам проклятие, и убиваешь проклятия. За деньги. Прямо как киллер. Сечешь фишку?       Чосо оставлял без ответа абсолютно все комментарии Ино к своей персоне. С самого начала миссии, и даже с момента, когда сел в машину к Акари, чувствовал от этого парня странное напряжение, которое пока не было враждебностью, но было вызовом.       Продолжая хранить молчание, он достиг второго этажа. Пол здесь был более устойчивым, но покрыт толстым слоем пыли и обломками штукатурки.       Чосо резко остановился.       Ино, который шел вплотную, уперся в его спину, не успев затормозить.       — Ты чего? — спросил он, раздраженно отступая на шаг.       Взгляд Чосо застрял в конце темного коридора. Там, в проеме полуразрушенной двери, стояли двое. Они были небольшого роста. Более крупный стоял впереди, прикрывая меньшую фигуру, как старший брат прикрывает сестру.       — Это не то, за чем мы пришли, — прошептал Чосо.       — Чего? — Ино вытянул шею, пытаясь разглядеть сквозь сумрак. — Обычные проклятия. Убьем и уйдем.       Чосо охватило странное, болезненное ощущение: из очертаний противников вдруг вырастали не лица врагов, а тонкие, полупрозрачные тени детских профилей — такие же испуганные, такие же сжимающие руки друг друга, как в каких-то забытых снах. Их проклятая энергия была слабой, почти невинной, но их расположение было слишком очевидным.       В грудной клетке что-то защемило и сжалось, словно старые шрамы вспоминали, как это — остаться без опоры. Эти фигуры не были для него мишенью. Они были эхом тех, кого он когда-то подвел, и вина нахлынула волной. Но сквозь это болезненное ощущение пробивалось холодное, четкое понимание тактики. Убить их стало бы не только уничтожением памяти, но и выполнением плана врага.       — Нет, — произнес он тихо, но его голос не умолял. Он запрещал. — Это дети.       Ино замер, ожидая вспышки, но в глазах Чосо не было ярости — там была холодная, просчитывающая сосредоточенность.       — Они здесь, чтобы отвлечь нас, — добавил Чосо, голос стал тверже. — Это приманка. Дешевый, но эффективный расходник. Нас хотят задержать, пока основная цель уходит или готовится к нападению.       И тут до Ино дошло — Чосо себя выдал.       — Я убью их быстро, — прорычал он, уже готовясь рвануть. Он не собирался тратить время на сентиментальность.       — Нет! — Чосо резко развернулся, вставая между Ино и проклятиями. Схватив напарника за ворот, он с силой притянул его к себе. Глаза вспыхнули неестественным, кроваво-красным светом, на лице явственно зашевелились багровые следы, образуя проклятые линии. В нос тут же ударил резкий, металлический запах концентрированной крови. Чосо вскинул кулак перед его лицом, и в центре ладони уже начала сжиматься темно-бордовая, пульсирующая сфера проклятой энергии.       В этом жесте была угроза, понятная любому, кто видел технику Чосо в действии: мгновенная, смертельная разрядка.       Ино не просто побледнел — кровь отхлынула от его лица так быстро, что он почувствовал головокружение. Это было не театральное запугивание, а обещание немедленной расправы. И, главное, ради чего? Ради защиты, которую полупроклятие сочло нужной. Здесь. Ради этих тварей.       — Ладно, ладно, — пробормотал он, поднимая руки в капитуляции. — Понял я.       Но хватка ослабла не сразу. Он держал Ино, пока сфера не начала медленно рассеиваться, оставляя после себя лишь остаточное тепло. Глаза постепенно потухли. Но тишина между ними стала густой и неудобной, пропитанной запахом крови и невысказанного шока.       Ворот наконец вернулся к шее. Ино тихо выдохнул и осмелился наконец шевельнуться.       — Что предлагаешь? — хрипло спросил он.       — Мы… — выдавил Чосо, отвернувшись от него. — Мы должны… найти того, кто их послал.       Дрожь, которую с трудом сдерживал Чосо, была не от страха, а от ужаса самоосознания. Он был готов сделать это. Готов просто убить его. Осознание расползлось по всему его существу холодной, липкой кровью, оставляя за собой устойчивый осадок.       Чосо направился в конец коридора, где за старинной аркой виднелась другая лестница, ведущая вниз. Он знал, что Ино пойдет за ним, но теперь между ними возникла ощутимая стена — стена из его собственного страха за контроль и из полного, осязаемого недоверия, которым Ино теперь пропитался.       Подойдя к спуску, Чосо застыл, сосредоточившись на проклятой энергии, исходящей из глубин здания. Ловушка была очевидна: главный источник находился не здесь.       — Вниз, — скомандовал он, не оборачиваясь. — Он в подвале.       Тихий детский плач, тонкий и пронзительный, эхом отражался от стен, пока они спускались.       Главное проклятие, поджидавшее их там, оказалось довольно сильным, но бой вышел короткий и жестокий. Без ранений. Чосо использовал свою кровь, как всегда, с холодной эффективностью, не давая врагу ни единого шанса. Ино, хоть и был насторожен, но работал профессионально, прикрывая Чосо.       Когда все было кончено, Чосо стоял, тяжело дыша. Его руки были покрыты кровью — кровью проклятия, но для него это была просто красная жидкость, которая пахла смертью.       — Готово, — сказал Ино, убирая оружие. Он оглядел место битвы, затем посмотрел на Чосо. В нем читалось мимолетное восхищение его силой, смешанное с глубоким подозрением.       — Что с теми… наверху? — спросил Ино.       — Они… не представляют угрозы, — ответил Чосо, прекрасно понимая о ком говорится.       — Но они - все еще проклятия, — настоял Ино. — Мы обязаны их добить. Это наша работа.       — Нет, — Чосо покачал головой. Он не мог.       Ино скрестил руки на груди. Шапка на лице скрывала большую часть эмоций, но поза говорила громче слов: он был готов к конфликту.       — Ты защищаешь их, — прямо сказал Ино. — Ты чуть не напал на меня, чтобы защитить их.       Этого Чосо отрицать не мог.       — Дело сделано, пора возвращаться. — он нахмурился и встал перед ним, готовый принять любой удар.       — Нет, подожди… — Ино сделал шаг ближе. — Я чувствовал твою технику. Я понимаю, ты проклятие, Чосо. Но ты работаешь с нами. Ты должен убивать любые проклятия. Тебе нельзя чувствовать жалости ни к кому из них. Это недопустимо. Как ты собираешься жить среди людей? Рядом с Юджи. Рядом с Мэйко? — Ино повысил голос, видя реакцию на лице Чосо. Слова достигали цели. — Ты дашь гарантию, что никогда не выйдешь из-под контроля перед ними?       Эти слова были последним гвоздем в крышку гроба самообвинения.       — Я сообщу Акари, что ты отказался завершить миссию, — ровно произнес Ино. — Я не знаю, что ты из себя представляешь на самом деле, но я буду следить за тобой.       Чосо молчал. Он чувствовал, что заслужил это недоверие. Он был опасен. И он доказал это сегодня сам себе.       Ино вышел первым. Чосо последовал за ним, чувствуя каждой клеткой своего тела, как человеческая оболочка трещит по швам, оставляя лишь проклятую энергию. Всю обратную дорогу он не проронил ни слова.       — Что случилось? — заговорила Нитта, почувствовав напряжение в салоне. — Вы какие-то мрачные.       — Спроси у него, — бросил Ино, не глядя на Чосо. — Он решил, что мы теперь спасатели проклятий.       Акари удивленно посмотрела на Чосо, но тот не ответил. Он смотрел в окно. Единственное, чего теперь хотелось, это быть как можно дальше от магов, от людей, от которых его теперь слишком явно отделяла собственная реальность.       Юджи говорил, что понимает его. Говорил, что он своими руками сотворил нечто неукладывающееся в голове. Но это не так. Чосо всегда понимал, что его брат не убивал тысячи людей. Он был чист. И не раз об этом говорил ему. Это было сделано его руками, но не его волей. А тем, кто был внутри.       А сотни смертей, содеянные Чосо — были именно на его совести. В отличии от Итадори, он сам был той волей, что сподвигла свой сосуд приложить руки к умерщвлению невинных. Смерть его братьев — также только на его совести. И сегодня он потерял доверие магов к себе. Что уж говорить, он и сам перестал себе доверять.       Полное молчание, возникшее в салоне машины, нарушалось только тихим ритмом известной японской исполнительницы. Перед глазами проплывали рассветные пейзажи, но он видел не их, а ее лицо. Он вспоминал призрачное тепло ее тела, невесомую тяжесть ее доверия, опустошающую простоту нежности. Все это было слишком хрупко, чтобы подвергать риску его нестабильной, убийственной натурой.       Когда приехали, Чосо невозмутимо вышел из машины. Дверца захлопнулась за ним с металлическим лязгом, нарушив тишину утра. Никто не вымолвил ни слова.       Квартира встретила обманчивым бальзамом тишины и умиротворения, но в душе бушевал не пожар — там метался, запертый в клетке, обезумевший от вины и ярости зверь.       Сняв куртку, он машинально повесил ее на вешалку и застыл перед зеркалом. В отражении на него смотрел тот, кто не должен был осквернять это чистое пространство. И глаза, что смотрели на него, были глазами хищника, а не его собственные. Но сейчас, в нем еще оставались какие-то остатки обязательств. Он не мог просто взять и уйти. Не попращавшись. Не сказав ни слова.       Движимый непреодолимым желанием убедиться в том, что в этом светлом мире осталось еще что-то нетронутое, неразрушенное им, он вошел в ее комнату.       Чосо тихо встал над ее кроватью. Взгляд скользнул по спокойному лицу. Волосы рассыпались ореолом по подушке, на губах застыла безмятежная, детская улыбка. Чосо почувствовал острую, почти физическую боль от этой невыносимой, чистой нежности, которая, казалось, лишь подчеркивала его собственную грязь.       Он тихо прикрыл дверь и направился в душ, чтобы хотя бы попытаться смыть с себя не только чужую кровь, но и въевшееся в кожу отвращение к самому себе.

***

      Полупрозрачная створка бесшумно отъехала, выпуская густое облако влажного пара. Чосо стоял под обжигающим каскадом воды, уперев руки в холодный кафель высоко над головой. Когда Мэйко ступила внутрь и обхватила его талию, он ощутимо дрогнул, но не пошевелился.       — Я скучала… — Мэйко прижалась щекой к влажной коже. По лицу потекли струи воды, смешиваясь с горячим дыханием пара. Ладонь скользнула вверх к самому сердцу, которое лихорадочно отбивало неритмичный стук. Внутри нее возникло странное предчувствие.       Чосо молча опустил голову, позволяя воде смывать с себя не только грязь, но и остатки контроля. Его дыхание сбилось, превратившись в рваные, сухие спазмы, которые тут же тонули в шуме льющейся воды. Под ладонями пробилась мелкая, неконтролируемая дрожь — не от холода, а от внутреннего, разрывающего напряжения.       — Чосо?       Мэйко осторожно проскользнула под его рукой, чтобы заглянуть ему в глаза. Она увидела не просто слезы, а чистую, нефильтрованную боль, стекающую по щекам. Ее собственное сердце болезненно сжалось, откликаясь на эту неожиданную уязвимость. В этот момент он был не убийцей, не проклятием — он был просто сломленным, измученным человеком, чья многолетняя броня рушилась. Глаза, обычно непроницаемые, были полны такого отчаяния, что захотелось стать для него стеной, всем миром, который бы не причинил ему боли.       — Что случилось? — она крепко обняла его.       Вместо ответа Чосо уронил голову ей на плечо. Грудь содрогнулась от сухого, беззвучного спазма. Он вцепился в нее, и дрожь, которую не мог контролировать, исчезла, сменившись мертвой, отчаянной хваткой.       — Скажи что-нибудь… — Мэйко бережно отстранилась и заключила его лицо в свои ладони. Их глаза встретились в тишине, наполненной шумом воды. Метка на лице, как и в тот вечер, приобрела хищный, угрожающий контур, но сейчас она не пугала. Он продолжал молчать. В глазах, метавшихся от ее глаз к губам, читалась внутренняя борьба — между отчаянной потребностью в утешении и многолетней, въевшейся привычкой к абсолютному контролю.       Не в силах выдержать это напряжение, она потянулась к нему, преодолевая последние сантиметры.       — Я здесь, — прошептала, целуя его в уголок губ, там, где соленая дорожка слез встречалась с водой. Затем коснулась щеки, напряженной шеи, снова и снова оставляя поцелуи на его лице.       Чосо стоял словно на грани пропасти: взгляд затуманен, плечи напряжены, дыхание застряло между дробными вдохами. Губы сжаты, челюсть как будто скользит по защелке, глаза опускаются на пол и снова взлетают к ее глазам в поисках опоры.       Каждый раз, когда она приближалась, внутри него что‑то дергалось, но вода смывала не только соль и грязь, она смывала старые правила. Губы, стиснутые до боли, дрогнули, и из них вырвалось короткое:       — Мэй. — не как просьба, а как признание.       — Я с тобой, — прошептала она.       В глазах Чосо мелькнула та самая детская беспомощность. Плечи опустились сами собой — и с этого легкого падения контроля все пошло волной.       Он прикрыл глаза, позволяя себе впервые за долгое время быть увиденным. Губы безмолвно искали контакт, дыхание стало теплым, нерегулярным, почти желающим изгладить горизонт между ними. Обнял ее с такой силой и нежностью одновременно, что это было больше, чем страсть — это было освобождение.       Поцелуй, в котором их губы слились, превратился в долгожданный ответ на всю накопившуюся тьму: сначала робкий, чувствительный, он становился требовательным, агрессивным. Его руки скользнули к шее, притянули ее лицо к себе. И поцелуй углубился, становясь тягучим, обжигающим, с привкусом соли.       Ее тонкие пальцы жадно вплелись в мокрые пряди, сжимая их, пытаясь удержать его в реальности, в этом моменте. Вода хлестала по широким плечам, стекала по лицам.       Руки, привыкшие вершить смерть, скользнули к бедрам и впились в них, притягивая с напором туда, где боль уступила место неразбавленному инстинкту обладания. Их общее дыхание срывалось, переходя от глубоких вдохов в невнятные слова. Его губы становились чуть грубее, агрессивнее, требуя, а не прося. Каждое его прикосновение отзывалось эхом по всему телу — жаркой волной, которая поднималась изнутри и требовала немедленного ответа.       Желание почувствовать внутри себя то, что теперь так крепко упиралось в живот, стало невыносимым.       — Чосо, — вырвалось у нее коротко, как мольба и разрешение одновременно.       И он сорвался с цепи, резко прижав ее спиной к холодной плитке, ловко подхватил ее за бедра. Без намека на нежность, резким, глубоким толчком вошел на всю длину. На мгновение Мэйко пронзила острая боль, но постепенно растворилась, уступая место всепоглощающему, горячему напору. Она снова простонала его имя и вцепилась в его плечи, как в единственный оплот, позволяя себе в этот раз быть ведомой. Сегодня он был совершенно другим, в размашистых движениях не было места романтике, зато было что‑то первобытное и жизненно необходимое. Губы жадно стирали дыхание, легкие укусы оставляли болезненно приятные зарубки на шее.       Ей это было нужно. Сейчас. С ним. При каждом таком грубом толчке, она изгибалась, цепляясь ногтями в спину. Поцелуи сменялись шепотом у уха — низким, навязчивым, говорящим о почти одержимом желании, зарождая и в ней такую же страсть. Напор рос, и волна накрыла Мэйко. Мир сузился до одной точки, где остались только они и этот момент. Все внешнее распалось — шум воды, холод плитки, утренняя действительность потеряли значение.       Сильные руки скользили по телу, горячие и требовательные. Ощущение ее податливости, ответного желания, было почти физически ошеломляющим, вызывая прилив энергии, к которому он не привык в контексте близости. Его эмоции, всегда интенсивные и привязанные к физиологии, внезапно достигли критической точки. Разум был затуманен чистым, нефильтрованным желанием и контроль над собственным телом, состоящим из проклятой энергии и крови, внезапно дал сбой.       Это был непроизвольный, секундный спазм. В мягкую плоть с силой, совершенно не соответствующей человеческой, впились когти.       Мэйко вскрикнула, тело напряглось, и она машинально попыталась оттолкнуться.       Чосо отреагировал мгновенно. Он разжал пальцы так быстро, что это было почти болезненно для него самого, и отпрянул на полшага, резко, словно его самого обожгло. Желание моментально схлынуло, сменившись ледяным ужасом. Тяжело дыша, посмотрел на свои пальцы, в которые плавно втянулись острые багровые когти, а затем на Мэйко. Ее глаза, только что горевшие дикой страстью, теперь были широко распахнуты от чистого, животного испуга и боли.       — Мэйко… — хрипло выдохнул он.       В первую секунду Чосо даже не понял, как сильно он навредил, но по тонкой, темной струйке, смешивающейся с водой и стекающей по ее бедру, стало понятно, насколько безумно он перешел черту.       — Что с тобой? — ее голос сорвался на шепот, в котором Чосо услышал далеко не упрек, а чистый, немой страх.       Он не мог дышать этим воздухом, не мог оставаться рядом с ней, захотелось уйти, исчезнуть из ее жизни навсегда. Немедленно. Но он не мог. Его кровь была проклята, и если не начать исцеление немедленно, Мэйко могла умереть.       — Тебе… — вырвалось у него, и в голосе послышалась паника, которую он никогда не позволял себе. — Срочно надо… обратную технику!       Чосо схватил два больших банных полотенца и вернулся. Он обернул ее в одно, плотно, словно в кокон, а второе быстро завязал на своих бедрах. Он легко поднял ее, не обращая внимания на протесты, и направился к дивану.       Мэйко к этому моменту уже начала чувствовать нестерпимую, коррозийную боль в месте раны. Это было не просто жжение, это была пульсирующая чужеродность, которая, казалось, распространялась по кровеносным сосудам, отравляя все изнутри. Во рту металлический привкус. Тело начало покрываться липким, холодным потом.       Мэйко лихорадочно приложила руку к ране и, сосредоточившись, начала нагнетать положительную энергию. Симптомы были мгновенными: внутренний жар, который вызвал нестерпимую тошноту и головокружение. Она чувствовала, как ее техника, словно горячий, чистый свет, выжигает проклятую токсичность крови. В месте раны боль сменилась интенсивным, но терпимым теплом регенерации.       Она уже не замечала Чосо, который вернулся с салфетками и, сев перед ней на пол, начал осторожно оттирать алые струйки на ноге, прекрасно понимая, что ни медицина, ни его разрушительная сила бессильны против урона, которую сам же ей нанес. Он смотрел, как она дрожит от боли, как ее брови сведены от концентрации, и ждал, пока ее собственная сила спасет ее от него самого.       Когда Мэйко наконец открыла глаза, рана была закрыта, оставив лишь тонкий, розовеющий шрам. Облегчение накрыло волной. Она глубоко вдохнула, выталкивая остатки яда из легких.       — Я в порядке, — прошептала она, ее голос был хриплым, но ровным.       Чосо издал тихий, горький выдох и опустил лоб на диван рядом с ее коленом, всем сердцем желая уползти туда, где было легче не смотреть ей в глаза.       Мэйко понимала его без слов. Тело еще тлело после напряжения — мышцы дрожали, а разум был похож на натянутую струну. Она глубоко вдохнула и, собрав остатки силы, осторожно положила ладонь ему на плечо.       Он почти мгновенно отстранился, аккуратно, чтобы не причинить ей еще боли. Отсел подальше и напряженно закрыл лицо, пытаясь скрыть стыд и отвращение к себе.       — Я чуть не убил тебя, — прошептал он. — Мне нельзя быть рядом с тобой… Я — яд.       Не дав Мэйко опомниться, он резко вскочил и направился в свою комнату. Она попыталась схватить его за руку, но тело предало — все еще дрожа от перегрузки. С трудом, на одном вдохе, села и попыталась выровнять дыхание; в ушах стоял гул. Из его комнаты донеслись шорохи — застегивания, быстрые шаги, звук рюкзака.       Когда Чосо показался в дверях, она, собрав последние силы, уверенная в своих возможностях, попыталась встать, но едва не рухнула на пол. Он откинул рюкзак и на мгновение оказался у ее колен. Осторожно уложил ее обратно, бессознательно стараясь не касаться голой кожи.       — Не вставай пока… — сказал он виновато и отступил на шаг назад. — И не прекращай регенерацию. Угроза жизни исчезла, но ты пока слаба. Полежи хотя бы еще час…       В комнате повисло тихое согласие: ни упреков, ни просьб — лишь тихая, упрямая осторожность, с которой оба пытались удержать обломки доверия.       Она следила за его застывшей фигурой, за его избегающим взглядом, и в груди плотно сжалось. Да, он поранил ее. Да, чуть не убил. Да, возможно, им теперь не стоит спешить с тем, что только начинало зарождаться. Но в его молчании было больше, чем вина: был страх, и была забота — он испугался, хотел исчезнуть сразу, но не оставил ее умирать. Он остался рядом.       Чосо тихо ушел на кухню и вернулся со стаканом воды. Поставил его на журнальный столик. Затем тихо опустился на коврик напротив нее, скрестив ноги. Поза была сдержанной, жесты — осторожными.       — Тебе не надо уходить, — сказала она спокойно. Техника продолжала работать и самочувствие тихонько улучшалось, но появилось головокружение.       Чосо едва мотнул головой и не ответил. Взгляд продолжал буравить место, где только что была рана.       — Мы что‑нибудь придумаем, — добавила Мэйко ровно, стараясь не спугнуть его хрупкую собранность.       Он поднял глаза на мгновение, затем снова опустил их.       — Не надо ничего придумывать… — слова выпали сухо и бесстрастно.       — Почему?       — Потому что это глупо, Мэйко. — спокойно ответил он.       — Глупо что? — она ждала, не увеличивая интонации.       — Глупо рисковать.       — И куда ты пойдешь?       — Наверно к Юджи. — он сделал паузу. — Скоро приедет.       — Ты научишься контролировать…       — Сегодня на миссии… — резко перебил ее Чосо. — Я оставил в живых два проклятия.       Мэйко просто уставилась на него, не понимая, о чем он хочет сказать. Чосо продолжал смотреть в пол.       — Мне стало их жалко… и… — он замолчал, будто боялся добавить то, что окончательно сломает его образ. Пальцы продолжили машинально перебирать мягкие ворсинки на ковре. Потом, с тяжестью в голосе добавил: — Я был готов убить Ино, чтобы защитить их.       Эти слова легли в комнате тяжелым металлом. По спине пробежала волна мурашек — не от страха и не от гнева, а от того странного, холодного чувства, когда перед тобой человек, чьи ориентиры внезапно сдвинулись.       — Но… может, тебе показалось?       — Нет… я был готов, — Чосо нахмурился, подняв на нее глаза. — Убить.       Она сглотнула ком от шока, ощутив горький привкус в горле. Он говорил правду — она это знала интуитивно, врать он не умеет точно. И что теперь с этим делать? Как реагировать на признание, которое ломает прежние границы?       Чосо встал, подошел ближе, но не слишком — соблюдая невидимую дистанцию. Пальцы осторожно проверили пульс на запястье. Каждое движение было деликатным, будто он снова боялся своими руками причинить ей вред. Аккуратно накрыл ее пледом и придвинул стакан воды так, чтобы она могла взять его, не вставая.       Она не переставала следить за его движениями, не в силах ему что-либо сказать. Смотрела, как он присел перед ней на корточки, все еще отводя глаза. Он неуверенно протянул руку к ее еще влажному локону, на подушке.       — Ты... в порядке? — спросил он, и голос его звучал так, будто он уже прощался.       Мэйко попыталась выдавить улыбку, но мышцы лица не слушались, изрбразив лишь неловкую, застывшую гримасу. Ей не хотелось этих разговоров, не хотелось его напряжения. Все ее мысли были вязкими, как патока, и единственное, что имело значение — это его присутствие. Ей хотелось, чтобы он просто остался. Но она была слишком измотана, чтобы требовать.       — Лучше, — только и прошептала она.       Он кивнул, и этот кивок был слишком быстрым, слишком официальным. Он сделал шаг назад, к рюкзаку, и каждое его движение казалось нарочито замедленным, как будто он давал ей шанс остановить его, но при этом знал, что она этого не сделает. Он достал ключ, положил его на поверхность столика, и звук металла о стекло прозвучал оглушительно.       — Мне нужно уйти... — начал он, не договаривая.       — Хорошо, — сказала Мэйко. В ее голосе не было ни упрека, ни просьбы. Была только усталость и странное, почти безразличное принятие, которое пришло вместе с регенерацией.       Чосо быстро натянул ботинки. Он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к шнуркам, к полу, к чему угодно, лишь бы не встретиться с ее глазами. Он взялся за ручку двери.       Мэйко не хотела отпускать, но ее мозг был слишком затуманен, чтобы сформулировать протест. Она просто смотрела на его спину, на напряженную линию его плеч, и вдруг поняла:       — Я не держу зла, — сказала она тихо.       Чосо замер, не поворачиваясь. Он стоял так секунду, две, затем осторожно вышел. Дверь закрылась с мягким, почти не слышным щелчком.       Мэйко не шевелилась. В квартире осталось только тиканье часов и тупая, ноющая пустота в груди.