Наш договор

Дверь моего номера захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, содрогнулись стены. Я прислонился к ней спиной, словно мог таким образом отсечь себя от того, что только что произошло. От нее. Но это было бесполезно. Она была повсюду. Воздух, который я вдыхал, все еще был насыщен ее ароматом — дерзкие духи, смешавшиеся со сладковатым запалом шампанского и чем-то неуловимо-только-ее. На моих губах, распухших и чувствительных, будто обожженных, все еще пылало воспоминание о ее прикосновении. Я провел по ним языком, и во рту отчетливо проступил вкус ее помады и чего-то горьковатого — возможно, ревности, которая свела меня с ума. «Что ты наделал, Леклер? Что ты, черт возьми, наделал?» Вопросы бились в висках в такт бешеному стуку сердца. Я сорвал с себя пиджак и рубашку, ткань показалась мне невыносимо грубой на коже, которая помнила тепло ее тела, прижатого к моему в лифте. Я зашел в ванную и уперся руками в раковину, глядя на свое искаженное отражение в зеркале. В глазах стоял дикий, незнакомый мне блеск. Этот поцелуй не был нежностью. Это была атака. Капитуляция. Взрыв, который смел все — логику, осторожность, профессиональную этику. В тот момент, когда мои губы нашли ее, не существовало ни Ferrari, ни чемпионата, ни Макса. Была только она — ее резкий ответ, ее пальцы, впившиеся в мои волосы так, что боль смешалась с наслаждением, ее прерывистое дыхание, которое она выдыхала мне в рот. И это было самым страшным. Не сам поцелуй, а та абсолютная, всепоглощающая правильность происходящего. Ощущение, будто я целую жизнь шел к этому моменту, к этой женщине. Но затем пришел холодный душ реальности. Он обрушился на меня, когда дверь лифта открылась и мы отпрянули друг от друга, как преступники. «Она — Кристина Морозова. Твой напарник. Твой прямой соперник в борьбе за место лидера в команде. Ее машина — единственная, которую ты не должен пропустить вперед. Каждая твоя слабость — ее сила. Каждая твоя ошибка — ее шанс. Ты видел, как она гоняет. Она безжалостна. А ты… ты только что подарил ей самое опасное оружие против себя — доступ к своим чувствам». Я с силой повернул кран, и ледяная вода хлынула на мою голову и плечи. Я надеялся, что она остудит этот пожар внутри. Но нет. Вода лишь стекала по телу, подчеркивая каждый мускул, каждое нервное окончание, которые кричали о ней. О том, как ее бедра упирались в мои, как ее грудь прижималась к моей груди. Мы не сказали ни слова, расходясь по номерам. Но этот молчаливый договор о взаимном игнорировании был заключен между нами с такой же силой, как если бы мы его подписали. Это был наш единственный шанс выжить. Наше единственное спасение. Следующие несколько гонок стали для меня самой изощренной пыткой. Каждое утро я будил себя суровой установкой: «Она — никто. Противник». На брифингах я садился как можно дальше, уставившись в планшет, но краем зрения я видел, как солнечный луч играет в ее волосах. В гараже я проходил мимо, делая вид, что не замечаю, как она смеется над шуткой механика, и этот смех пронзал меня, как раскаленный нож. А на трассе… Боже, на трассе наша борьба приобрела новый, личный, яростный оттенок. Когда она пыталась обогнать меня, я защищался с ожесточением, которого во мне не было даже против Макса. Это была не просто борьба за позицию. Это была борьба за последнее слово в том споре, который мы не закончили. Каждый мой успешный обгон был немым криком: «Смотри, я сильнее! Мне все равно!» — и самой чудовищной ложью, которую я когда-либо себе говорил. Я пытался убежать. Но куда ты убежишь от самого себя? От собственного сердца, которое заходилось бешеным стуком каждый раз, когда она была рядом? От памяти о ее губах? Чем яростнее я пытался вычеркнуть ее, тем глубже она въедалась в меня. Она стала навязчивой идеей. Фантомной болью.