Часть 8

Я не помнила, как дошла. В ушах стоял оглушительный гул, а внутри все пылало. Я прошла в ванную, не включая свет, и уперлась руками в мраморную столешницу, пытаясь отдышаться. В полумраке мое отражение было бледным пятном с двумя темными дырами вместо глаз. Но это было не главное. Главное было на губах. Они горели. Горели памятью о его губах, жестких, требовательных, почти жестоких в своем порыве. Я провела по ним кончиками пальцев, и по телу пробежала дрожь — не от отвращения, а от шокирующего, животного признания: я отвечала ему с той же яростью. Я позволила ему прижать себя к стене, я впилась в него, я забыла обо всем. О команде. О соперничестве. О том, кто мы есть. «Дура! Идиотка! Безмозглая, наивная дура!» — внутренний голос визжал, как сирена. «Он — Шарль Леклер. Он обгонит тебя, улыбнется камерам, а твои истерзанные нервы ему и даром не нужны. Ты для него — вспышка адреналина, вызов, очередная победа на новом фронте». Я с силой повернула кран и плеснула ледяной воды в лицо, надеясь смыть этот пожар. Но вода лишь стекала каплями по шее, туда, где несколько минут назад его пальцы впивались в мою кожу. Он был повсюду. В воздухе. В памяти. В предательской слабости, которая разливалась по моим ногам. Решение пришло мгновенно и было единственно верным: стена. Непроницаемая, ледяная, из абсолютного безразличия. Я построю ее кирпичик за кирпичиком из каждого не брошенного взгляда, из каждого несказанного слова. Я заморожу все, что он во мне разжег. Я докажу ему и, в первую очередь, себе, что он для меня — ничто. Противник в красном комбинезоне. Шум мотора на трассе. Но черт возьми, это было невыносимо. Следующие гонки стали адом. На брифингах я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и вопрошающий, и заставляла себя смотреть сквозь него, улыбаясь кому-то из инженеров. На треке я выжимала из машины все, обгоняла его с холодной яростью, и каждый успех был криком: «Смотри! Ты для меня — просто помеха!» — самой горькой ложью моей жизни. А потом наступила эта проклятая вечеринка. Я наблюдала за ними из своего укрытия у высокой колонны, и с каждым ее смехом, с каждым легким прикосновением ее руки к его рукаву, во мне закипала какая-то темная, вязкая субстанция. Ревность. Она не была просто обидой или досадой. Это было физическое ощущение — будто раскаленную кочергу вогнали мне прямо в грудь. Камилла. Его бывшая страсть из картинга. Та, о чьих «невероятных гонках» и «особой связи» он как-то обмолвился в давнем интервью. Он улыбался. Расслабленно, по-дружески. И этот факт ранил куда сильнее, чем если бы он флиртовал. Потому что это значило, что он может быть спокоен, нормален, когда я рядом сходила с ума. Их разговор становился все оживленнее. И тогда что-то во мне щелкнуло. Стена, которую я так тщательно выстраивала неделями, рассыпалась в пыль под напором этой дикой, животной ревности. Мой. В голове стучала только одна мысль. Он целовал меня. Он смотрел на меня так, как не смотрит на нее. Он мой. Я вышла из тени и направилась к ним. Я не шла — я плыла, как акула, чувствующая кровь в воде. Толпа инстинктивно расступалась. Я подошла вплотную, полностью игнорируя Шарля, и уперлась взглядом в Камиллу. — Камилла. Какие неожиданные… и неуместные встречи, — начала я на русском, мой голос был холодным и ровным, как лезвие. Она удивленно подняла бровь, но быстро оправилась, ответив на ломаном, но понятном русском: — Кристина. Я просто вспоминала со старым другом былые времена. У тебя проблемы? — Проблемы? — Я позволила себе ядовитую улыбку. — Нет. Но они могут появиться. У тебя. Я сделала крошечный шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство. Шарль замер рядом, я чувствовала его напряжение, как физический удар. — Смотри, Камилла, — продолжила я, понизив голос, чтобы только она слышала. — Вы можете вспоминать свои «былые времена» до посинения. Но запомни раз и навсегда: то, что было — уже не имеет значения. То, что есть сейчас… — я на мгновение перевела взгляд на Шарля, поймав его растерянный, горящий взгляд, прежде чем снова уставиться на нее, — это мое. Он. Мой. Поняла? Уходи. Пока я говорю вежливо. Ее лицо исказилось от злости и обиды. — Ты не можешь просто… заявить права на человека, как на вещь! — О, еще как могу, — парировала я без тени сомнения. — Он не вещь. Он мой напарник. И кое-что большее. И я ни с кем не делюсь тем, что считаю своим. Никогда. Уловила? Мы стояли, измеряя друг друга взглядами. В воздухе между нами трещали искры. В конце концов, ее взгляд дрогнул. Она с ненавистью фыркнула, бросила: — Держи его на поводке, если сможешь, — и, развернувшись, затерялась в толпе. Я осталась стоять, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Только сейчас я позволила себе полностью повернуться к Шарлю. Он смотрел на меня с таким смешанным выражением — шок, непонимание и… что-то еще. Что-то темное и горячее, от чего у меня перехватило дыхание. — Крис… что это было? Что ты ей сказала? — его голос был хриплым. Я не ответила. Я лишь бросила на него один-единственный взгляд — долгий, тяжелый, полный немого вопроса и собственного потрясения от произошедшего. В этом взгляде было все: и «да, я только что это сделала», и «и что ты теперь будешь делать?», и «боюсь, я сама не понимаю, что со мной происходит». А потом я развернулась и стремительно растворилась в толпе, оставив его одного с его вопросами и жгучим воспоминанием о моем взгляде. Мне нужно было бежать. Потому что если бы я осталась еще на секунду, я бы либо расплакалась, либо снова бросилась его целовать.