Часть 8

Весь следующий день телефон молчал, и после прошлого вечера Феликс был уверен, что это к лучшему. Он был рад, что сегодня нет школы, и он может побыть в одиночестве, спокойно всё обдумать. Не то чтобы его мысли действительно были спокойными. Даже с его ярким, творческим умом ему было трудно представить, что он бы мог сказать Маринетт в такой ситуации. Как он мог объяснить ей, что парень, которого она пыталась соблазнить, испытывает к ней чувства и не хочет, чтобы она целовала его с ненавистью? Ах да, кстати, я и есть тот самый парень! Я так сильно хотел тебя вчера, что чуть не взорвался от желания, и смог остановиться только потому, что боль от твоей ненависти ко мне была сильнее? Неплохая история. Да кто в неё поверит? Точно не девушка, которая его ненавидит! Феликс чувствовал себя как тот парень, который продолжал кричать «волки», когда волков не было, — и теперь, когда он хотел сказать правду, ему никто ни за что бы не поверил. Она бы не поверила. А правда заключалась в том, что он влюбился как дурак в девушку, которая люто его ненавидела. И не только ненавидела, а хотела использовать его тело, не испытывая к нему никаких нежных чувств. Когда его и без того ебнутая жизнь успела зайти в такой тупик? Феликс только что получил сообщение от матери о том, что она благополучно добралась до их лондонского дома, когда зазвонил дверной звонок. Он неохотно поднялся и пошел к парадной двери. Он распустил слуг, не желая никого видеть, но выглядело так, будто кто-то все равно решил его побеспокоить. Феликс открыл дверь и замер. В дверном проеме, держа какие-то бумаги, стояла Маринетт. Она носила свою нормальную одежду, никаких лишних расстегнутых пуговиц, — машинально отметил Феликс, не будучи уверенным, как истолковать эту информацию. «Мисс Бюстье попросила меня проследить за тем, чтобы ты заполнил эти бумаги, — сказала она, отворачивая глаза, и вручая ему бумаги, не глядя. — Их стоит незамедлительно вернуть мне». Ни намека на заигрывания или соблазнения. Её обычный жёсткий, слегка агрессивный тон. Только на щеках был виден слабый румянец. Вероятно, естественный стыд за вчерашнее поведение или что-то вроде того? «Я могу заполнить их сейчас, и ты можешь сразу взяться за них», — предложил Феликс, тоже ее не поприветствовав, зеркаля её суровый, деловой тон. Маринетт наконец подняла на него глаза. Они были наполнены молчаливой обидой. «Мне подходит», — она говорила сдержанным голосом. Феликс повернулся и повёл её в свою комнату. Маринетт последовала за ним в тишине, но Феликс почти чувствовал, как она с ненавистью смотрит ему в спину. «Почему твой дом такой тихий?» — спросила она, когда в комнате Феликс сел за стол, ранее придвинув для нее стул поближе на случай, если ей нужно было кое-что уточнить насчет бумаг. «Моя мать не вернётся из Лондона до завтрашней ночи, так что я всех отпустил», — объяснил он, на мгновение забеспокоившись, не спровоцирует ли их уединение её вчерашнее поведение. От этого воспоминания у него неприятно сжалась грудь. Феликс поднял глаза и встретил её пристальный, обиженный взгляд, изучавший его лицо. Маринетт ещё немного посмотрела на него, затем положила перед ним бумаги и села на придвинутый для неё стул. Феликс начал заполнять бумаги, пытаясь сосредоточиться на том, что пишет, но мысли были спутаны и потеряны, чего с ним давно не случалось. Обычно его разум был холодным и расчётливым, но вся эта ситуация полностью выбила его из колеи. Эта девушка не только расшевелила в нём фонтаны чувств и эмоций, которые он решил похоронить в тот же день, когда похоронил отца — она также ненавидела его и в то же время хотела использовать… Феликс так глубоко ушел в свои мысли, машинально записывая на бумагу требуемую информацию, что не заметил, как тихо всё это время сидела Маринетт. Когда была написана последняя строка, он очнулся от своих мыслей и повернулся к ней сказать, что всё сделано, но замер с открытым ртом. Маринетт сидела на стуле, повернувшись к окну и уставившись на него невидящим взором. Подбородок опирался на кулак руки, которую она оперла локтем о подлокотник. По её щекам текли безмолвные слезы. При виде этой картины Феликс почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Вчера Маринетт казалась ему такой сильной и уверенной, жестокой и коварной, что он чувствовал себя жертвой, попавшей в её когти… Но та девушка, которую он видел сейчас, была раненной и сломленной. Грудь Феликса болезненно сжалась — потому что он мог быть причиной её боли. Его тело двинулось само по себе. Феликс медленно встал, обошёл стол и опустился рядом с ней на колени, поравнявшись своим лицом с её. Маринетт продолжала смотреть в пустоту окна, не замечая ни его, ни собственных слез. Феликс поднял руку и провел пальцами по ее щеке, вытирая слезы. Маринетт вздрогнула и повернула к нему лицо, случайно углубляясь им в ладонь. Еще пару секунд она пристально смотрела на Феликса, словно не узнавала его. Затем ее глаза прояснились, словно возвращаясь из пелены тяжелых мыслей, и Маринетт сделала едва заметное движение назад, отстраняясь от него. Но этого движения было достаточно, чтобы послать ком обратно в горло Феликса от её отказа. Он глубоко вдохнул. И о чём он только думал, приближаясь к ней?! Любовь побеждает ненависть только в сказках и театральных постановках – и уж точно не в его ебнутой жизни! С этими мыслями Феликс опустил взгляд и начал отводить руку от лица Маринетт, когда её ладонь остановила его. Феликс сделал вдох от неожиданного прикосновения и взглянул на Маринетт, чувствуя, как сам же снова теряет контроль над своими эмоциями. Девушка смотрела на него испуганными глазами, словно сама не ожидала, что её рука схватит его. Ее губы были приоткрыты, а грудь тяжело вздымалась. Она посмотрела сверху вниз на руку Феликса в своей и возвратила взгляд на его лицо, — ее губы беззвучно шевелились, будто она хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. Затем взгляд Маринетт метнулся к его губам, и Феликс сделал еще один резкий вдох, когда все его тело чувственно откликнулось на воспоминание о её страстных поцелуях. Она подняла глаза и с усиливающимся дыханием вновь посмотрела ему в глаза. Её зрачки расширились, а глаза покрылись новой пеленой — но на этот раз в них была не грусть, а огонь. Феликс не знал, кто двинулся первым — они, вероятно, наклонились друг к другу в одно и то же время, — но его глаза закрылись сами собой, когда он погрузился в поцелуй Маринетт.