Смотри, это вид в пустоту

«Люди лгут, лгут всегда, лгут неизбежно: и когда боятся, и когда хотят нравиться, и когда защищаются, и когда нападают» - Мишель де Монтень. Машина остановилась в почти тёмном дворе – пара дохлых фонарей кое-как освещала детскую площадку с покосившимися качелями, но саму стоянку поглощала густая темень. Людей – ни души. Тишина после родительского галдёжа стояла такая густая, что в ушах звенело. Ты уставилась в окно. Место было до жути незнакомым. В этом мраке можно было бы и собственный подъезд с чужим перепутать. Дверь со скрипом открылась. Тим уже стоял снаружи, протягивая руку. Ты, задумавшись над местной флорой и архитектурой, даже не заметила, когда он вышел. Твои босые, запылённые ступни ступили на прохладный, шершавый асфальт. Те дурацкие туфли ты скинула ещё в машине – каблук впился в ногу так, что хоть плачь. В руке, как спасение, ты сжимала бутылку, теперь уже наполовину пустую. Она была твоим единственным другом в этой пиздецовой ситуации. Ну, видимо новый знакомый был не в счёт. — Куда ты меня, блять, привёз? — огрызнулась ты, вглядываясь в темноту. Сделала пару шатких шагов, тело само просилось в движение, в танец, но ты резко остановилась, закачавшись. — Куда дальше-то? — ты с пьяным любопытством уставилась на парня. Инстинкты, слава богу, ещё работали, правда с перебоями. — Наверх. — Наверх? — Ты запрокинула голову, пытаясь разглядеть верх здания в чёрном небе. — На крышу? Серьёзно? Тим провёл тебя внутрь через ветхую дверь, которая, казалось, не открывалась лет десять. Пару метров по тёмному коридору, и он подвёл тебя к решётке лифта. Ты скользнула взглядом по стенам, испещрённым похабными надписями и объявлениями десятилетней давности. На полу валялись комья грязи, смятые пачки из-под сигарет и жёлтые страницы старой газеты. Скрип этой железной решётки прозвучал как стон. С опаской, но ты зашла внутрь кабинки. Лифт, дрожа и скрежеща, понёс вас вверх. Ты прислонилась спиной к холодным, липким от ржавчины прутьям, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Такие лифты остались разве что в кошмарах. Брюнет стоял напротив, его тёмный, оценивающий взгляд скользил по твоей фигуре. Ты же витала в облаках, крепче прижимая к себе бутылку. В голове играл навязчивый мотив, и ты начала отбивать ритм босой ногой по грязному полу кабинки. «Хочешь сожрать её или выпотрошить, как тушку? — Маски материализовался рядом с Тимом, скрестив руки на груди. — Ты пялишься, блять, как голодный пёс. Будь она трезвая, давно бы дала пощёчину за такой взгляд. Тим, твои грязные, слюнявые мысли от меня не скроешь». Парень стиснул челюсти так, что хрустнуло. Лифт с грохотом остановился. Тим выдохнул — ещё пара минут этого внутреннего трёпа, и ему пришлось бы на глазах у неё судорожно рыться в карманах за таблетками. Он отодвинул тяжёлую, скрипящую дверь, и в лицо ударил резкий, холодный ветер из распахнутой в конце короткого коридора двери. Она вела на крышу. Ты вышла из лифта и замерла на полпути, обняв себя за плечи. Тим обернулся, поманил рукой. — Идём. Тебе понравится, — на его губах мелькнула быстрая, почти неуловимая улыбка, которая тут же исчезла, словно её и не было. Ты, пошатываясь, послушно поплелась за ним. И вот перед тобой открылось это - вид. Весь город лежал внизу, как рассыпанная кем-то гигантская коробка со светящимися бусами. Неоновые артерии дорог, тёмные бархатные кляксы парков, и в самом центре — медленно вращающееся, усыпанное огнями колесо обозрения. Ты часто каталась на нём в детстве, отец сидел рядом, а мама ждала внизу, недовольно поглядывая на часы. С этой высоты не долетал гул машин, только завывание ветра в растяжках и где-то в бесконечной дали — призрачный вой сирены. Это была не открытка, не картинка. Это было что-то живое, дышащее, бесконечно одинокое и оттого бесконечно прекрасное. Ты забыла, как красив город, в котором живёшь. Суета, быт, бег по кругу — всё это заставило забыть. Сцена была твоим храмом, но этот вид составил ей достойную конкуренцию. В опьянении это ощущалось особенно остро — щемяще, почти болезненно. — Боже... — выдохнула ты, и голос сорвался на шёпот. — Я и забыла уже... какой он, — прошептала, подходя к бетонному парапету. Ветер трепал волосы, остужая разгорячённое алкоголем тело. — Боже мой... — Да, — просто сказал Тим, встав рядом. Его взгляд тоже был прикован к панораме. Ты бережно поставила бутылку на бетон, не отрывая взгляда от ночного города, который никак не мог уснуть. По коже пробежали мурашки. Алкоголь давно разогнал кровь, делал мысли ватными, тягучими. Ты, неожиданно для себя, разговорилась. О том, как странно пахнет на высоте — не свободой, а ржавчиной, пылью и одиночеством. О том, как в детстве до ужаса боялась высоты на тех самых качелях. О том, что мать, наверное, прямо сейчас, стиснув зубы, извиняется перед гостями и строчит в телефон новые порции ядовитых сообщений, проклиная сам день твоего рождения. Тим слушал, изредка кивая или бросая короткое слово. Его лицо в отблесках далёких огней казалось высеченным из тёмного, холодного камня. — Почему... именно тут? — наконец выдохнула ты, делая глоток. Алкоголь уже не жёг, а лишь согревал изнутри. — Почему не сквер? Не парк? Я, честно, думала, куда угодно, но не на крышу какого-то разваленного дома. Он медленно перевёл на тебя взгляд. Парень изучал тебя пару секунд, заметил, как лямка платья сползла с плеча от ветра или неловкого движения. Ты подумала, он проигнорирует вопрос. — Потому что здесь... граница, — наконец сказал он, выдержав паузу. — До неба ближе. И до земли — тоже. Видишь всё, но тебя не видит никто. Здесь можно быть кем угодно. Или никем, — он пожал плечами и снова облокотился на парапет, следя за редкими машинами внизу. «Или можно быть мной, — вклинился в его сознание Маски, — Посмотри на неё, малыш. Распустилась, как дешёвая тряпочка. Прямо как ты в свои худшие дни. Язык уже заплетается. Идеальная мишень. Спроси её, чего она боится больше — сорваться отсюда или остаться наедине с нами навсегда. Остаться с НАМИ». — С тобой... всё нормально? — ты прищурилась, пытаясь поймать взгляд собеседника. В его глазах мелькнуло что-то напряжённое, чужое. — Ты какой-то... не здесь. Неужели внутренние демоны донимают? — ты усмехнулась, сама не осознавая, насколько близка к страшной правде. — Всё нормально, — он кивнул слишком резко и потянулся к твоей бутылке. — Можно? — Конечно, мы же... попутчики, — ты великодушно разрешила, и тебя прорвало на дурацкий, слюнявый смешок. Стало стыдно за это. Тим взял бутылку и сделал два глубоких, жадных глотка. Ты следила за движением его горла и заметила, как напряглись мышцы его скул. «Попутчики! — закатился внутренним смехом Маски. — О, это охуенно! Ты для неё теперь попутчик, Тим! Прямо как в дешёвом романчике для домохозяек! А знаешь, что бывает с попутчиками на краю крыши? Их сталкивают. Просто так, ради смеха. Чтобы посмотреть, как они летят». В голове Тима бушевала тихая война. Голос Маски был не фоном, а навязчивой, ядовитой реальностью, заполнявшей всё пространство мыслей. Алкоголь не глушило его, а лишь обостряло. Тим смотрел на твой профиль в свете города, на растрёпанные ветром волосы, на беззащитно открытые плечи. Он видел, как ты доверчиво прильнула к ограждению, и внутри него боролись два чудовищных чувства. Первое — острое, почти животное желание защитить. Оттянуть от края. Укрыть от этого ледяного ветра. Сказать что-то, что вернёт тебя в реальность, где есть только двое и этот огненный город внизу. Второе — тёмный, липкий импульс из самой глубины, оттуда, где обитал Маски. Протянуть руку. Не чтобы спасти. Чтобы толкнуть. Услышать, какой звук издаст в падении. Раз и навсегда избавиться от этой слабости, от этого невыносимого, чистого света, что ворвался в его тьму. Это было бы так просто. Один резкий рывок. — Холодно? — его собственный голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь внутренний гул. — Чуть-чуть, — ты вздрогнула и обняла себя. — Но ничего... красиво же. И как-то... грустно. Все эти огни внизу... а тут, наверху, только мы и этот ветряный свист, — способность связно мыслить явно покидала тебя. Тим молча снял свою потрёпанную куртку и накинул тебе на плечи. Грубая ткань пахла сигаретами, потом и чем-то ещё — металлическим, чужим. Но внутри сохранилось остаточное тепло его тела. Ты просто кивнула, кутаяcь глубже. «Как трогательно, блять, — зашипел Маски. — Рыцарь в ржавых латах. А знаешь, чем на самом деле пахнет эта куртка? Не сигаретами. Страхом. Потом. Кровью. Она сейчас кутается в твои грехи, мелкий ублюдок. И даже не догадывается, в какую падаль ты её впутал». — Спасибо, — ты укуталась, пальцы вцепились в грубые рукава. Повернувшись к нему, ты оказалась опасно близко. Твои глаза, затуманенные алкоголем, искали в его взгляде ответы на вопросы, которые боялись быть заданы. В руке снова оказалась бутылка. — Тим... а ты когда-нибудь хотел просто... исчезнуть? Стать таким вот огоньком внизу? Чтобы тебя никто не видел, но ты бы видел всех? Этот вопрос, наивный и страшный, повис в ледяном воздухе между вами. Он бил прямо в цель. Тим замер. В отражении городских огней в твоих зрачках он видел своё собственное лицо — искажённое, а за ним уже поднималась, обнажая клыки, знакомая тень. *** Вот и наступило оно — утро, злое, беспощадное, с бетонной плитой вместо головы. Ты ненавидела его всей душой. Особенно сейчас. Сознание вернулось вместе с пульсирующей болью в висках и тошнотворной слабостью во всём теле. Хотелось просто сдохнуть. Ты открыла глаза, и первый луч солнца ударил прямо в мозг, словно раскалённое шило. «О, твою мать...» Ты с трудом поднялась, ведь тело протестовало и требовало вечного покоя. Шатаясь, доплелась до ванной и сунула голову под ледяную струю воды. Короткий, дикий визг вырвался наружу — лучшего пробуждения не придумаешь. Потом, с мокрыми, липкими волосами, побрела на кухню. Вода стекала по шее, по спине, будоража обнаженную кожу. На кухне, ты на ощупь нашла в аптечке таблетки от похмелья, с трудом проглотила их, запивая тёплой водой прямо из-под крана. На стакан не было сил. Отражение в зеркале в спальне было унылым: лицо-привидение, синяки под глазами, размазанная вчерашняя тушь. Но хуже пустоты внутри был тяжёлый, липкий осадок. Память, к несчастью, возвращалась чёткими, обрывочными картинками. Телефон на тумбочке мигал десятками уведомлений, как ёлка. Ты взяла его со смесью страха и раздражения. Все оповещения — из-за СМС. «Блять. Обо мне так давно не вспоминали. Стоило только устроить цирк на их буржуазном шапито». Мать (12 сообщений): Шквал ярости. От «Как ты смела!» до «Ты опозорила нас навеки!» и прямых угроз. Каждое слово било по больной голове, как молотком. Сестра, сраная стерва (5 сообщений): Ядовитые, саркастические уколы - «Мама в истерике, огромное тебе человеческое спасибо». Отец (1 сообщение): «Добралась?» Коротко. Сухо. Но всё же. В памяти всплыло не родительское шапито, а то, что было после: рёв ветра на крыше, тот жуткий решётчатый лифт, огни города внизу, как угли. Колесо обозрения, заставившее вспомнить что-то тёплое и давно умершее. Его куртка на плечах... и его молчание, густое, как этот похмельный туман. Как он довёз до дома. Как ты, уже на пороге, с дурацким хохотом вернулась к машине, шлёпая себя по лбу: «Туфли! Чёрт, я свои туфли в тачке забыла! Идиотка!» Тим тогда лишь хмыкнул, наблюдая за тобой. Ты пробормотала «спасибо за вечер» и свалила в подъезд. Всё было как в тумане, но осталось странное чувство — выстраданного облегчения и лёгкого, щемящего стыда. В зеркале ты стояла с телефоном в руке, просматривая сообщения, от которых снова хотелось выпить. На лице сменялись гримасы. Даже забыла, что стоишь голая. Пора было собираться. Дела, блять, ждали. *** Ты притащилась в студию позже обычного, чувствуя себя как выжатый лимон. Ноги сами бы быстро несли обратно, домой, под одеяло, подальше от проблем. Только дай волю. Атмосфера в студии с порога ударила по нервам. Вместо привычного гула музыки и счёта — нервный, птичий гомон. Девочки столпились у входа в главный зал, лица испуганные, растерянные. — Эй! Уже хотели звонить! — одна из них бросилась к тебе. — Выглядишь... не очень. Надеюсь, вечер у родителей прошёл хоть немного лучше, чем ожидалось? — Она знала о твоих «тёплых» отношениях с семьёй и заметила, как ты поморщилась. — Ладно, не важно. Ты слышала новости? Эти... — Что случилось? Говори давай, без прелюдий, — ты скинула сумку на пол с глухим стуком. — Вы все тут как на иголках. — Мистер Эванс... — у нее задрожал голос. — Он... он хочет закрыть студию! Говорят, что продать! Всем разослали уведомления — занятия отменяются на неопределённый срок! У нас же подготовка к региональным, всё расписано! Что теперь делать? В голове что-то ёкнуло, и холодная, чёткая волна страха пронеслась поверх похмельного болота. Этого не может быть. Всё было стабильно. Ну, почти. — Это бред, — ты нервно фыркнула. — Она-то должна что-то знать! — Она ничего не говорит! Она, кажется, сама в шоке. Сидит в кабинете, чуть ли не плачет. — Ходят слухи, — тихо, как заговорщик, подошла другая девочка, — что у мистера Эванса огромные долги. Или он влип в какие-то... тёмные дела. — Это всё слухи! — резко оборвала ты. — Может, ему просто всё надоело, захотел на пенсию к чёртовой матери! Ярость, внезапная и белая, уже ударила в виски. Это была не досада. Это была паника. Этот зал, эти заляпанные пальцами зеркала, этот запах пота и дерева — это был твой мир. Твой последний оплот. И его выбивали из-под ног. Так, подло и без предупреждения. И почему-то в этот момент перед глазами встало не испуганное лицо Эванса, а холодное, брезгливое лицо матери. Её слова эхом ударили в мозг: «Эти твои танцы... пора уже спуститься с небес на землю, девочка.» «Неужели... неужели она была права? Или, что хуже, приложила к этому свои изящные, хищные ручки?» — пронеслась предательская, острая мысль. Всё, за что ты цеплялась — мечта, упорство, бунт — было просто детской игрой в песочнице, которую взрослые могут в любой момент прекратить, хлопнув дверью? Почва под ногами оказалась не просто зыбкой, а гнилой? Ты сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. «Нет. Чёрт возьми, НЕТ». Ты не отдашь это просто так. Не после всего. Ты прошла через вчерашний пиздец, через скандал, через разбитый хрусталь. Ты не позволишь разбить и это. Твою жизнь. *** Машина катила по раннему городу, улицы ещё пустынные, залитые тусклым, больным светом натриевых фонарей. В салоне воняло сигаретным перегаром, дешёвым бурлящим кофе и немытой обивкой. Тим вёл машину на автомате, взгляд остекленевший, прикованный к полосам асфальта, но мысли были там — на крыше, в ночном ветре, рядом с твоим пьяным, разбитым смехом. — Ты сегодня тише воды, ниже травы, — Худи, сидя на пассажирском сиденье рядом, не отрывался от папки с какими-то контрактами или просто нужной писаниной. Он шуршал листами с таким звуком, будто скоблил ножом по кости. — Тебе что, доктор наконец-то настоящую дрянь впарил? Или ты с утра уже въебался во что-то покрепче? — голос был ровным, но сквозь привычную маску пробивалось нахмуренное, ёрничающее беспокойство. — Как обычно. Может, я просто выспался? — Тим ответил тем же мёртвым тоном, поворачивая на пустом перекрёстке. Он концентрировался на дороге с таким нездоровым усердием, будто от этого зависела не его жизнь, а спасение вселенной. «Вдруг за рулем не тот ссыкун уже, а его обратная сторона?» — этот неозвученный вопрос висел в воздухе, густой, как этот смрад. — Выспался? — Худи фыркнул, наконец оторвавшись от бумаг. — У тебя глаза, как у загнанной псины. И воняешь, как бомж после ночёвки в помойном баке. Ты вообще домой заходил после вчерашнего или решил забить хер и просто покататься? — Я не завтракал, — Тим резко, почти зло сменил тему, подруливая к круглосуточному фастфуду. — Хочу жрать. Успеем заскочить за парой бургеров, перед тем как ехать в гости к тому ублюдку? — Хм, завтрак важнее всего? — Худи язвительно поднял бровь. — Может, ещё куда – нибудь заехать? — Да пошёл ты нахуй, серьёзно! — Тим резко дёрнул ручник, вывалился из машины и захлопнул дверь так, что стекло задрожало. Он не стал ждать ответа. — Конченый придурок, — проворчал Худи, переворачивая лист. От резкого движения выпал мелкий листочек-заметка. — Твою мать, — выдохнул он и наклонился, чтобы поднять. Шаря рукой под сиденьем, его пальцы наткнулись не на бумажку, а на что-то маленькое, холодное и скользкое. — Это ещё что за хуйня? Тим вернулся, швырнул на заднее сиденье пахнущий едой крафтовый пакет и сел за руль. Ключ повернулся в замке, и в тот же миг в висок ему прилетел тот самый мелкий предмет. — Ты совсем, блять, охренел?! — Тим взревел, поворачиваясь к другу. — Это ты охуел, долбоёб! — парировал Худи, закуривая с таким видом, будто только что обезвредил бомбу. — Почему в моей машине, блять, лежит посторонний хлам? Женский хлам! — Он ткнул пальцем в предмет, отскочивший на колени к Тиму. Губная помада. Дешёвая, вишнёвого оттенка, в позолоченном, уже поцарапанном корпусе. Воспоминание ударило, как током. Крыша. Ты стояла, повернувшись к Тиму, лицо так близко. Запах алкоголя, духов и чего-то неуловимо чистого. Твои губы, приоткрытые от невысказанного вопроса. И его собственное тело, движимое слепым порывом — наклониться и коснуться их. Мгновение, полное оглушительной тишины и внутреннего грома. А потом — твоё резкое отшатывание, и трещина в нём самом, из которой уже выползал знакомый, ядовитый смех. «Уууу, — противно заурчал сейчас в его голове голос Маски, наслаждаясь моментом. — Милота. Это что, сувенир на память от твоей пьяной принцессы? Напоминание о том, каким слабаком ты был? Как её помада размазалась... очень живописно. Будоражит, да, Тим? Напоминает, что ты мог бы взять, но не взял. Слабак. Тряпка». — С каких пор ты у нас, блять, балуешься таким говном? — Худи нахмурился, его взгляд стал пристальным, как у следователя на допросе. — Если хочешь трахаться, придурок, для этого есть мотели. Думаю, пару купюр найдётся даже у тебя на номер с тараканами, твою мать. А если нет — дрочи дома, как все нормальные люди! Или копи, сука, на свою тачку, а не мусори в моей! — Завали ебальник, я слышал! — Тим рявкнул, давя на газ так, что резина взвыла. Его пальцы побелели на руле. Кричал он в ответ Худи или Маски? Или самому себе, своей слабости? — Я перед тобой, блять, не отчитываюсь! Выкинул нахуй в окно и забыл! Философия их мира была примитивна и жестока: ты либо контролируешь себя всего и своё (включая чувства), либо контролируют тебя. Любая забытая вещь, любая привязанность — это улика. Улика, которая рано или поздно пришьёт тебе же. Худи молча докурил, швырнул окурок в приоткрытое окно. — Ладно, — буркнул он наконец, язва из голоса ушла, осталась лишь усталая констатация. — Твои проблемы. Только смотри, чтобы это твоё «не отчитываюсь» тебе же потом жопу не порвало. И не нам обоим. Уяснил? Тим не ответил. Он просто вёл машину, чувствуя на языке привкус вчерашнего дешёвого вина и сегодняшней беспросветной горечи, а на губах твоё касание. И где-то в самой глубине, под всеми слоями злобы, страха и отчаяния, теплилась одна крамольная, дурацкая мысль: эта дешёвая помада была единственной цветной, не относящейся к смерти и грязи вещью в его унылом, вонючем мире. И почему-то он не смог её просто выбросить сейчас.