Дождь не смоет грязь.

«Самое страшное – не момент падения. Страшно то, как мягко и тепло на дне пропасти. И так не хочется оттуда выбираться.» с. Неизвестный. Зеркала студии отражали твоё измученное лицо. Сегодняшний день выдался тяжёлым, но, как ни странно, снова продуктивным. После всех занятий, когда ученицы разошлись по домам, ты осталась в главном зале одна. Снова и снова ты гоняла один и тот же отрывок из конкурсной программы — уже в сотый, наверное, раз. Дело было не только в отработке движений. Ты пыталась заглушить тревогу привычным ритмом, знакомым скрипом паркета под ногами, отражением собственного тела в бесконечных зеркалах. Тело двигалось на автомате, но мысли были далеко — там, где решалась судьба всего, что ты строила годами. За стеклом зала то и дело мелькали встревоженные лица девушек, которые тоже задержались. Слухи о продаже студии росли, как снежный ком, обрастая всё более жуткими подробностями. Кто-то шептался о кредиторах, кто-то — о проблемах с законом, кто-то просто пожимал плечами и втихаря искал/мониторил вакансии в других местах. Ты старалась меньше думать и не накручивать себя — это мешало, сбивало с цели, размазывало по стенке. В последние дни эмоциональных встрясок и без того хватило с лихвой. Очередной поворот, и ты остановилась. Ноги дрожали, дыхание сбилось, в боку противно кололо. Тело кричало: «Хватит! Остановись!». В этот раз ты послушалась этих сигналов. Направилась к остальным — немного посидеть, выпить воды, прийти в себя, а потом домой. Девочки уже собирали вещи, перебрасываясь бытовыми фразами — тоже пытались отвлечься от нависшей над ними тучи. Кто-то смеялся над неудачным свиданием, кто-то жаловался на сломавшийся ноготь. Обычная жизнь, которая продолжалась вопреки всему. Мистер Эванс появился в зале, когда все уже были на пороге ухода. Он пришёл с обеда, но так и не заглянул в залы — не поздоровался, не улыбнулся, просто тенью проскользнул в свой кабинет и заперся там. Ты переглянулась с девочками. Все затихли, глядя на мужчину, который мялся в дверях, пытаясь выдавить из себя хоть слово. Он выглядел постаревшим лет на пять — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами и нервной дрожью в пальцах, которой раньше не замечалось. Вы не торопили его, видели, как тяжело даётся этот разговор. — Девочки... — начал он и запнулся, сглотнул ком в горле. — Я должен вам сказать. Есть большая вероятность, что студию придётся закрыть. Я... мне очень жаль, девочки. Правда. Повисла мёртвая тишина. Все шепотки стихли разом. Казалось, даже дыхание остановилось. Это молчание затянулось, превращаясь в густое, почти осязаемое напряжение, которое давило на плечи. — Но почему?! — вырвалось у кого-то из девочек, голос сорвался на визг. — Мы можем помочь! — шагнула вперёд ты, чувствуя, как внутри всё сжимается. Остальные согласно закивали, загудели. — Собрать деньги? Может, организовать что-то? Благотворительный концерт? Вы только скажите! Мы с девочками уже тут как дома, — сзади послышались одобрительные возгласы, поддержка. Мистер Эванс смотрел на всех и краснел — то ли от стыда, то ли от неловкости. — Девочки, я очень рад, что вы так готовы помочь, но дело не в этом, — он покачал головой, и жест получился усталым, почти обречённым. — Я... я просто переезжаю. Будет неудобно следить за студией на расстоянии, — ты видела, что он врёт. Слишком явно, слишком неумело. И не ты одна это заметила. — Я уже не в том возрасте, чтобы заправлять всем этим, — он обвёл рукой зал, но в его жесте не было привычной гордости, только усталость. — Простите. Я знаю, что подвожу вас. Но решение принято. Конечно, всё будет не быстро, и у вас будет достаточно времени, чтобы найти новое место. Ещё раз простите. Мистер Эванс вытер испарину со лба платком и, не глядя больше на вас, быстро направился обратно в кабинет, оставив с тяжёлыми мыслями на ночь. Как это «прекрасно». Когда дверь за ним закрылась, девочки заговорили все разом, перебивая друг друга. Кто-то уже начал плакать навзрыд. Кто-то судорожно листал телефон в поисках контактов других студий. А ты стояла, глядя в пол, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Все разговоры слились в одну какофонию звуков, в голове гудело. Так шумно, как не было давно у тебя. «Только всё стало налаживаться. Только я решила, что всё идёт хорошо. И снова — пиздец. Очередное испытание. За что? Может, мать меня прокляла? Всё больше в это начинаю верить.» *** Дома ты рухнула на диван, не раздеваясь. Голова продолжала гудеть, и казалось, что она вот-вот взорвётся, разлетевшись осколками по комнате. Нужно было отдохнуть, абстрагироваться от этого дня, выкинуть его из головы, но мысли, как назойливые мухи, лезли и лезли. С чашкой остывшего чая в руке, переодевшись в домашнее, ты снова плюхнулась на диван, уставившись в очередной сериал с банальным, предсказуемым сюжетом. Смысл улавливала с трудом. На коленях стоял ноутбук с открытыми вкладками — аренда студий, вакансии для хореографов, форумы, где обсуждали свободные залы. Хотела отвлечься, а в итоге руки сами потянулись к клавиатуре. Глаза медленно слипались, мозг кипел от мелькающего текста на мониторе. С родителями ты больше не общалась — после того вечера мать заблокировала твой номер. На день. Потом разблокировала и завалила гневными сообщениями — ничего нового, старая песня. Отцу ты ответила сухим «добралась» утром после того балагана, и на этом всё. Про сестру и говорить не стоило — её ядовитые сообщения ты даже не открывала, удаляла скопом, чтобы не портить себе настроение. Она уже забыла о тебе, как всегда. Всё смешалось в один огромный, липкий, тошнотворный ком: стыд за скандал, страх за будущее, злость на несправедливость мира и какая-то всепоглощающая моральная усталость, от которой хотелось выть. Хотелось один-единственный день, когда тебя никто не трогает, когда можно просто быть, дышать, не думая о завтра. Таких дней в твоей жизни, кажется, не было никогда. К слову, надо бы выставить на продажу те платья, что мать прислала с курьером — лишняя купюра никогда не помешает, особенно сейчас. Телефон зазвонил неожиданно, пронзительно, ты аж вздрогнула и чуть не уронила ноутбук на пол. Лишние траты сейчас совсем не кстати. На экране высветился номер, не сохранённый в памяти, но это не помешало тебе мгновенно узнать, кто звонит. — Алло? — твой голос прозвучал хрипло, устало, как ни пыталась это скрыть. — Ты забыла у меня кое-что, — сказал он без предисловий. Просто факт, констатация. — Ох, правда? Туфли я вроде забрала, — ты прикрыла глаза, мучительно вороша воспоминания о том вечере. — Дай подсказку. Я не сильна в загадках, особенно когда мозги кипят. — Ничего особенного. Помада. Вишнёвая или малиновая, запах какой-то приторный, — в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Помада? Серьёзно? — ты не поверила, фыркнув. — Уверен, что она моя? Может, это ещё кого? — Уверен. Я никого не возил недавно, кроме тебя. Не думаю, что мой друг пользуется таким. Сегодня только нашёл, — он не стал уточнять, что нашёл её не сам, а Худи ткнул носом. — Выходи, я тут. — Где «тут»? — У твоего дома. Я тебя подвозил, запомнил дорогу. Если тебя нет или не вовремя — ничего, потом как-нибудь, — голос оставался ровным, спокойным, но в нём чувствовалась какая-то напряжённая нотка. Ты подорвалась с дивана как ошпаренная, подбежала к окну, стараясь не подходить слишком близко — вдруг заметит, будет неловко. Серый вечер, уже без пяти ночь, редкие прохожие, спешащие по домам. И он — сидит на ограждении возле клумбы, с сигаретой в зубах, силуэт на фоне тусклых фонарей. Машины рядом не видно было. Пешком пришёл, что ли? — Сейчас спущусь, раз уж ты тут, — пожала плечами ты и отключилась. Нужно было хоть что-то накинуть. Переодеваться было откровенно лень. Ты подтянула домашние штаны, схватила первую попавшуюся кофту и, сунув ноги в кроссовки на босу ногу, вылетела во двор. По дороге придерживала кофту — не хотелось тратить время на пуговицы, и так сойдёт. Он сидел на том же месте. Завидев тебя, потушил сигарету и слегка улыбнулся. В руке поблёскивал золотистый корпус помады — он держал её как трофей, как улику. — Отдавай давай, — ты протянула руку, но он не отдал. — Что такое? — Как самочувствие? — он внимательно, изучающе посмотрел на тебя, скользнув взглядом по лицу, по тому, как ты кутаешься в кофту. — Выглядишь... устало. Что-то случилось? — Ага. День не задался, — ты вздохнула и прислонилась спиной к дереву, чувствуя кору сквозь тонкую ткань. — Недавно напилась так, что вещи свои разбрасывала где попало. Удивительно, как не оставила у тебя половину гардероба. Сегодня узнала, что мою студию, скорее всего, закроют. Весело, да? — ты усмехнулась, но усмешка вышла горькой, почти злой. Тим хмыкнул, покрутил помаду в пальцах и наконец протянул тебе. — Держи. Аккуратнее с вещами. Это могла быть не помада, а что-то важное. — Спасибо. И... прости за тот вечер. За поведение, за то, что навязалась, напилась, как последняя... — ты замялась, подбирая слово. — В общем, извини. Надеюсь, я не творила сильную дичь. — Брось, — он покачал головой, и в этом жесте было что-то почти нежное. — Это был хороший вечер. Тихо, спокойно. Такое редко бывает в моей жизни. — А что, твоя жизнь обычно неспокойна? — ты прищурилась, вглядываясь в его лицо, пытаясь прочитать ответ до того, как он его произнесёт. «О! — завёлся в его голове Маски, включаясь мгновенно, как по щелчку выключателя. — Сейчас она начнёт копать, задавать неудобные вопросы, а ты, ссыкло, будешь краснеть, бледнеть и мычать что-то невнятное! Скажи ей правду, мать твою! Да, детка, моя жизнь — это сплошной экшн: трупы, погони, разборки и грёбаные таблетки, чтобы не сдохнуть от страха посреди ночи! Ну давай, Тим, будь мужиком!» Тим сжал зубы, прогоняя голос, и ответил уклончиво: — Бывает по-разному. Каждый день — как рулетка. — Твои ответы тоже напоминают рулетку, — ты усмехнулась. — Или ребус. Вечно уклончиво, расплывчато. Прямо как сейчас. — Привычка, — он пожал плечами, но в глазах мелькнуло что-то — то ли боль, то ли сожаление. Он открыл рот, чтобы ответить очередной уловкой, но в этот момент небо разорвала молния, осветив всё вокруг призрачным белым светом. А через секунду на вас обрушился ливень — резкий, холодный, как ушат ледяной воды. Кто-то забыл посмотреть прогноз погоды с утра. Ты же брала зонт на работу — на всякий пожарный. Этот «пожарный» случился именно сейчас, когда ты выбежала на пару минут, даже не взяв телефон. — Твою мать! — взвизгнула ты, прикрывая голову кофтой, которая мгновенно промокла насквозь. — Серьёзно?! Сейчас?! — Быстрее! — крикнул он, схватив тебя за руку, и вы понеслись к спасительному козырьку подъезда. Под укрытием вы стояли, тяжело дыша и отряхиваясь, точнее — отжимая края одежды. Вода ручьями стекала по волосам, по лицу, затекала за шиворот. Волосы противно прилипли к щекам и шее. С подбородка капало на землю. Каких-то несколько минут под ливнем — а чувство, будто час в душевой. Майка, тонкая, домашняя, насквозь промокла и противно прилипла к телу, обрисовывая каждую линию, каждый изгиб. Ты дрожала от холода и одновременно смеялась — нервно, истерично, выплёскивая накопившееся. — Грёбаный дождь! — выдохнула ты, вытирая лицо ладонью. — Как всегда, вовремя! Я целый день таскала с собой зонт, как дура! Нужно было взять и сейчас — тогда бы он точно не пошёл. Закон подлости, блин. «Я же говорил, надо было брать машину! — Маски в голове Тима просто лучился самодовольством, раздражая своим присутствием. — Но ты же у нас решил прогуляться пешком! Идиот! Чтоб ты сдох от простуды! — он не унимался, потом резко сменил тон на ехидный, скользкиё. — Смотри, как она промокла... и как майка облепила. Хороша, ничего не скажешь. Не теряй момент, Тим. Ты ведь этого хочешь. Я-то знаю. Я — это ты, помнишь?» Тим невольно посмотрел на тебя после этих слов. Это вышло на автомате, как когда кто-то говорит «посмотри туда», и ты смотришь, не успев подумать. Перед глазами предстала картина, от которой внутри всё перевернулось: капли дождя стекали по твоей шее, исчезая за воротником мокрой майки, вызывая мурашки на твоей коже. Ты слегка подрагивала от холода, но в глазах, когда ты перевела взгляд с дождя на него, плясали черти. Полуулыбка блуждала на губах. И тут внутри парня что-то оборвалось. Что-то важное, сдерживающее, лопнуло с оглушительным треском. — Эй... — его голос прозвучал хрипло, глухо, но ты услышала сквозь шум дождя. — М? Что? — ты повернула голову, подняла на него взгляд, всё ещё улыбаясь этой странной, пьяной без алкоголя улыбкой. И он переступил черту. Ту самую, которую так старательно выстраивал, которую пытался соблюдать всё это время. А может, его просто толкнули? Вопрос остался без ответа. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние между вами до нуля. Его рука легла тебе на шею, пальцы сжались, притягивая к своему телу — такому же мокрому, холодному, но отчего-то обжигающему. Ты замерла на секунду, глядя в его глаза — тёмные, глубокие, в которых бушевала настоящая буря, гораздо страшнее той, что завывала за козырьком. Только сейчас ты это заметила. Только сейчас увидела. — Тим... — выдохнула ты, но не отстранилась. Наоборот — подалась вперёд, поддаваясь этим опасным провокациям. — Шш, — только и шикнул он, прежде чем впиться в твои губы поцелуем. В этом действии не было ни капли нежности, ни грамма робости. Нет! Это был чистый голод, отчаяние, вырвавшийся на свободу страх и дикое желание — всё сразу, смешанное в один безумный, пьянящий коктейль с привкусом сигарет и дождя. Его пальцы сжали твою шею сильнее, почти до боли. Ты на секунду опешила от такого напора, но потом твои руки сами вцепились в его мокрую куртку, притягивая ещё ближе, если это вообще было возможно. Дождь хлестал по козырьку, ветер завывал, а вы целовались так, будто это была ваша последняя встреча на этой земле. «О ДА! — заорал Маски в голове у Тима, захлёбываясь восторгом. — Вот так, твою мать! Наконец-то ты перестал быть размазнёй, ссыкливым щенком! ДАВАЙ, ПОКАЖИ ЕЙ, КТО ТЫ НА САМОМ ДЕЛЕ! Хватит этого дешёвого спектакля про хорошего мальчика! Насмотрелся уже, до тошноты!» Тим резко оторвался от твоих губ, тяжело дыша, глядя на твоё лицо, на покрасневшие, припухшие губы, на удивлённые, но не испуганные глаза. Ты тяжело дышала, отвечая на его взгляд. На фоне снова громыхнуло, раскатисто, мощно. — Я... — начал он, пытаясь подобрать слова, объяснить, оправдаться, но ты прижала палец к его губам, останавливая. — Не говори ничего. Просто... не нужно. Ты притянула его снова, и губы встретились опять — жадно, исступлённо, теряя последние остатки контроля. Его руки скользнули под твою мокрую кофту, обжигая ледяную кожу теплом ладоней. Ты выдохнула ему в рот что-то неразборчивое, может, его имя, может, просьбу не останавливаться. Дождь лил, смывая последние границы и запреты, оставляя только это — двоих под козырьком, двоих в эпицентре бури. — На четвёртом, — прошептала ты, хватая его за руку, уводя за собой в глубь дома. — Лифт не работает сегодня, к сожалению. Дверь квартиры захлопнулась за вами, отсекая внешний мир. Ты даже не помнила, как открыла её, как вы ввалились внутрь. В темноте прихожей, пахнущей твоим домом, твоим привычным миром, он снова прижал тебя к стене, впиваясь поцелуем — глубоким, собственническим, не оставляющим шанса на отступление. Твои пальцы вцепились в его волосы, мокрые, спутанные, задевая кожу головы и притягивая ещё ближе. — Ты с ума сводишь, — выдохнул он куда-то в шею, и от его голоса, от горячего дыхания на мокрой коже по телу пробежала такая волна мурашек, что ты забыла, как дышать. Кофта полетела на пол, потом его куртка, твоя майка. Мокрая одежда липла к телу, мешая, раздражая, и вы стаскивали её друг с друга с какой-то отчаянной, почти злой поспешностью. Никакой нежности, никаких «подожди» или «осторожно» — только жадность, желание наконец-то перестать играть в приличия и сделать то, чего оба хотели. Его губы скользили по твоей шее, по ключицам, опускались ниже, оставляя влажный след. Ты выгибалась навстречу, впиваясь ногтями в его спину, оставляя алые полосы на коже. Он цыкал от этого, но это только раззадоривало, подстёгивало, делало всё более диким. Вы переместились в комнату, не размыкая объятий, спотыкаясь о разбросанные вещи, о край ковра. Кровать встретила вас прохладой простыней, но это длилось ровно секунду — жар тел растопил и согрел всё. Тим нависал сверху, тяжело дыша, глядя на тебя сверху вниз. В его глазах, в полумраке спальни, освещённой лишь тусклым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь шторы, металась настоящая буря. Там было всё: желание, страх и что-то тёмное, пугающее, от чего сердце пропускало удар. Ты притянула его за шею, впиваясь в губы поцелуем, и этот поцелуй сказал всё. Дальше не было лишних мыслей. Только ощущения. Только его руки на твоём теле — требовательные, жадные, изучающие каждый сантиметр. Только его губы, его дыхание, твои стоны, срывающиеся с твоих распухших губ. Только этот первобытный ритм, в котором слились два тела, два одиночества, два отчаяния. Это было не аккуратно и не красиво. Это было животно, страстно, исступлённо. Это было освобождением. Крики, стоны, сбитое дыхание, пальцы, впивающиеся в кожу, губы, оставляющие метки — всё смешалось в один безумный, сумасшедший танец, гораздо более откровенный, чем любой из тех, что ты когда-либо танцевала на сцене. В какой-то момент ты перевернулась, оказавшись сверху, и его глаза, тёмные, расширенные, смотрели на тебя с таким выражением, от которого внутри всё обрывалось и начинало жить заново. Ты двигалась медленно, мучительно, ощущая как каждый сантиметр входил в тебя. Наслаждалась каждым его вздохом, каждой дрожью его тела под твоими пальцами. Он смотрел на тебя снизу вверх, и в этом взгляде было что-то такое...словно перед тобой другой человек. У тебя аж сжалось сердце. Его руки блуждали по твоим изгибам, игрались с грудью. Потом снова воцарился хаос, после твоего нежного доминирования. Тим перевернул тебя, прижимая к кровати, входя глубже, сильнее, заставляя выгибаться и кричать, забывая, что за стеной соседи, что вообще есть какой-то мир за пределами этой комнаты. Ты кусала губы, впивалась в подушку, но стоны всё равно вырывались наружу, смешиваясь с его хриплым дыханием, с шумом дождя за окном. Когда всё подошло к кульминации, вы лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота и всё ещё не остывшего дождя. Его голова покоилась у тебя на груди, ты ласково положила свою руку на его плечо. Никто не говорил ни слова. В комнате было слышно только дыхание, стук сердец и удаляющийся шум ливня за окном. Ты смотрела в потолок, чувствуя, как медленно возвращается способность мыслить. И первая мысль была не о том, что произошло. А о том, что в его глазах, когда он смотрел на тебя, было что – то тёмное и необъяснимое. Интересно, почему эта мысль возникла? Думать об этом не хотелось на самом деле. Совсем. Хотелось просто лежать вот так, чувствуя тепло его тела. Он что-то прошептал, совсем тихо, почти неслышно. Тебе показалось, или это было: «Прости»? — За что? — спросила ты в том же тоне. Он не ответил. Может показалось? Тим прижался крепче, зарываясь лицом в твою шею. И через минуту ты почувствовала, что он дышит ровно и глубоко — уснул. Прямо так, на тебе, обессиленный, опустошённый, отключившийся, как будто пробежал марафон. Ты не стала его будить. Просто лежала, глядя в потолок, слушая звуки за окном и чувствуя, как по коже разбегаются мурашки от его дыхания. Внутри было странно — пусто и полно одновременно. Спокойно и тревожно. Правильно и неправильно. «Что я наделала?» Эта мысль пронеслась в голове, но тут же утонула в волне усталости. Глаза слипались, тело требовало отдыха. Последнее, что ты запомнила перед тем, как провалиться в сон — его рука, сжимающая твою, и спокойное биение сердца. *** Тим проснулся внезапно, как от толчка. Сердце бешено колотилось, в висках стучала кровь. Ещё темно в помещение, только маленький ночник в розетке. За окном только начинает сереть небо, дождь закончился, наверное, совсем недавно, оставив после себя мокрый асфальт и влажную тишину. Ты спала рядом, доверчиво свернувшись калачиком под одеялом, лицо в полумраке казалось беззащитным, почти детским. Тим смотрел на тебя несколько секунд, и внутри разрывалось что-то важное — между умилением и ужасом от того, что он наделал. «Твою мать! Чёрт!» Голова гудела от мыслей, от обрывков вчерашнего, от всего, что произошло. И где-то на периферии, как назойливый комар, уже начинал зудеть знакомый голос. Он и ночью не спал, Тим знал это прекрасно. Парень осторожно, стараясь не разбудить, выбрался из кровати. Ноги сами понесли в ванную. Зеркало встретило его бледным, измождённым лицом с тёмными кругами под глазами и затравленным взглядом. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Он по пути вытащил из кармана джинсов, брошенных на полу в прихожей, знакомый до боли пузырёк. Пару разноцветных капсул полетела в рот, запивать пришлось водой прямо из-под крана, набранной в ладонь. Жить теперь можно. — Ну что, доволен? — прошептал он своему отражению. «А ты? — отозвался Маски, улыбаясь в зеркале. — Ты-то доволен, Тим? Сделал всё, что хотел? Трахнул свою маленькую танцовщицу, поиграл?» — Заткнись, — выдохнул Тим, вцепляясь в край раковины. «Не затыкай меня. Теперь, Тим, ты перешёл черту, за которой уже нет пути назад. Помни теперь, не забывай, что в следующий раз, если эти таблетки перестанут работать или дадут оплошность — выйду Я. И тогда посмотрим, понравится ли ей, каково это — быть с настоящим мной, нами. Или, — голос стал сладким, тягучим, — ты можешь поступить умно. Убей её. Раз и всё.» Тим смотрел в зеркало, на своё отражение, на кривую усмешку, которая не принадлежала ему. В груди разрывалось сердце — между желанием вернуться в ту комнату, к тебе, и животным страхом за то, что он может с тобой сделать, если сорвётся совсем. — Нет, не в этот раз, — прошептал он одними губами. «Ну-ну, — усмехнулся Маски и растаял, оставив после себя только пустоту и звон в ушах. — Посмотрим, сколько ты продержишься, маленький ублюдок.» Тим умылся холодной водой, стараясь прийти в себя. Нужно было уходить. Сейчас. Пока ты не проснулась, пока не начались вопросы, пока он не наделал ещё больших глупостей. Он тихо оделся, стараясь не шуметь, подошёл к кровати. Окинул быстро взглядом твое тело. Потом быстро вышел в серый, мокрый, начинающий просыпаться город. Как раз успеет зайти позавтракать в какое -нибудь придорожное кафе.