Часть 7

Утро в тереме юной царевны началось с грохота распахнутых дверей и голоса Дарины, звучавшего так резко, что во дворце замерли даже мыши. — Где думные? — бросила она, пронесшись по коридору, бурей раздражения и нетерпения — Где братья Романовы? Где Басманов? Где список приглашённых? Кто держит венчание на тормозах? В темно зелёном платье, с растрёпанными косами и лицом, налитым гневом, Дарина ворвалась в малую приёмную. Там сидели перепуганные дьяки, склонившиеся над свитками. Один из них вскочил, что-то пробормотал. — Молчать! — отрезала она. — Сколько ещё вы будете мяться? Сколько ещё я буду ждать, пока моя судьба решается без меня? Она сорвала с ближайшего стола пустой пергамент и, схватив перо, начала писать — твёрдо, размашисто, уверенно. Один указ. Второй. Третий. — Отправить гонца в Сергиев посад — пусть готовят хоругви. Передать Романовым: я жду их к обеду. Бояр, кто медлит с поддержкой — лишить пожалований. Кто не явится на венчание — будет вне закона. Это было так трудно сделать ?! Стук её каблуков разносился по дворцу, как барабанный бой. Она появилась на собрании думы без приглашения, не дождавшись, пока её вызовут. — Я устала быть тенью! — бросила она, входя. — Венчание будет через три дня. Кто против — выйдите сейчас. Пусть народ знает, кого карать за измену. Тишина была такой, что слышно было, как опускается её рукав на стол. — Государыня, — поднялся один из старших бояр. — Так , не успеем же . — А вот коли не успеете, на кол посажу, ясно? — отчеканила она. — До вечера жду список дел, что ещё не решены. К утру — решения. И не вздумайте снова действовать без моего слова. Теперь — всё. По-моему. Она развернулась и покинула думу так же резко, как вошла. За её спиной бояре переглядывались. Дума, что после смерти царя, полной грудью вздохнула, снова в тиски царстве попала. Кто - же знал, что у царевны, характер, дюже отца будет. А в коридоре Фёдор Басманов, опершись о стену, с гордостью следил, как она идёт мимо — прямая, как стрела, сильная, как буря. — Вот теперь, — прошептал он, — началось царствование по-настоящему. В тот день влетело всем кому не попадя. Малюта под горячую руку попал, и выслушивал притензии о том, что опричнина расслабилась. Пьяный Василий Грязной остался ночевать на улице. А ибо “ нечего Ироду в царском тереме делать !” Романовы, получив нагоняй от девицы, работу свою ускорили. А царицу будущую успокоили. Невольно почувствовав гордость за нее. Страна не пропадет. Даже Федюша получил свое от подруги. Ходил потом, обиженный, каждое слово ее передразнивая. Глава: «Подарки для царевны» Высокие колонны дворца отбрасывали длинные тени на мраморные полы. В солнечном дворе разносился запах лаванды и кипарисов, а над залом совета звучали оживлённые голоса. В центре стоял Гефестион — сосредоточенный, с пергаментом в руках. За его широкой спиной слуги аккуратно складывали отборный шёлк, золотые сосуды, редкие книги и роскошные украшения из лазурита. — Нет, это слишком вычурно, — бросил он, отодвигая в сторону позолоченный венец. — Подберите что-то из рубинов, а лучше подойдут изумруды, зелёные. но не с чересчур яркой оправой. И добавьте письменный прибор — из чёрного дерева, с инкрустацией. Да, и обязательно книги. Пусть будут свитки с греческими трагедиями… и с переводами на русский. — Ты, часом, не собираешься жениться? — раздался за спиной весёлый голос. Гефестион обернулся. Александр стоял в дверях, скрестив руки на груди, с хитрой улыбкой. Его золотистые волосы чуть блестели на солнце. — Подозрительно долго ты выбираешь подарки для девчонки — заметил царь с прищуром. — Или она не просто девочка? Гефестион ответил не сразу. Он посмотрел на упакованные дары, затем на список, ещё не завершённый. Его голос был спокоен: — Это коронация союзницы. Нужно показать уважение. Македонский закивал головой, лениво обошел друга, остановившись перед его лицом и заглянул своими гетерохромными глазами, в глаза Гефестиона. — Уважение ? А я думаю, больше на интерес похоже. Сказал Александр, мягко улыбнувшись. Он начал расхаживать по залу, рассматривая сундуки с подарками. — Ты что, всю египетскую грабницу решил ей подарить ? — хмыкнул царь, беря в мозолистые руки пару браслетов из белого золота, с драгоценными камнями. — Увесистые … Проборматал Александр, думая, не сломают ли эти подарки, запястья рыженькой царицы. — Гефест, ты ещё и Александрийскую Библиотеку обворовал? — Не сдержал царь хохота, при виде двух сундуков набитых книгами. — Она писала, что любит читать. Я обещал ей подарить книги. — откуда-то из-за ширмы послышался спокойный, вдумчивый голос Гефестиона. Александр кивнул, лицо его посуровело. — Может ты сам поедешь ? Спросил император у друга. — Ксандре, я без тебя некуда . — С насмешкой ответил воин. Глава: "Тот, кто держит власть" Из личной переписки царевны Дарины с египетским учёным - эпистатом Аменом Мемфийским. Письмо первое От: Царевна Дарина, Слобода. Кому: Учёный муж, господин Амен Мемфийский, Александрия Уважаемый господин Амен, Прошу простить мне вольность моего письма. Мы с Вами знакомы по переписке моего покойного отца, и, помня, с каким уважением он отзывался о Вашем уме и проницательности, позволю себе обратиться к Вам с вопросом, но не научным, а скорее — личным. Вы бывали при дворе греческого императора Александра, а, возможно, и встречались с его ближайшим соратником — Гефестионом. Он нередко упоминается в дипломатических письмах, и ходят слухи, будто именно он — опора трона Александра. Простите за прямоту, но мне хотелось бы знать: кто он, этот человек? Какова его природа, его образ мыслей? Я понимаю свою наглость, с учётом вестей об окончании завоевательных походов императора Македонии на Египет. Но мне искренне необходимо услышать мнение о Гефестионе, из чужих уст. С почтением, Дарина, царевна московская --- Письмо второе От: Эпистата Египетского, Александрия Кому: Царевне Дарине, Слобода. Прекрасная царевна, Ваше письмо стало для меня неожиданной, но отрадной вестью. Да, Ваш отец был человеком великой мудрости и страстного стремления к познанию. Его не стало — и мне больно, как будто исчез свет, что долго горел над северной землёй. Что до Вашего вопроса — позвольте ответить пространно, ибо фигура столь многогранна, что упрощение будет кощунственно. Гефестион Аминтор, ровно тридцати двух лет от роду, — не просто приближённый, но, без преувеличения, сердце и ум греческой империи. Его титул — Архистратиг, что означает верховный военачальник, но в народе его называют “Богом империи” и “ Аполлоном” Ибо красота его славится по всей империи и за ее пределами. Он дипломат, но и не только, он отвечает и за разработку планов ведения войны, стратегий, логистики и разведки. Каждый военный поход Александра, каждая победа, каждое мгновение торжества — все они на фундаменте трудов Гефестиона. Он обучен с Александром у ученого Аристотеля. Владеет свободно греческим, латынью, арабским, персидским и славянским языком. Это делает его универсальным переговорщиком, любимцем иноземных дворов и опаснейшим дипломатом на арене Востока. Я был свидетелем, как он в Александрии за один вечер уговорил троих торговых старейшин снизить пошлины на экспорт оружия — не угрозой, не взяткой, а логикой, граничащей с поэзией. Но не думайте, что он лишь мыслитель. Он искусный фехтовальщик. Его шпагу украшают не драгоценности, а царапины времени и кровь врагов. Он тренируется ежедневно, даже в час перед рассветом. И, как я слышал от своего византийского друга, он единственный, кто однажды победил самого Александра в бою — хотя никогда не хвастался этим. В суде он один из главных доверенных лиц: принимает решения по финансовым тяжбам, управляет строительством новых городов (проект Алкиона — портовый город, выстроенный по его чертежам, уже принимает флотилии). Он ввёл систему дорог между провинциями, укрепил сбор налогов и организовал обучение военной грамоте для крестьян, способных служить. Царевна, Вы спрашиваете, каков он в душе? Я не философ, но скажу Вам: это человек с ясным взором, всегда спокойный, но не холодный. В нём есть такая сдержанная сила, от которой и старцы, и юноши замирают, а кровь стынет в жилах. При этом он — верный. Я видел у него письма в личной шкатулке,. «Они от умной девочки, что будет великой женщиной», — так он сказал мне. Теперь я понимаю, что они были от вас. С уважением и светлой памятью, Амен Мемфийский. --- Письмо третье От: Царевна Дарина, Москва Кому: Господин Амен Мемфийский, Мемфис. Милостивый господин, Ваша повесть о Гефестионе… я перечитывала её трижды. В час ночной тишины, в утренней прохладе и вновь при свечах. Вы нарисовали образ, что завораживает. Я не знаю, судьба ли мне даст вновь увидеть его — того, кто был мне в детстве любезен, когда я была ещё робкой гостьей в Афинах. Но сейчас, зная больше, я чувствую… не просто интерес. Скорее — зов разума к разуму. И пусть я девица молодая, но мне приятно думать, что где-то на юге живёт человек, хранящий мои письма. С благодарностью, Царевна Московская. --- Письмо к царевне Дарине из Города Цветущих Садов от Амира ибн Чехраи Фалак, поэта и учёного Востока. Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного, и во славу народов, которым суждено слагать стихи даже после битв. О прекрасная госпожа с далёкого Севера, чьё имя ныне передаётся шёпотом между страницами моих книг, я склоняю перо и сердце перед твоим любопытным разумом. Твоё письмо, пахнущее морозом, сургучом и старинной мудростью, достигло меня в один из тех дней, когда в саду за окнами моего дома цветут белые жасмины, а ветер приносит отголоски молитв и песен о потерянных временах. Ты спрашиваешь о человеке по имени Гефестион, руке и мысли великого царя Александра. Ты хочешь знать — каков он, покоритель наших степей и городов? Я скажу тебе — честно, но с тем уважением, что заслужил воин, знающий, как победить, не унизив. Когда его армия вошла в нашу столицу, я думал, что город зальётся слезами и огнём, как бывало прежде — пришли завоеватели, и за ними — пепел и разгром. Но нет. Он вошёл — и первым его указом было сохранить мечети, не сжигать медресе, и не отнимать книг. Он беседовал с нашими имамами и мудрецами, сидел на коврах, и ел еду, что подали ему бедняки. "Чужая вера не враг, пока она не берётся за меч." — сказал он, и слова его были как ветер, проносящийся над озером: ясные, холодные, но не разрушительные. Он говорил по-арабски, как будто родился среди нас. "Война — это ветер. Он уносит старое, но должен оставить землю плодородной для нового." — и он приказал восстановить разрушенный рынок. Построил новые дома, широкие дороги, и школы для мальчиков и девочек. И я, Амир ибн Чехраи Фалак, сын народа, который был разбит и снова встал, говорю тебе — я уважаю этого человека. Ты спрашиваешь, может ли он быть другом твоему народу? О, царевна, если твой ум острый, а сердце твоё — как спокойное пламя на ветру, вы поймёте друг друга. Он смотрит в глаза, когда говорит. И пусть он несёт за плечами множество побед, на лице его — ни гордости, ни самодовольства. Он воин, который умеет говорить. И дипломат, что помнит про боль покорённых. Если он явится к тебе — не бойся. Смотри прямо, как солнце на вершину минарета. Он уважает тех, кто умеет стоять, даже если земля дрожит под ногами. О, царевна, чьё имя звучит как звон колоколов под вечерний снег… Позволь мне пожелать тебе крепости духа. В этом мире власть — как ветер в пустыне: горяч, переменчив, и лишь те, кто умеют идти по песку босиком, доходят до конца караванного пути. Если хочешь — я пришлю тебе сборник моих стихов. А если судьба позволит, однажды я приду к тебе с чашей сладкого чая и старой лютней. Да пребудет с тобой ясность разума и сила тихого сердца. С поклоном и уважением, Амир ибн Чехраи Фалак, поэт Востока, из Города Цветущих Садов. — «…и в голосе его не было насмешки, а в сердце — тени надменности…» — раздался за спиной Дарины спокойный, слишком уж знакомый голос. Царевна обернулась, врезавшись в опричника. Басманов с чеширской улыбкой держал в руках аккуратно сложенные письма, перевязанные тонкой красной лентой. — Ты роешься в моих вещах? — холодно спросила она, но щеки её уже начали розоветь. — Да я просто выполнял твоё поручение: найти документы с указами по приграничным землям, — невинно пожал плечами Фёдор. — А тут… поэмы, шелк, греческая красота... — он помахал одним письмом в воздухе— Кто бы мог подумать, что ты склонна к романтической переписке, государыня? Дарина скрипнула зубами. Перед ней распахнулись ворота дворцового сада, и она не останавливаясь двинулась дальше — по направлению к ряду мастеров, устанавливавших золочёные флаги. — Верни их на место, — бросила она через плечо. Фёдор поспешил за ней, разворачивая другое письмо и на ходу имитируя глубокий голос восточного поэта: — «О, царевна, чьё имя звучит как звон колоколов в вечерний снег…» — Он наклонился к её уху. — Ну ты слышала? Не женщина, а метафора! — Федора… — Дарина остановилась, повернулась, и его голос осёкся. В её взгляде сверкнула угроза. — Я могу отрубить тебе руку за вмешательство в личную переписку. Одной хватит, чтобы саблю держать. — И всё же ты краснеешь, — не удержался Басманов, ловко спрятав письма за спину и поиграв бровями. Она фыркнула, отвернулась и пошла дальше, оставив его позади. Примеряя на себя роль царицы, она отдает приказы о подготовлении венчания. Они посещают собор, она ведёт разговор с митрополитом, пока Басманов в тени морщится от запаха ладана. В голосе её не было ни девичьей мечтательности, ни восточной поэзии. Только железо и воля. Из божьего дома, совсем не грациозно она поспешила на собранный совет с братьями Романовыми. Фёдор догнал её чуть позже, уже без насмешек. Он смотрел, как она отдаёт приказы, не заминаясь, не сомневаясь. На лице — ни усталости, ни тени сомнений. Но он знал: письма она перечитывает по ночам. И не один раз. — Он тебе нравится? — тихо спросил он, когда они вечером сидели на скамейке у дворца. — Он мне интересен, — так же тихо ответила Дарина, не глядя на него. — Как царь. Как стратег. Как союзник. Фёдор усмехнулся, но уже без привычной язвительности. Он спрятал письма в карман камзола и спокойно добавил: — Если он хоть слово скажет тебе в другом тоне — я ему язык отрублю, чтобы не было говорил на пяти языках. Дарина впервые за весь день улыбнулась. — Ты не знаешь ни одного из них. — Зато хорошо владею мечом. Пусть читает по жестам. Разумеется с найденными письмами, и предполагаемой слабостью Дарины, Федор от нее не отстал. Весеннее солнце уже село, сумрак опустился на русское царство. Свежий холод вступил в свою силу. — «О, великая царевна северных земель, в чьих глазах сверкает лёд и пламя…» — Фёдор снова театрально заговорил, медленно раскачивая письмо в руке, будто им веялся. — «…твоя мудрость украшает трон так же, как восточная роза — свой куст». Дарина взглянула на него из под ресниц, жуя свежие булочки, которыми угостил их Грязной, возвращаясь из царской кухни. — Ты завидуешь? — бросила она спокойно. — Я? — изумлённо прижал руку к сердцу Фёдор. — Разве может простой холоп мечтать о сравнении с полубожественным воином, чьи плечи держат весь греческий мир, а голос — твою благосклонность? Тяжело вздохнув, опричник сложил руки на груди . — Представляю вас рядом: ты на троне, он — подле тебя с копьём, греческий воин все таки . Ты кидаешь ему взгляд — он падает в обморок от твоей славянской неприступности… Дарина закатила глаза, но уголки губ дрогнули. Фёдор, не отставал: — Я просто хочу быть готов ко дню их встречи. Ведь он уже едет, не так ли? Вся Греция в дороге ради твоих ведьминских глаз. — Он приезжает не ко мне. А чтобы заключить союз между нашими державами. И если ты ещё раз скажешь что-нибудь с намёками — я пошлю тебя встречать его на границе в бабьем летнике. — Прелестно. Надену венок из лавра. Может, он влюбится и в меня, — парировал Фёдор с невозмутимой улыбкой. — Учитывая твою манеру говорить — вряд ли он в тебя влюбится даже с закрытыми глазами. — Ну вот, — вздохнул Фёдор. — Ты уже во мне сомневаешься. Он плохо на тебя действует! Дарина всматривалась в Басманова. Дрожащая улыбка растянула ее лицо. И не сдержавшись, она звонко засмеялась, ударив друга по колену. Письма она у него не отобрала, но и не показала волнения. Только румяные щеки выдавали в ней женщину, которой и правда было немного… неловко. — Ты серьёзно думаешь, что он тебе интересен только как стратег? — Как военачальник. Как дипломат. Как человек, — произнесла она медленно, остановившись. — И я всё ещё не уверена, что доверяю ему. Или тебе. Фё дор усмехнулся, откинувшись на скамейку и снова достал одно из писем. Пробормотал: — «Пусть мой народ преклонил колени, но моё уважение склоняется перед умом твоим…» — Кравчий закатил глаза. — Он либо лицемер, либо и вправду так считает. — Все возможно, месяц мой ясный, все возможно.