Часть 8

Глава: Визит света Тронный зал был наполнен золотым светом весеннего дня. Высокие окна расцвечивали пол мозаикой из солнца и теней, витражи играли на мраморных колоннах, а своды поднимались так высоко, будто их вершины терялись в небесах. Шелест шёлковых одежд, лёгкий звон украшений, напряжённый шёпот знати — всё смешалось в едва уловимую, но ощутимую волну ожидания. В центре зала, выкованный из золота, украшенный драгоценными камнями, и любимый бархатом, стоял трон русских правителей. На котором восседала юная царевна, нервно сжимая в руке отцовских посох, серебряный, с двуглавым орлом на вершине. На ней было шёлковое зелёное платье, с тончайшей золотой вышивкой. Волосы — сложные косы, переплетённые жемчугом и тонкими лентами, придавали ей вид невинной гостьи с иконы. Лицо было спокойным, сдержанным, как подобает наследнице трона. Но щёки её пылали алым — как бы она ни пыталась это скрыть. — Они приближаются, — тихо сказал Фёдор, стоявший по левую руку от неё, с видом человека, которому наконец-то позволили быть важным. При дворе его и так уважали. Хотя, правильней сказать боялись. Все завистливо шептались, бросали на него осуждающие взгляды. После венчания царевны, Басманов непременно повысится в должности, станет ее второй рукой. Он стоял, расправив плечи, улыбаясь чуть шире, чем прилично. Дарина не ответила. Просто глянула на друга, и поджала губы. Двери распахнулись. В зал вошли сначала глашатаи в одеждах с греческими гербамиф, затем свита, а за ней — два всадника, идущих в ногу, как зеркало и отражение. Император Александр — властный, светловолосый, блистающий в царственном пурпуре. Его лицо было открытое, с лёгкой улыбкой на устах и живым, умным взглядом. Рядом с ним — мужчина. Очень высокий, широкоплечий. В безупречно белой рубашке и алом плаще. Голубоглазый, с обманчиво мягким взглядом. Длинные волосы у мужчины были собраны в пучок, с выпущенными у лица прядями. — Кто из них император?.. — прошептала одна из боярынь в толпе. — Да вон, в плаще, вон он! Вот кто Грецию держит! — Это Гефестион... — отозвался кто-то знающий. Шепот распространился, как ветер, пронёсся сквозь зал, достиг даже дальних углов. Дарина нахмурилась. Федор хмыкнул. Неродивые, подумала царевна. Позорят ее перед главными союзниками царства. Девушка стукнула посохом об мраморный пол, который казался затрещал под ударом. — Цыц — Грозно сказала Дарина, под взглядом царевны все стушевались и замолчали, опустив головы. Фёдор едва заметно усмехнулся. Александр понимающе улыбался, подошёл ближе и уважительно произнес: — Царевна Дарина, наследница Великой Руси, от лица Эллады благодарю за приём. Мы пришли с миром, добрыми дарами и искренним почтением. — Гости из Греции всегда желанные в моём доме, — ответила Дарина, вернув себе мягкое и доброе выражение лица. Она глянула за спину Александра, где возвышаясь над другом, стоял Гефестион. Встретив взгляд юных зелёных глаз царевны, воин почтительно поклонился, чем засмущал ее. Румянец выступил на бледных щеках царевны. Александр заметив это, едва заметно толкнул плечом Гефестиона. Фёдор, стоящий рядом, вскинул бровь и с нескрываемым злорадством наклонился к ней: — Тебя, царевна, ветром обдуло или всё-таки солнцем осияло?.. — Я тебя сейчас посохом по голове приложу. — пригрозила девушка. — Прошу вас, — сказала она уже мягче, обращаясь к гостям. — Пройдём в верхние покои. Будет пир, и места для отдыха. Мы рады вас видеть в добром здравии. Царевна развернулась, кивнув опочивальному, чтобы убедится что все готово. — Пройдёмте. — устало сказал Басманов, гостям. Переводчики не требовались, Гефестион прекрасно знал русский, равносильно знаниям Дарины, греческого языка . Гефестион обошел Александра и Федора, шагая за царевной. Не рядом, чуть сзади — как и подобает тому, кто чтит чужой двор. Но взгляд его не отрывался от девечьей спины с грациозной осанкой. Федор недовольно фыркнул, и догнав подругу, показательно взял ее под руку. Александр не мог не усмехатся, ступая за другом. Он чувствовал, что в этих северных залах витает что-то свежее. Что-то, чего давно не было в их дипломатических поездках: настоящее предвкушение и интерес. А Дарина… Она не могла понять, почему сердце бьётся сильнее. Почему при его взгляде ей хочется одновременно бежать прочь — и остаться навсегда. Почему рядом с этим молчаливым греком воздух кажется другим. Глава: Венчание на царство благоверной царевны Дарины Иоанновны Лета 7094 от сотворения мира, месяца мая, в день ясный и светозарный, в Москве стольной, в белокаменных палатах царских и у соборной церкви, свершилось великое дело: венчана была на царство всея Руси царевна Дарина, дочь великого государя Иоанна Васильевича, царя праведного, строгого, но мудрого, почившего ныне в Господе. И были в том дне знамения светлые, ибо небо стояло ясное, без облака, и ветер дуя с юга, принёс благоухание цвету полевого и взвихрил хоругви царские, развешенные над всей Москвой. Колокола всех церквей ударили в единый час, и глас их разлился по улицам, по мостам и башням, сливаясь с пением людским. Со всех краёв земли русской стекались к столице послы и князья, старцы и вельможи, духовенство и прост народ. В уставах было сказано: да будет день сей торжеством не только рода царского, но и всего царства, ибо отныне начнётся новое летоисчисление — по правлению государынь, не менее сильных духом, чем мужи. И вышла она — царевна Дарина Иоанновна — из терема белого, как зоря весенняя, как девица из былины. На ней был хитон зелёного цвета, цвета трав весенних и возрождения. По подолу и рукавам — вышивка тончайшая, серебром легчайшим, два орла двуглавые, символ державы великой. Персты её украшали кольца с жемчугом, а на челе — венец девичий, лёгкий, но сияющий, жемчужный, словно крохотные капли росы, что сотканы были в обруч златой. И взгляды всех обратились к ней, как к солнцу в зените. В храме Успенском стоял благочестивый митрополит с духовенством святым. Стены храма были украшены иконами древними и тканями византийскими, что были даром от императора Александра. Перед алтарем — трон царский, в красном бархате, с резным орлом. А вокруг — огни свечей, светящихся, как свет в ладанке. И ступила Дарина на ковёр узорчатый, ведущий ко престолу. И шелестело платье её, будто листва в вечернюю пору. А вслед за ней шли Басманов, правый её соратник, и братья Романовы, князья почтенные. Лица их были серьёзны, но в очах — свет гордости и верности. Из заморских земель в стороне стояли Гефестион и Александр, в одеждах греческих, украшенных золотыми нитями. И хотя много было народу, когда она прошла мимо них — всё вокруг будто затихло. И видел Гефестион, как дрожат у неё пальцы, и видел Александр, как краешек губ её вздрогнул от волнения. Но шаг был твёрд, и глаза ясны, как весеннее озеро. И произнёс митрополит глас громкий, и началось венчание великое. И приняла она царские достоинства. Митрополит вручил скипетр в правую руку девушки, а крест животворящего древа в левую. Возложил на ее плечи бармы, а на голову шапку Мономаха. И благословил её митрополит крестом, и поднес ей Евангелие. И клятву дала она перед всем народом — хранить веру православную, защищать землю русскую, заботиться о вдовах и сиротах, и быть судьею справедливой. Царица явно ощутила всю тяжесть правления, с регалиями давящими ей на плечи, руки и голову. И народ возгласил: — Многая лета, царице Дарине Иоанновне, благоверной и великой! Ликовал дворец, и в колокола били по всему царству, а на улицах посыпались лепестки, Детишки скакали с венками, угощаемые карамельными петушками. Во время торжественного пира, когда поднимались кубки, и слагались песни, Фёдор наклонился к ней и, чуть улыбнувшись, прошептал: — Ты теперь царица, а румянец всё ещё выдаёт твои слабости. Дарина не ответила. Только бросила на него взгляд — такой, что любой другой испугался бы. Но он лишь усмехнулся, зная, что за всей её державной силой всё ещё бьётся юное сердце. А в тени, у колонн, стоял Гефестион. И когда она взглянула на него — он кивнул ей чуть заметно. Не как государю. Как человеку. Как женщине. И этого было достаточно, чтобы она, обернувшись к залу, впервые за вечер по-настоящему улыбнулась. Глава: Ночная тревога Ночь. Холодная ночь опустилась на столицу. Заледенел воздух, утихли уличные шаги, погасли свечи в теремах и во дворце. Месяц, тонкий как серебряная нить, висел над кремлёвскими башнями, и лишь ветер шептал в бойницах о делах, которых не должно было быть. Дарина спала тревожно. Плотное одеяло не спасало от холода, что леденил и тело, и душу. В думах сгустилась темнота, сны её исказились, и пришёл кошмар. Кошмар, который липкими пальцами пробирался в тело и разум, пачкая все темной, противной слизью. В нём она вновь стояла в Успенском соборе, как накануне, — в зелёном платье, под сводами высокого храма. Люди вокруг улыбались, пели, ликовали. Но вдруг — звук оборвался. Пение сменилось воплем. Глаза у придворных закалились и залились кровью. Один за другим падали они, как скошенные травы, в изломанных, неестественных позах. Иконы заплакали, лики святых обернулись — и глядели на неё с укором и злобой. Пол покрылся ржавыми пятнами. Из-под трона раздался стон, словно само царство застонало. — Ложь… — шептало нечто в темноте. — Ложь, лоск и грех… Шапка Мономаха давила на голову, сжимая в тисках. Трясущимися руками она стёрла что-то теплое, что бежало по ее вискам, щекам, и шее. Кровь. Дарина разлепила веки, лениво оглядывая взглядом свою опочивальню. Сердце билось так, будто её гнали лошадью. Она глубоко вздохнула и долго сидела в тишине, прижав ладони к лицу. Это всего лишь сон… всего лишь сон… Она встала. Не зажигая светильников, накинула теплый, опричный плащ и прошла к двери. Во дворце было тихо, лишь где-то скрипел старый пол. Стражи спали или дремали у входа. Ей хотелось только одного — помолится. В церковь… к иконам. Там легче будет дышать. Её шаги были лёгкими, как у тени. Она шла по узкому переходу, ведущему к храму, прикрывая грудь складкой плаща. Вспоминая кошмар, царевне становилось жутко. Из храма она вышла со спокойным сердцем. Настороженно озираясь по сторонам, царевна зашагала к своему терему. Где-то недалеко, она услышала лязг оружия. Такой звук издается, когда лезвие меча точат об лезвие другого оружия. Звук шел со стороны ее терема . Подойдя ближе, на резной скамье, её взору открылся незнакомый мужчина. Мужчина сидел спиной, укутавшись в теплую, видно лисью шубу. Он не торопясь точил рыцарские кинжалы. Таких кинжалов в Рсском царстве не было. Дарина отшатнулась, ужас сдавил горло. Одна. Впереди мужчина. Ночь. Никто не поможет. Царица стояла как выкопанная, выжигая взглядом сердце мужчины. Она не понимала что делать. Думала что давно притупила свой страх, что позабыла о губящим событии. Ругала себя долго, все могло быть и хуже, она при своей невиновности, нельзя всех бояться. — Царевна? — прозвучал низкий голос. — Это вы? Лунный свет упал на лицо незнакомца. Но он был не незнаком — то был Гефестион. Дарина потупила взгляд, опомнилась и расправила плечи, нервно теребя конец своей косы. — Царица — зачем то поправила она воина, и засмущалась, мысленно проклиная себя. Гефестион поднял брови, его по доброму позабавило то, как сквозь юное смущение и застенчивость, у девушки все равно прорывается ее язвительная и уверенная натура. — Царица … конечно, извините, — мягче сказал он, стараясь не спугнуть ее. Этот тон мужского голоса сщемил девичье сердце, разгоняя кровь по венам, и затуманивая думы в голове. Она оробела, а потом свела светлые брови у переносице и старательно безразлично спросила: — А вы … чего тут делаете ? Поздно уже … — Не спалось, решил проветрить голову. — И заняться полезным делом ? — со щурясь в сторону кинжалов, спросила царица. — И заняться полезным делом, верно. — вполголоса ответил воин. Дарина молчала. Сердце всё ещё стучало в груди, она рассеяно дёргала конец своей косы. — А вы? Из церкви идете ? — спросил он, поднимая взгляд на позолоченные кресты, украшавшие купола божьего дома. — Да, молилась… — тихо произнесла она, не зная зачем рассказывает все это, но Гефестиона врать не хотелось — Кошмары замучали …. — Кошмары после великих перемен — не редкость, — сказал он, чуть склонив голову. — Ваш отец умер. На вас легла тяжесть трона. Даже храброе сердце должно иногда дрожать. — Наверное вы правы… Он приблизился, чуть ближе. Теперь её лицо освещал лунный свет — бледное, уставшее, но красивое в этой хрупкости. — Он готовил вас, Дарина. И те, кто видит в вас силу, не ошибаются. Даже если вы сами сомневаетесь. Дарина скрестила руки на груди. А потом так ласково улыбнулась, невинно захлопав длинными ресницами, что сердце Гефестиона захмелело, а кадык напряжённо дернулся. — Скажите, Гефестион… оправдайте мои думы, — сладко сказала царица, зашагав к скамейке. Подумала что нечего вести себя какмонашка покорная. Она же все таки царица всея Руси. — Какие ваши думы желают оправдаться ? — хмыкнул воин, удивляясь девичьему поведению. — Наслышана я о ваших подвигах в войне с Персией… Расскажете подробнее ? Говорят, Дарий перед вами колени преклонил в помиловании … так ли это? — ей пришлось запрокинуть голову и немного откинуться назад, чтобы посмотреть на мужчину, который присаживатся рядом не торопился. — От кого вы это слышали, царица ? — чуть сщурив взгляд, низким, тихим голосом уточнил Гефестион. — Неважно. Гефестион широко улыбнулся, обнажая белоснежные зубы и ярко выраженные клыки. Он опустился на скамью, рядом с девушкой. Их коленки касались друг друга. Дарине почему-то тоже захотелось улыбнуться, и ей это казалось до боли глупым. — Наверное вы знаете, что эту войну мы вели пять лет. Александр преследует цель, взойти на Олимп, и быть властелином мира. — заметив нахмуревшееся девечье личико, Гефестион поспешил объяснить. — Вряд-ли ему это удастся конечно, на это жизни не хватит, так - то … — Он хочет величия и славы ? — А кто не хочет ? Он потомок Геракла, он трудится чтобы оправдать свою фамилию. Рассвет сиял над теремами и дворцом. В садовой глубинке, у плакучей березы вели беседу Гефестион Аминтор и новоиспечённая царица всея Руси. Разговор о войне, перерос в обсуждение военной стратегии и объяснения Гефестионом, какова власть в Македонской империи. Дарина не представляла, чтобы кто-то делил с ней трон, как это делают Александр и Гефестион. Она бы в жизни не согласилась носить титул правителя, когда в ее тени есть человек, у кого в руках сосредоточена вся империя. Гефестион проводил царицу до ее покоев. И зайдя внутрь, девушка завалилась спать, не потрудившись снять с себя лисью шубу, в сверху ещё и накрывшись тяжёлым одеялом. Но сон в царские планы редко входит, и разбудили ее через пару часов. Дни потекли, как весенние воды — шумно, стремительно, с преградами, реформами, и кипой документов. Казалось, только затихли слова венчания и хоры в храме, как уже сегодня — царица Дарина Иоановна взвалила на свои плечи все государственные дела. С утра до поздней ночи — работа. Доклады, приёмы, бумаги. Указы, посольства, дипломатические донесения. Земельные дела, судебные отчеты, расчёты по налогу, охранные списки, церковные запросы. Последующую неделю , царица , склонившись в три погибели над бумагами , изучала Государственные дела и запланированные реформы . В сотый раз вспоминая чёрта , и проклиная его именем всех кто придет на ум , девушка пыталась разобрать размашистый почерк иностранного писаря. Самой первой целью, едва взойдя на трон, она определила перетряску Боярской думы. Бояр страшить она любила, уж передалось ей это от отца. — Если я должна управлять этим государством, — сказала она Фёдору, потирая виски, — то я хочу видеть вокруг себя не полоумных стариков, что со всей страны во дворец слились после смерти царя, а людей, преданных мне, делу и самой земле. — Ты хочешь не думу, а меч, который не дрожит в руке, — заметил Фёдор, растянувшись на лавке с пером в зубах. — Прекрасно. Только помни, у меча два конца. Дарина окинула его ледяным взглядом. — Ты не обязан меня поучать, Федя. — Не обязан. Но разве это меня когда-нибудь останавливало? Он был рядом с ней каждый день. То, как она работала — вызывало у него смесь беспокойства, гордости и тайной жалости. Фёдор видел, как меняется её лицо, как темнеют круги под глазами от бессонных ночей, как пальцы, обрамленные кольцами, слабеют, держа печать. Чтобы разгрузить её, он взял на себя часть бумажной волокиты — переписку, донесения, первичную сортировку указов. Иногда заходил Александр, вежливо интересовался положением дел. Гефестион появлялся реже, но, когда возникал, Фёдор замечал, как спина Дарины выпрямляется чуть сильнее. Гефестион всегда давал нужные советы, склонившись над девушкой, заглядывал в документы и направлял на нужные мысли. --- Скучая между делами, Фёдор начал всё чаще захаживать в покои греческих гостей. Особенно — после обеда, когда Дарина выгоняла его «на воздух», чтобы не путался под ногами. — Вечно ты маячишь, Федор, — говорила она, щёлкая пером по столу. — Иди потрепись с царями. Не мазоль глаза. Он и шел — а спустя полчаса уже сидел в комнате с ярким восточным ковром, откидывался в кресле и с усмешкой разговаривал с Александром. Александр оказался забавным собеседником — он был остроумен, очень внимателен, и на удивление не испорчен своей властью. Его разноцветные глаза так и искрили добротой. Легко он находил общий язык с Фёдором, будто знали они друг друга годами. Гефестион — был другим. Молчаливый, собранный, вежливый. Но и с ним Фёдор начал находить общий язык — особенно в обсуждениях тактики, крепостных систем, военной логистики и... архитектуры. Нечто схожее между царицей и воином ощущал Басманов. Его подруга тоже предпочитала молчать. — Ты знала, что он сам чертит планы городов? — говорил Фёдор, возвращаясь к Дарине с пачкой бумаг и новой сворой сплетен. — Этот твой идеал с глазами, как у статуи. — Хватит, — устало вздыхала она. — Он говорит, что каждый город — лицо империи. А ты — жемчужина в диадеме его рассуждений. Видела бы его улыбку, когда я про тебя говорю. — Фёдор! — Ну что? Я же только передаю! --- Реформы начинались с малого. Дарина заменила троих членов думы. Один ушёл «по старости», другой — «по болезни», третий просто исчез с должности, оставив дворец в полночь. На их место были выдвинуты новые — воспитанники государевых школ, верные, молодые, острые умом. Фёдор шутил: — Думаю ни у кого не было такого роста в должности, как у меня. С опричника, до правой руки Государыни. — А что в этом такого ? Ты всегда был моей рукой, только скорее левой, и никчёмной. Но за лёгкостью их разговоров стояла сталь. В самом сердце дворца шло возведение новой системы. Рядом с ней строился новый порядок, и Дарина не собиралась останавливаться. По вечерам она могла устроить себе небольшой отдых. Иногда уходила в сад. Иногда сидела у окна и молча смотрела, как стелется дым из труб над столицей. Фёдор подходил, садился рядом и говорил глупости, лишь бы она улыбнулась. И, если он замечал, как уголки её губ дрожат — считал день прожитым не зря. И всё же среди бесконечной работы, среди документов, смен и тревог, в ней иногда что-то оживало. Стоило ей увидеть светлую фигуру в длинной греческой одежде, как её руки замирали на секунду. Она ещё не знала, что это — интерес, нежность или что-то большее. Но впервые за долгое время, в её сердце начало что-то прорастать. Что-то, что пугало, что заставляло щеки розоветь, руки дрожать, и вызвало покалывание внутри, будто в самой душе. В зале было шумно, горели свечи, гудели люди, звенели кубки, трещали жареные гуси. Слуги сновали туда-сюда с серебряными блюдцами, отовсюду доносился смех, и только на троне, покрытом бархатом и золотом, сидела Дарина — юная царица. Она была уставшей. Целый день прошёл в совещаниях, затем осмотр новых строений, а потом — ещё и перечень жалоб от бояр, которым не понравилось, что в думу вошли « молодые и неопытные ». Теперь она наконец ела — медленно, задумчиво, с трудом чувствуя вкус еды.