Часть 10

Глава: Вечер в саду Сад был полон звуков, но все они были мягкими, словно приглушёнными — шёпот листвы, скрип сухой ветви, потревоженной ветром, шелест травы под лапами пробежавшей кошки. Воздух стоял тёплый, насыщенный запахом липы и поздно расцветшей сирени, высаженной у дорог. Гефестион пришёл сюда, чтобы уйти от тяжёлого гула дворцовых залов. Он любил пиры, но в умеренной дозе — а здесь, при русском дворе, веселье всегда было чрезмерным, шумным, выматывающим. Слишком много глаз, слишком много языков. Он выбрал тихий угол у старой березы, где ветви низко склонялись, создавая плотную тень. Отсюда открывался вид на фасад царских покоев и балконы — и при этом он был скрыт от чужих взглядов. Ему этот сад нравился больше, чем собственный в Афинах. Хотя в его дворце всегда витал аромат апельсинов, которые он приказал посадить еще в начале постройки своего поместья. Он уже собирался пройти дальше, когда в одном из окон мелькнула фигура. Дарина. Она вышла на балкон неторопливо, босая, в лёгкой белой сорочке, чуть ниже колен. Её волосы спадали свободно, густыми волнами на плечи, отливая в вечернем свете тёплым золотом. В руках она держала книгу, перевязанную тёмной ленточкой. Постояла у перил, огляделась — взгляд был не царственный, а какой-то… домашний, почти девичий. Гефестион ощутил странный укол в груди — будто видел её впервые. Она исчезла в покоях и вскоре появилась снова, но теперь тащила на балкон тяжёлое кресло с высокой спинкой. Её хрупкие руки упирались в деревянные подлокотники, плечи напряглись, сорочка чуть натянулась на бёдрах. Гефестион хмыкнул, у этой дамы явно привычка нести тяжелое бремя на своих плечах в одиночку. Даже помощи не попросила. Гефестион поймал себя на том, что следит за каждым её движением. Он видел, как она, преодолев сопротивление массивной мебели, поставила кресло у перил, затем села, закинув ногу на ногу. Подол сорочки мягко лег на колени, открыв линию щиколотки. Ему всегда нравилось смотреть на движение. В Греции он восхищался плавной поступью танцовщиц, грацией атлетов на праздниках, но в Дарине было что-то иное — естественное, не выученное. Она двигалась так, словно ни о чём не думала. Дарина открыла книгу и погрузилась в чтение. Солнце клонилось к горизонту, золотой свет ложился на её лицо, тенью ресниц, на лёгкий румянец щёк. Гефестион чувствовал, что мог бы стоять так часами. Его мысли начали уноситься далеко. Он вспоминал греческие сады, запах морского ветра, холод мраморных статуй, которыми восхищался в детстве. В его представлении красота всегда была гармонией форм и движения. Но сейчас, глядя на Дарину, он понял, что никакая статуя не могла бы передать ту мягкую теплоту, которая исходила от живой женщины. Он невольно отметил, что её наряды при дворе тщательно скрывают фигуру. А ведь для грека красота тела — такая же ценность, как искусство. И он понимал: её формы — совершенство, но не в холодной статуарной строгости, а в тёплой, земной мягкости. Красота во всем мире ценится и воспринимается по разному. И Гефестион в тот момент осознавал, что истинная красота находится перед его глазами. Пухлая, мягкая, славянская красота. Дарина же, в этот момент, читала уже скорее по привычке. Строки расплывались перед глазами, мысли то и дело возвращались к прошедшему дню — к докладам, заседаниям, к раздражающим переговорам с упрямыми боярами. А в выражении ее лица читалось: «Устала… как же я устала. Всё время говорить, решать, убеждать. Иногда кажется, что я живу по инерции, потому что так надо. А что нужно мне — я уже и не помню…» Она вздохнула, закрыла книгу и отложила её на край кресла. Вечернее небо темнело, краски сада становились мягче, глубже. Дарина опёрлась локтем на подлокотник, подперев щёку рукой, и уставилась вглубь аллей. Гефестион видел, как она чуть поджала ноги под себя, как пальцы начали машинально теребить край подола. В какой-то момент ветер тронул её волосы, и несколько прядей упали на лицо. Она смахнула их лёгким движением — и в этом движении было что-то такое простое и живое, что у него перехватило дыхание. Он подумал, что её истинная красота — не во внешнем величии, а в этих маленьких жестах. В уязвимости, которую она сама, возможно, не осознаёт. Когда стало темнее, Дарина поднялась, потянулась всем телом — сорочка мягко скользнула по линиям её фигуры. Она нагнулась за книгой, и подол чуть приподнялся, открывая изгиб бедра. Гефестион на мгновение отвёл взгляд… и снова посмотрел. «Да…» — пронеслось у него в голове. — «Для художника она была бы музой. Для скульптора — идеалом. Для меня…» Он взъерошил свои волосы, облизнув губы в тщетной попытке отогнать навязчивые и далеко не святые мысли. Дарина ушла в покои, и балкон опустел. Гефестион остался стоять в тени. Он чувствовал себя странно — как будто стал свидетелем чего-то слишком личного, чтобы о нём можно было говорить. Он знал, что этот вечер запомнит. Запомнит не как военачальник, не как дипломат, а как мужчина. И понимал, что именно этот образ — босая, в белой сорочке, с книгой в руках — будет преследовать его ещё долго. Глава. В покоях Гефестиона было темно, лишь в камине тлели последние угли. Он сидел у окна, разглядывая звёздное небо, это лето для него казалось слишком холодным. В Вавилоне всегда жара в отличии от России. Он бы в жизни не согласился остаться в таком леденящим душу царстве… Если бы не… Дарина. Ей было девятнадцать. Он уже успел понять — она умела держать себя, умела быть взрослой. И всё же рядом с ним — всегда чуть терялась. Он замечал это с самого первого дня. Её взгляд чуть задерживался на его лице, и она тут же отводила глаза. Щёки едва розовели, когда он оказывался слишком близко. И, хоть она пыталась скрыть это под ровной маской, он всё понимал. «Она тянется к сильным мужчинам… — подумал он. — И не просто к сильным. К тем, кому можно доверить плечо. И я ей нравлюсь. Она ещё сама до конца не понимает, насколько». Пока он вел войну, время от времени отправляя письма в Москву, ждал известие о помолвке юной царевны. И все никак не дождался, не понимая почему царь тянет с этим. А увидев царевну своими глазами, понял что и сам бы не выдал ее замуж, ибо сам возжелал этого. Александр говорил ему уже десятки раз: Останься. Останься раз желаешь этого. Встань рядом с ней. Направляй её, и мы получим союз, о котором мечтали. До этой ночи он всё откладывал. Ему не нравилась мысль, что это будет выглядеть, как шпионство. Но сейчас… всё изменилось. Он видел, как быстро она взрослеет под давлением трона, и понимал — если не будет рядом человека, которому она сможет доверять без оглядки, её просто разорвут на части. А по себе он знал, что собрать себя заново, и не запустить себе клинок меж ребер, дело трудно. Он накинул тёмный плащ, тихо вышел в пустые коридоры дворца. Факелы редкими всполохами освещали его путь, отбрасывая длинные тени. Постучал в дверь её покоев. — Кто там? — сонно отозвался её голос. — Гефестион. Пауза. И тихий щелчок замка. Она открыла дверь, подняв голову, чтобы взглянуть на него. Белая тонкая ночная рубаха спадала до колен, волосы мягко лежали на плечах. Лёгкая растерянность скользнула в её взгляде. Царица высунула голову из за двери, нашла своих стражников на которых недоуменно выпучила глаза. — Как они тебя впустили? — спросила она тихо. — Пришлось уговаривать,— ответил он, чуть улыбнувшись. — Я хочу поговорить. Она отошла в сторону, впуская его. Гефестион закрыл дверь и обвёл комнату взглядом — тепло камина, мягкий свет лампады, уют, в котором ей, должно быть, было спокойно. Дарина опустилась в кресло у огня. Он сел напротив, но не откинулся на спинку — наоборот, чуть подался вперёд, нависая над разговором. — Я хочу остаться, — сказал он прямо. Она моргнула. — Знаю, знаю. Я еще не обдумала это. — Я уже сказал что умею уговаривать? К слову не ругай своих опричников, я дипломат с опытом. Так что позволь мне поговорить с тобой. Щёки её едва уловимо вспыхнули. Она откинулась назад, чтобы скрыть это, но голубые глаза Гефестиона все уловили. — И зачем же? — её голос был старательно безразличен, даже если от волнения у нее темнело в глазах. — Потому что у тебя слишком много врагов и слишком мало тех, кому ты можешь доверять. Я… хочу быть рядом, чтобы ты знала: есть хотя бы один человек, который не предаст. Он говорил тихо, но с такой уверенностью молвил, что вольно невольно, подчиняешься. — У меня для этого есть Федор… — пробормотала царица, накручивая прядь волос на палец. Он медленно скрестил руки на груди, не сводя с неё взгляда. Басманова он уважал, но и соперника в нем не видел, не из за высокого самолюбия, а по простой причине того, что если бы этот опричник захотел получить сердце Дарины он бы это уже давно сделал. Да так, что у Гефестиона не было бы никакого шанса на ее внимание. — Мне тридцать два, Дарина. Я видел многое. И я не маленький мальчик, чтобы играть в лёгкий флирт. Если я останусь — это всерьёз. Она сглотнула, не находя, что ответить. — Ты… слишком уверен в себе, — сказала она наконец. Он чуть склонил голову, улыбнувшись уголком губ. — Разве это плохо? Она отвела взгляд к камину. Он видел, как её пальцы слегка сжали подлокотник кресла. Царица сжала губы, внутри нее бушевали эмоции которые она никогда не чувствовала. — Мне нужно подумать, я дам тебе ответ завтра — сказала она тихо, хмельно улыбаясь, чем вызвала одобрительный кивок от мужчины. Морщинки собрались в уголках его глаз, когда он улыбнулся ей в ответ, попав этим теплым поведением прямо в сердце златовласой девушки. Гефестион поднялся. Сделал пару шагов, но, проходя мимо, задержался — наклонился к ней и похлопал ее по аккуратному носику. — Подумай. Но знай: если ты дашь мне остаться, я сделаю всё, чтобы ни один человек в этом дворце не смог причинить тебе вреда. Он выпрямился, и она всё ещё чувствовала тепло его близости, даже когда он подошёл к двери. — Спокойной ночи, Дарина, — сказал он, прежде чем уйти. Глава Летний день клонился к закату, и мягкий свет, пробивавшийся сквозь окна палаты, золотил высокие своды и резные балки потолка, где ещё витал запах ладана и старого дерева. Стены украшали богатые ковры, шитые золотыми нитями, картины греческих мастеров, привезённые в подарок царевне, и штандарты с гербами древних русских родов. Дарина сидела во главе длинного дубового стола, за которым в тот день собрались те, кому предстояло выслушать замысел, способный изменить судьбу Руси. На ней был тяжёлый бархатный сарафан цвета спелой черешни, с расшитыми жемчугом рукавами, а на голове — тонкий кокошник с серебряной фатой. От её взгляда невозможно было ускользнуть — ясные зелёные глаза в этот вечер были холодны, как вода на рассвете, но полны внутреннего огня. По правую руку от неё сидел Гефестион — в темно-синем греческом хламиде, с золотой застёжкой у плеча. Он держался с достоинством, но уже в первый час понял, что его присутствие — предмет напряжённой вежливости для остальных. По взглядам, по молчаливым переговорам глазами, по лёгким, будто случайным замечаниям, он читал недовольство. Русские князья не любили чужаков, особенно тех, кто быстро снискал расположение новой царицы. Фёдор, как всегда, сидел чуть развалившись, лениво крутя в пальцах нож со слоновой ручкой. Улыбка его была кривая, ироничная, как у волка, наблюдающего за стадом. Заскучав, он начнет язвить. Братья Романовы — двое статных мужчин с печатью древнего рода на лицах, в расшитых кафтанах и меховых оплечьях, держались сдержанно, но явно напряжённо. Князья, привыкшие к особому положению, неохотно принимали перемены. — Мужчины — начала Дарина, положив ладони на стол и чуть подавшись вперёд. Голос её был ровным, сильным. — Мы живём на земле, где кровь проливалась веками. Где брат вставал на брата, и князья рвали Русь, как стервятники рвут падаль. Мой отец, Царь Иван Васильевич, рассёк это тело мечом, создав опричнину, дабы подчинить земщину. Но даже он, в своей железной воле, не сумел объединить всё воедино. Тишина. — А я намерена. Не хочу больше двоевластия. Не хочу уговаривать бояр, кланяться князьям, ждать их милостей. Пусть будет один венец, одна воля, одна Русь — под рукой царицы. Фёдор, не поднимая взгляда от ножа, повел плечами. — То есть — под твоей рукой? И без поклонов, без речей, без воли земской? Красиво молвишь, родная, красиво. — Именно так, — Дарина кивнула. — С этого дня боярская дума будет лишь советом, не равной силой. Боярство не вправе накладывать вето. Мы отказываемся от старого порядка. Земщина и опричнина — станут единым телом. Старший из Романовых, Александр, хмуро глянул на брата, потом на царицу. — Государыня... но ведь и мы, и наши отцы — правили землями своими, как князья, с дозволения и милости престола. Ты хочешь отнять у нас древние привилегии? — Многие князья и бояре мне неугодны. Хоть земщина и ходит под взором опричного двора, власти у земских много. Мне не надо чтобы кто-то распоряжался моими землями. Мой дед царство объединил, батюшка территории расширил. Все что на карте очерчено и прозвано царством Русским - то мое. — пояснила царица, свысока глянув на присутствующих. Никита Романович тяжело вздохнул, родственные связи далеко не ушли, Дарина на Ивана сильно похожа. Романов-старший насупился. — И кто ж тебе внушил сей замысел? Твой грек? Федор присвистнул, Дарина вскинула брови а Гефестион решил промолчать. — А чем тебе мой грек насолил, Александр Юрьевич? Он меня поддерживает, в немилость мою попасть не сможет. Понимаешь о чем я ? — Безусловно главный князь земщины все понял, и желания попасть на плаху у него не было. Гефестион склонил голову: — Я грек, но не варвар. И вижу, что Русь стоит перед великой возможностью. Вы можете стать Империей — не разрозненной, не боящейся, не спорящей. С единой волей, с единой главой. Фёдор наконец заговорил, протянуто: — Ах, вот как. У нашей царицы теперь новый идол. Греческий. Сильный, красивый, умный. И, что особенно приятно, молчит больше, чем говорит. Достойный идол. Дарина усмехнулась, но не отступила: — Помалкивай, я тебя вообще ради приличия пригласила. Все равно на моей стороне будешь. Фёдор поиграл ножом. — И то верно, у тебя, Даринушка, в глазах огонь невесть откуда. Это всё твой отец. Он и в гробу, поди, усмехнулся бы: «Дочка пошла по моим стопам». Дарина чуть улыбнулась: — Он бы гордился. Как и ты, Фёдор, если перестанешь ворчать. С минуту в палате стояла глухая тишина. Романовы переглянулись. Александр вздохнул и медленно произнёс: — Да будет так. Но требуем гарантий — наши земли, наш род и честь — под защитой. — Получите хартию. Подписанную мною. Но больше — ни слова о земщине. Больше — никакой вольницы. Отныне — единая держава. Гефестион кивнул: — Это начало великой силы. Времена изменились. Теперь — вы вместе, или вы — пыль. Фёдор хмыкнул: — Красиво. Почти как летописец. Ну что, братья? Поздравим нас всех. У нас новая Русь. И новая Греция при дворе. Дарина встала, глядя на мужчин: — Спасибо, что выслушали. Завтра начнём подготовку. Передел карт, отмена двоевластия, новые указы. Молиться — можно, спорить — уже поздно. И, развернувшись, она пошла к выходу. Тяжёлые шаги её сапожек гулко звучали в тишине палаты, и никто не осмелился сказать ни слова. Потому что знали: новая эпоха уже ступила в зал, и имя ей — Дарина. Когда в конце лета, под звон монастырских колоколов и гул зреющей пшеницы, было обнародовано решение царицы Дарины об отмене разделения державы на земщину и опричнину, Русь содрогнулась. Указ сей был краток, но неумолим. «Сего дня державная воля царицы возвращает Русь к единству. Больше не будет двух престолов — один лишь престол, и воля моя-царская». Подписано: Дарина, самодержица всея Руси. Слух о великой реформе разлетелся по волостям быстрее, чем весть о победе в Куликовом поле. Многие встревожились, а иные и вовсе впали в смятение. Особенно — боярские роды, привыкшие столетиями вершить свою волю под личиною «служения престолу». Братья Романовы, иные князья, думные мужи — все, чьи земли кормили тысячи, а влияние шло ноздря в ноздрю с царским, восприняли решение с тревогой. Некоторые — шепотом в палатах, иные — в придворных сени, третьи — дерзко, с надменной усмешкой, глядя на молодую царицу, что, дескать, мала ещё, не знает, куда с мечом рвётся. Но ни возраст, ни женская стать не сделали Дарину мягкой. Она стала сталью, когда её хотели согнуть, и льдом, когда её хотели расплавить. Реакция не заставила ждать. Уже через день, когда в одной из слобод заговорщики в темноте пытались устроить тайное собрание, у ворот их встретил Фёдор. Не с речами и не с посулами. С огнём, с висельной балкой, с кольчугами чёрного железа, что блестели под лунным светом, как крылья воронов. Фёдор, подруга которого теперь держала скипетр, стал воеводой опричнины по её повелению. Царица пожаловала ему не только титул, но и безусловное право вершить волю от её имени. И воля эта была проста: неповиновение — есть измена. Фёдор не был тем, кто щадит. Он не позволял даже косого взгляда в сторону Дарины. Весть шла: один лишь резкий вздох против царицы — и ты уже исчез. Будь ты родовит, будь ты с крестом или со шпагой — всё едино. Так, один боярин из рода Куракиных, осмелившийся на пиру шептать о «неправедном укладе», наутро был найден без языка и с вотчиной, отписанной в казну. Другой — князь Ярославский — был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь, где стал «иноком поневоле». Некоторые думали искать защиты у старых порядков, у былой мощи. Но Дарина опиралась не на обычаи — на силу. А сила теперь была за ней — и за ним. Гефестион, грек, чужеземец, казалось бы, не должен был бы играть роли в судьбе Руси. Но именно он, ставший первым советником царицы, стал камнем, на котором выстроилась новая опора власти. Не только его военные знания и державная выправка, но и аура человека, близкого к великим царям Эллады, придавали ему вес среди дворянства. Его слово звучало, как присяга. Его присутствие у трона Дарины остужало пыл недовольных. И если Фёдор был мечом, то Гефестион — щитом. Он не проливал крови, но его взгляд и голос делали ненужной саблю. Большую роль сыграли братья Романовы, самые почитаемые князья в земщине, и верные царской воле люди. Не сказать бы что у бояр и князей был выбор, присоединятся к опричному двору или нет. Однако то, что могло пройти в кровавой народной войне, благодаря дипломатичным умам, а не воинским сердцам, прошла мирно. Дарина же, молодая, но наследница Ивана, несла в себе власть не только по крови — но и по духу. И хотя вокруг шептали, что «царица окружила себя чужаками и любимцами», ни один из этих шептунов не решился встать открыто. Она взирала на них не как женщина, а как самодержица, и в голосе её звучала не просьба, а приговор. К осени Русь уже знала: опричнины больше нет — есть Царица, есть её воля, есть воевода Фёдор, что беззвучно появляется на крыльце непокорных, и есть грек Гефестион, молчаливый как мраморный лев, но за которым — целый легион идей, поступков и верности. Многие бояре подчинились — одни из страха, другие из расчёта, и лишь немногие — из веры. Но, как говорили в те дни: «Теперь боярин не царь в своей волости. Один царь — Дарина. А у неё — власть в руке и камень в сердце». Так и началось правление первой царицы Русского царства. “ …С тех пор, как юная царица Дарина взяла в свои руки бразды Русского государства, минуло уже несколько месяцев. И если в начале мне казалось, что её правление пойдёт по стопам отца, то ныне я понимаю: ошибся. Дарина и впрямь напоминает Ивана Васильевича — таким же суровым взглядом, той же решимостью и властностью. Но есть в ней отличие, которое с каждым днём всё яснее бросается в глаза. Иван Грозный, как мне доводилось слышать от старцев и приближённых, вставал едва солнце поднималось над кремлёвскими стенами. Он будил бояр и дьяков ещё до петухов, спешил на службу, сам разбирал грамоты и велел писать указы. Он был человеком утра. Его время — заря. Дарина же — дитя сумерек. Её время — вечер и ночь. Она словно оживает, когда солнце склоняется к западу и золотые лучи падают в теремные окна. Днём же царица спит. Долго, тяжело, безмятежно, и, признаться, я часто ловил себя на том, что стою подле её дверей, удивляясь тишине. В палатах темно и тихо, словно в монастырской келье, а ведь государыня там — живая, но как будто ушедшая в иной мир. И понял я это, когда застал ее в одном из коридорах, поздно ночью, с булочкой в руке. Шла она аккуратно, неся в другой руке чашку с чаем, что-то подпевая себе под нос. Такой беззаботной и живой, я ее раньше не видел. Первое время двор был в смятении. Дьяки привыкли являться к царю с утра, в полдень отчитываться, к вечеру же всё было решено. Теперь же — всё наоборот. Днём бояре не смели тревожить государыню, и лишь к вечеру начинались собрания, споры, указы. И бывало, иной указ подписывался царицей уже под утро, когда за окнами синеет рассвет. Я видел, как трудно многим привыкнуть к этому. Старые бояре ворчали, шептались в сенях: «Не по-божески то! Женщина, да ещё и по ночам правит — куда Русь катится?» А молодые князья, те, что искали удачи при дворе, напротив, радовались — их сердца тянулись к пиршествам и свечам, к длинным беседам под луной. Сам я… да, признаюсь, сперва мне было тяжко. Природе моей ближе рассвет, чем полночь. Я привык вставать рано, привык к бою, к труду днём, а ночью спать. А тут — всё наоборот. В первое время я и засыпал прямо на советах, не в силах одолеть усталость. Царица смеялась надо мной: «Что ж ты, воин, клюёшь носом, словно воробей на снегу?» И тогда, смеясь, я назвал её совой. Прозвище прилипло. И теперь, когда солнце садится, а глаза у Дарины загораются живым огнём, я сам невольно думаю: вот она, моя совушка проснулась. Вскоре весь двор перестроился. Грамоты стали носить под вечер, бояре собирались после трапезы, служба и караулы меняли свой порядок. Слобода жила в новом ритме. Ночью горели огни, кипели споры, решались судьбы, а днём стены спали, погружённые в тишину. Но если бы только распорядок менялся… Нет. Сама Русь, казалось, училась дышать в такт своей молодой государыне. Прошло немало месяцев с тех пор, как я впервые увидел Дарину во главе державы. Теперь я могу признаться самому себе: она оказалась не той, кем я ожидал её увидеть. Дочь грозного царя, девица в нежном возрасте — я ждал слепого подражания отцовскому примеру, суровой жестокости или же — наоборот — юношеской мягкости и неуверенности. Но в ней оказалось нечто иное. Она стала правителем-архитектором. Дарина не стремилась к войнам, хотя в её руках лежала власть, способная поднять сотни тысяч воинов. Война для неё была не самоцелью и даже не средством — она считала её разрушением, растратой сил и людской крови, которые можно было направить в иное русло. После того, как боярская дума была переменена — иные изгнаны, иные вознесены, а иные и вовсе исчезли без следа, — Дарина принялась выстраивать новый порядок. Она выдала титулы новым людям. И более того — повелела, чтобы каждая знатная семья прислала во дворец одного молодого человека. Пол не имел значения: будь то юноша или девица, они должны были служить в столице, учиться ремеслу управления, привыкать к тяжести государственной службы. Так она окружила себя теми, кто был обязан ей всем. Молодые, полные сил и ещё не успевшие закостенеть в гордыне и жадности, они благодарно смотрели на царевну и видели в ней не врага, а своего покровителя. Старики роптали, но силы их было мало: при ней стояли я, Фёдор, и ещё несколько верных мужей. Она не вела войны. Она строила. Она продолжила дело своего отца, который ещё при жизни заложил основу — школы, училища, новые монастыри и дороги. Дарина же, не довольствуясь малым, умножила всё это. Я видел, как по деревням и городам царства начали появляться новые избы для учения, как мастера получали работу, как бедные люди находили пропитание в трудах, а не в милостыне. Она заботилась о народе так, будто в каждом видела своего ребёнка. Не зря ее называют Матушкой Царицей, хоть Дарине это и не нравится. Она все время ворчит что слишком молода для матушки. И вместе с тем была в ней холодная расчётливость: окружив себя верными, она отняла у недовольных последнее оружие. Теперь ни один боярин не мог сказать, что его дом обойдён стороной. Все семьи были связаны с троном невидимой нитью — сыном или дочерью, находившимися при дворе. Я часто размышлял: откуда в ней эта сила? От отца ли её она унаследовала, или от матери, о которой я слышал лишь обрывки рассказов? Я пытался как-то узнать про ее мать, а в ответ получил хмурый взгляд и слова “ не собираюсь о ней вспоминать ” И всё же есть в этом одна опасность, о которой она не думает. Народ, хоть и любит её, привыкает к новому ритму, но враги всегда ищут слабину. А враги у неё будут, ибо не бывает власти без зависти. Я смотрю на неё и не могу не признаться самому себе: её ум и красота опасны одинаково. В её глазах светится решимость, а в улыбке — что-то детское, невинное, отчего мне трудно отвести взгляд. Иногда я боюсь этих мыслей. Я грек, чужак, воин, привыкший к иным правителям. Но в ней я вижу не только царицу — я вижу женщину, перед которой склоняется моя душа. И потому я записываю это — не для того, чтобы рассказать миру, а чтобы самому себе признаться: Дарина меняет Русь. И вместе с тем меняет меня. В какой-то миг я понял, что Царица — дитя, которое умеет удивляться так же сильно, как умеет повелевать. В ней уживалось несочетаемое. Однажды, после того как она удивилась моему цвету волос, и мы провели вечер, где я объяснял ей как такое возможно, я подарил ей хну… — она смотрела на порошок так, будто я вручил ей царский дар. И тогда впервые я поймал себя на том, что любуюсь её восторгом. Странно для воина — смотреть не на силу, а на светлое изумление в глазах юной правительницы. Дарина была иной, чем её отец. Иван поднимался с первыми петухами, он был рыжий и грозный, как заря. Она же — его дочь — рыжая, но темнее, удивительная. И совсем не жаворонок. Сова. Смеялся ли я над этим? Да, и не раз. Но с каждым днём ловил себя на том, что всё чаще говорю это с нежностью, а не в насмешку. «Моя сова», — думал я про себя, и в этом слове жило больше, чем позволительно думать советнику о своей царице.” Дарина и правда была девочкой, которую всё манило и завораживало. Она могла часами наблюдать за тем, как свет ложится на узор ковра, или как в руках мастера из простого куска серебра рождается кольцо. Но особенно её занимало то, что было связано с Гефестионом. Когда Гефестиона она увидела впервые, он был темно русым. Когда он приехал в русское царство в следующий раз, волосы у него стали короче и светлее. Однако Дарина этому не придала значения. Но вот когда он остался, и волосы у него начали отрастать полным цветом, она изумилась. Несколько недель она следила за тем, как пряди падают ему на плечи, и однажды, не выдержав, спросила: — Гефестион… скажи, это чудо или колдовство? Почему твои волосы двух цветов? Гефестион дернулся от неожиданности, потому что царица подкралась к нему совсем незаметно. Но все же воин усмехнулся, чуть склонив голову, словно ему было приятно это внимание. — В Греции любят красить волосы. — Как это ? Красками что-ли … — Нет, не красками, солнцем и травами. Лимонный сок, трава, немного терпения… и длинное лето под знойным небом делают своё дело. Волосы выгорают, и вот тебе золото. Дарина вслушивалась, прикусывая губу, и глаза её светились живым интересом. — А хна? — тут же спросила она, почти перебивая. — Я слышала что в Египте ее много. — Хна — краска из листьев. Её любят на Востоке. Она делает волосы рыжими, как медь. У нас, в Элладе, женщины иногда пользуются ею. Но чаще — для узоров на коже. Дарина расправила плечи и чуть задорно улыбнулась. — Рыжими? Как у моего батюшки? Я что, могу быть ещё рыже? — Ты и так рыжая, — мягко заметил он. — Только оттенок другой, более темный. Она приподняла прядь волос к свету, разглядывая. И вправду, на солнце вроде и рыжая. — А если попробовать хну? — её голос был одновременно игривым и серьёзным. — Ты ведь сможешь мне ее принести? Гефестион засмеялся, но в смехе его прозвучала нежность, которую он редко себе позволял. — Для тебя, царица, хоть целый сундук хны добуду. Она улыбнулась, и в тот миг казалось, будто вся её юная натура нашла новое развлечение — попробовать на себе то, что веками носили женщины далёких стран. И Гефестион, наблюдая за её живым интересом, вдруг подумал, что эта девочка-правительница действительно умеет не только строить царство, но и превращать каждый миг в открытие. В один из тихих вечеров, когда государственные дела были ненадолго оставлены, Дарина, вспомнив рассказы Гефестиона о чудесной краске — хне, решилась испытать диковинку. Привезённый с Востока порошок бережно хранился ею, словно драгоценность. Но для столь необычного дела царица не позвала служанок — в покои вошёл Фёдор Басманов, неизменный спутник и защитник, ворчливый до жути, но верный. — Ну и выдумки у тебя, государыня, — пробурчал он, глядя на миску с густой кашицей багряного цвета. — В Европе тебя уж и так ведьмой кличут, а ты ещё и волосы в рыжину малевать вздумала. Сгинешь совсем в их глазах. Дарина только рассмеялась, блеснув зелёными глазами. — Значит, буду ведьма. Пусть боятся! Фёдор ворчал и дальше, но руки у него работали аккуратно: он густо размазывал тёплую хну по локонам Дарины. Та сидела смирно, сдерживая смех, ибо вид у Басманова становился всё забавнее: кудри лезли в лицо Федора, и он их все время откидывал назад, задевая лицо, пальцы и щеки покрылись рыжеватыми пятнами, словно он сам нырнул в краску. — Ох, царица, — махнул он рукой, — теперь точно скажут: опричнина твоя вся в крови по уши. Глянь на меня! — И показал ладони, покрасневшие в кирпичный цвет. Дарина не удержалась, звонко рассмеялась и вытерла его щёку полотенцем, но лишь размазала пятно шире. Пока царица выжидала время, за которое хна должна была подействовать, она задумчиво смотрела на Федора. С детства она не особо понимала какие волосы достались ей.