Часть 12

Глава. Морозное утро было белым и тихим. Снег жалобно хрустел под ногами, пар от дыхания клубился в воздухе. Кремлёвский двор был укутан пушистым снегом, кони стояли, их гривы блестели инеем. Рынды и слуги спешили, укутывая поклажу в тёплые пологи, проверяя упряжь. Дарина стояла на крыльце терема, кутаясь в соболиную шубу. Щёки у неё были красными от мороза, на ресницах таяли снежинки. Зима на Руси не щадила никого, и утро будто само молчало вместе с нею. Гефестион вышел. На нём был тяжёлый, тёплый кафтан с меховой оторочкой, плечи расправлены, взгляд спокоен — так, как подобает воину, идущему в путь. — Ты всё-таки решил ехать, — сказала Дарина, не повышая голоса, но в её словах был ледяной звон. — Да, — ответил он просто. — Александр молчит слишком долго. Если беда, я должен быть рядом с ним и с моими людьми. Дарина медленно кивнула. Мороз защипал глаза, и ей показалось, что то ли снег, то ли слеза упала на её варежку. — Понимаю. — Она шагнула вперёд, поправляя теплый шарф на голове. — Но сердце моё не согласно. Он остановился перед нею, почти вровень, и на миг между ними не осталось ничего, кроме белого пара, что шёл изо рта. — Ты стала для меня больше, чем союзница, — тихо сказал Гефестион. — Но если я останусь, я буду винить себя. Я должен увидеть его, убедиться, что он жив. Пока ты во мне не разочаровалась. Дарина подняла глаза — в них была детская обида и принятие. — Если ты этого желаешь, я не в силах тебя держать, — её голос дрогнул. — Но.. мы же еще встретимся? Гефестион кивнул, и на его лице появилась мягкая улыбка. — Обещаю. Он протянул руку, и Дарина, поколебавшись, вложила в неё свою, узкую и тёплую. Гефестион поднёс её к губам и поцеловал. — Почему я должна в тебе разочароваться? — Спросила царица, поглаживая его щеку, смущаясь заглянуть в его голубые глаза. — Когда нибудь я тебе в этом признаюсь… — ответил Гефестион, что очень не понравилось Дарине. Это было видно по ее взгляду и нахмуренным бровям. Пресекая любые последующие возгласы, он наклонился чтобы поцеловать ее в щеку. — Береги себя, совушка моя, — сказал он тихо, касаясь губами ее уха. — И ты, — ответила она, замерев как льдинка. Она прикусила губу, опустив голову, отчего то сердце ее защемило а промерзлую душу согрело такое незнакомое и пугающее чувство влюбленности. — И не смей умереть, слышишь? Он коротко рассмеялся, тёплым грудным смехом, и этот звук на миг развеял её тревогу. Он отпустил ее и отошел, сел на коня. Рынды распахнули ворота, и процессия тронулась, оставляя за собой следы на белом снегу. Дарина стояла, пока последние звуки колокольчиков не растворились в морозном воздухе. Фёдор вышел из терема, в полушубке, с шапкой в руке. — Ну что, — тихо сказал он, — уехал твой грек. Дарина киивнула, ничего не ответив. — Он вернётся, — продолжил Фёдор, осторожно. — Вряд - ли… Не тешь меня ложными надеждами. Басманов отряхнул подол опричной рясы от слякоти. Неуютно ему было когда его подруга в таком подавленном настроении. Он мягко ее увел в царский терем, собираясь накормить и отвлечь от тяжких дум. Глава. Прошло три года. Зима в этот раз пришла рано — суровая, ветреная, без солнца. На улицах Москвы стоял сухой мороз, и даже собаки не лаяли под стенами Кремля. С тех пор, как чума охватила южные и западные земли, границы Руси были наглухо закрыты. Ни один посол не пересёк их за этот год. Ни писем, ни вестей из Греции. Ни от Гефестиона, ни от Александра. Сначала она пыталась писать — каждый месяц, аккуратным почерком, выверяя каждое слово, будто от этого зависело, дойдёт ли письмо. Потом перестала. Листы так и лежали в сундуке, запечатанные сургучом с её личной печатью. Поняла что смысла нет, они все равно не дойдут до получателя. Она изменилась. Не вдруг — медленно, как вода, которая точит камень. Сон стал редкостью, еда — обязанностью. На рассвете она обходила мастерские, днем сидела в собственном кабинете с кипой государственных бумаг, к вечеру заседала с думой. Бояре шептались, что молодая царица стала похожа на своего отца — неулыбчивая, резкая, чуждая человеческих слабостей. Иногда, сидя одна в кабинете, она смотрела на свечу и думала: сколько огня нужно, чтобы не угаснуть? Фёдор замечал её усталость, но не смел перечить. Он видел, как она, вернувшись с утреннего совета, долго стоит у окна и смотрит в белую пустоту за стенами. Казалось, она слушает не вьюгу, а собственные мысли. И он знал каким пагубным, порой, бывает внутренний голос. Однажды ночью, когда город уснул, Дарина поднялась на башню. Снег падал тихо, как пепел. Она посмотрела на звёзды, представляя что сейчас, на эти же звёзды, с другого конца мира смотрит он. Она не знала светло ли у него сейчас, или такая же глубокая темень как у нее. Не знала точно жив ли он, но очень надеялась что эти звёзды каждый день видят взор его голубых глаз, в которых отражаются мысли о ней. Она вернулась в покои, закрыла ставни и зажгла лампу. На столе лежала карта Европы — с потемневшими от пальцев краями, с отметками карандашом там, где когда-то была Македония. Теперь эти земли были изолированы, отрезаны от мира. И всё же… каждую зиму, когда снег ложился на кремлёвские купола, Дарина невольно вспоминала его: мягкий голос, уверенный взгляд, руки, в которых было спокойствие. Но годы шли. И на смену воспоминаниям приходила холодная решимость. Три зимы прошли, как один длинный день без солнца. Но теперь морозы отступали. Снег на улицах Москвы уже не лежал неделями — таял, уступая место грязи, крикам торговцев и запаху свежего хлеба. Чума ушла. Сначала с юга, потом с запада, пришли вести, что заболевших стало меньше, смертей уже нет. Будто сама смерть устала ходить по земле. В кремлёвских хоромах снова открылись приёмные залы, а караулы у ворот впервые за годы впустили чужеземных гостей. Дарина медленно возвращала жизнь в своё царство. Три года были трудными, показав как важно в этом мире быть сплоченными. И что один в поле не воин. Первые месяцы были как лихорадка — послы из Литвы, из Польши, из северных княжеств. Торговые караваны, письма, подарки, новые соглашения. Она снова училась улыбаться — чтобы не спугнуть заморских гостей. Фёдор часто замечал, как во время приёмов, среди пёстрых шелков и чужих акцентов, её взгляд вдруг становится пустым. Она словно уходила куда-то в себя, туда, где три года назад оборвалась нить. И всё же жизнь продолжалась. Она снова ввела в моду торжественные выезды, распорядилась восстановить разрушенные слободы, открыла новые мастерские. Продолжили строится города и дороги, царство не стояло на месте. Бояре говорили, что Русь воспряла — и в этом была только её заслуга. Но по ночам Дарина долго не спала. На письменном столе лежала стопка пожелтевших писем, так и не отправленных. Иногда она брала верхнее, проводила пальцем по сургучу и тихо улыбалась — устало, почти без веры. И вот однажды утром, когда она разбирала очередную пачку дипломатической переписки, в её руки попал конверт с греческой печатью. Дарина замерла. Сердце ударило грудную клетку неожиданно сильно. Печать — синяя, знакомый герб, почерк — крупный, прямой, с завитушками. Она знала этот почерк. Рука дрогнула. Бумага шуршала так громко, будто весь Кремль притих, слушая. «Царица Дарина, если это письмо достигнет твоих рук — знай, что я жив. Эпидемия у нас пошла на убыль. Александр в добром здравии, но изнурён войной — не с врагом, а с временем. Мы много потеряли, но империя стоит. Я часто думаю о твоём царстве, о твоём сердце, которое я помню сильным и мягким. Здесь, среди мрамора и солнца, мне холодно. — Гефестион.» Дарина долго сидела с письмом в руках. Пламя свечи колебалось, отражаясь в её глазах. В груди что-то шевельнулось — то ли боль, то ли память. Фёдор вошёл громко заявив о себе, как всегда. — Что-то случилось, государыня? Дарина подняла взгляд, и впервые за долгое время он увидел на её лице не холод и не усталость, а живое — тёплое, почти юное выражение. — Письмо, — прошептала она. — От него. Фёдор ничего не сказал. Только кивнул, отступил и оставил её одну. Дарина перечитала письмо ещё раз, потом спрятала его под стопку бумаг. Ей хотелось ответить сразу, но она не знала — что сказать. Три года — целая жизнь. Что можно уместить в одном письме? Она поднялась, подошла к окну. За стеклом кричали птицы, звенела капель. Весна. Дарина коснулась груди, будто хотела убедиться, что сердце ещё там. И тихо сказала — сама себе, но как будто ему: — Ты помнишь Русь. А я… я не забыла Грецию. Она долго не решалась писать. Перо лежало на столе, чернила густели, свеча трещала и коптила, а слова всё не приходили. Дарина смотрела на чистый лист и боялась, что любое слово разрушит хрупкое чувство, проснувшееся в ней после письма Гефестиона. Но однажды ночью, когда весь Кремль спал, она села за стол, достала плотную бумагу и начала писать. «Гефестион, Я не знаю, зачем пишу тебе. Может быть, чтобы убедиться, что всё это было не сном. Три года назад ты уехал, а мне казалось — я просто закрыла глаза, и всё вокруг потемнело. Мой народ выжил, но я чувствую, что от меня самой осталась только тень. Люди видят во мне силу, но не знают, что каждая ночь для меня — бой с самой собой. Ты спрашиваешь, помню ли я? Да, помню. Все. Твои глаза в последний день, твои слова у ворот, тот холодный ветер, что ударил в лицо, когда ты уехал. Я не знаю, что будет дальше. Но если ты жив — значит, есть смысл ждать. — Дарина.» Она перечитала письмо и, не раздумывая, запечатала его сургучом. На печати — двуглавый орёл, символ её власти, но в ту ночь он казался ей скорее знаком верности. С того дня что-то изменилось. Она начала просыпаться раньше, смотреть в зеркало и не узнавать в отражении усталую женщину — вместо неё появлялась девушка с мягким румянцем, живыми глазами и улыбкой, которую давно никто не видел. По дворцу поползли слухи. «Государыня будто светится», — говорили слуги. «Наверное, хорошие вести пришли из-за моря», — шептались бояре. Даже Фёдор, привыкший видеть Дарину угрюмой, не мог не заметить перемены. Он вошёл в её покои утром, когда она, смеясь, листала донесения, поправляя волосы, небрежно выбившиеся из косы. — Что это за чудо? — протянул он. — Или ты тайно замуж вышла, государыня, а я не в курсе? Дарина, не удержавшись, подошла и... обняла его. Фёдор остолбенел. — Федя, — сказала она, тихо, почти шепотом, — спасибо тебе. За всё. Он моргнул, отступил, поправил кафтан и, скрывая неловкость, усмехнулся: — Да уж. Либо на тебя снизошло небесное просветление, либо чума и вправду унесла все твои заботы. Дарина рассмеялась — звонко, по-девчоночьи, как когда-то давно. — Нет, — ответила она, — просто я вспомнила, что живу. Фёдор, уже выходя из комнаты, бросил через плечо: — Тогда, ради всех святых, не забывай об этом снова. А то я, пожалуй, привыкну к такой Дарине. Он ушёл, а она ещё долго стояла у окна, глядя на солнце. Где-то далеко, за морями, в тёплых землях Македонии, жил человек, которому она наконец-то позволила снова согреть её сердце. В тот день Дума собралась по велению самой царицы — обсудить дела хозяйственные и новые распоряжения по строительству дорог после зимы. Но разговор неожиданно свернул в сторону, которой Дарина никак не ожидала. В тронном зале стояла тишина. Огромные канделябры горели мягким светом, и дым свечей струился вверх, точно молчаливый шёпот. Дарина восседала на высоком кресле, держа руку на подлокотнике, а возле неё — Фёдор, чуть позади, с ленивой полуулыбкой, как всегда наблюдавший за всем, не вмешиваясь. Слово взял старейший боярин, с густой седой бородой и тихим голосом: — Государыня, — начал он, — в народе всяко говорят, будто бы тебе пора бы и о династии помыслить. Руси нужен наследник, чтоб не дай Бог смуты не было. Дарина медленно подняла взгляд от пергамента. — Наследник, — повторила она сухо. — А разве мало у Руси забот, кроме моей замужней участи? — Государыня, — вставил другой, помоложе, — о заботах твоих никто не спорит. Но ведь всякое государство держится не только на силе и мудрости, но и на продолжении рода. Без того бояре меж собой перегрызутся, как волки за добычу. Дарина чуть приподняла подбородок, холодно глядя поверх зала. — Значит, коли я не замужем, то бояре мои звери? Что ж, коли так — я найду, чем их приручить. По залу пробежал нервный смешок. Фёдор, стоявший чуть в стороне, закрыл рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. Она видела это и бросила на него укоризненный взгляд. — А ты чего ухмыляешься? — спросила она. Фёдор пожал плечами: — Просто думаю, каково будет бедолаге, что осмелится на тебе жениться. — Никто и не осмелится, — ответила она. — А если осмелится — сам пожалеет. Некоторые бояре зашептались, один рискнул заметить: — Государыня, не гоже тебе так о себе говорить. Муж рядом — то и опора, и совет, и друг. Дарина ответила спокойно, но в голосе её звенело железо: — Я не ищу опоры. Русь — моя опора. А советов, как видите, и без мужа хватает. Фёдор не выдержал и хмыкнул. — Вот и говорю, — тихо бросил он, — бедолаге придётся туго. Дарина скосила на него взгляд, но глаза у неё смягчились. — Федя, если ты сейчас же не умолкнешь, я прикажу тебе жениться первым. Он картинно поклонился: — Государыня, лучше чума снова вернётся, чем это. Бояре, не удержавшись, засмеялись. А Дарина, чуть улыбнувшись, постучала пером по столу: — Ладно уж, довольно. Коли кто ещё заговорит о моём замужестве, прикажу лишить его недельной жалованья. Лучше скажите, сколько зерна осталось в житницах. Совет продолжился, но в воздухе всё ещё витало лёгкое, почти домашнее напряжение — и Фёдор, глядя на неё, подумал, что какой бы холодной она ни казалась, внутри всё равно горит тот самый живой огонь, что он знал с юности. Совет, казалось, подходил к концу. Бояре уже пересчитывали свитки, кто-то потягивался, кто-то переговаривался о делах хозяйственных. Но вдруг тот же седой боярин, что первым поднял тему, вновь встал, опершись на резной посох. — Государыня, — сказал он, — позволь слово старому человеку. Не ради спора говорю, а ради блага Руси. Коли не сегодня, то завтра вопрос с браком подымется вновь. Мы, твои слуги верные, думаем, что надо тебе жениха достойного присмотреть. Не ради прихоти — ради государства. Вы уже женщина не… Боярин не дрговрил, прикусив язык от недовольного взгляда царицы. Дарина тяжело вздохнула, сцепив руки. — Опять вы туда же, — сказала она тихо. — Говорите уж, кто на примете. Боярин расправил плечи, и один за другим стали подниматься голоса. — Есть князь Голи́цын, молодой, умный, с большим родом. — А у Шуйских тоже сын, двадцати лет, благонравный, к наукам охоч. — Иль Романовы предложат кого из своих, кровь у них знатная. Дарина слушала с тем самым безмятежным выражением, от которого у Фёдора всегда чесались кулаки — настолько она казалась непоколебимой. Наконец, когда шум стих, она медленно поднялась. — Хороши, — сказала она, — все ваши князья, да вот беда: слишком близко к трону стоят. Один станет мужем — завтра пожелает быть царём. Другой через родню свою начнёт влиять, третий соберёт бояр против меня. Нет, не будет того. К престолу русскому я никого не подпущу. Бояре переминались, переглядывались, не зная, что сказать. Дарина сделала шаг вперёд, и в свете огней её глаза сверкнули. — Если уж судьба решит, что мне быть женой, — тогда выйду только за иностранца. Да и то — чтоб король был, равный мне по власти, не проситель. Пусть знает: моё царство — не приданое. Фёдор едва заметно приподнял бровь, потом усмехнулся. — Государыня, — протянул он, — ну вот теперь я точно уверен: жениха тебе не сыщем. Где ж такого взять, чтоб смел тебя не бояться? Дарина бросила на него взгляд поверх плеча. — А ты, Басманов, лучше подумай, сколько казны ушло на постройку новых школ, прежде чем шутить. — Так я от тревоги шучу, — оправдался он с улыбкой. — Уж больно страшно за будущего супруга, коли он появится. — Не появится, — спокойно ответила она и опустилась обратно на трон. — Мне не до свадеб. Много дел. Русь без жениха обойдётся. Бояре вновь зашептались: кто-то недовольно покачал головой, кто-то наоборот — облегчённо выдохнул. Фёдор же, глядя на Дарину, вдруг заметил, как в её взгляде мелькнула едва уловимая тень — то ли усталости, то ли тоски. И он подумал, что, быть может, за этой холодной решимостью всё-таки скрывается женщина, которой просто некогда быть счастливой. В палате вновь поднялся ропот — негромкий, но настойчивый. — Государыня, — осмелился подать голос князь Шуйский, сухопарый и занудный, как осенний холод, — а коли не выйдешь ты замуж, кто ж продолжит твой род? Царство без наследника — это беда. Народ тревожится. Дарина молчала. Пальцы постукивали по подлокотнику трона, взгляд устремлён куда-то поверх голов бояр. — Народ, говоришь? — медленно произнесла она. — Вам же лучше, если я после себя ребятишек не оставлю. Власти куры не клюют. Шуйский смутился, закашлялся в рукав. — Мы лишь о державе печёмся, — подал голос Басманов, с привычной насмешкой в уголках губ. — Да и что ж плохого, если рядом с тобой будет муж сильный, государственный ум? Может, и спать станет спокойнее, и наследники родятся. Дарина прищурилась, с лёгкой, но опасной улыбкой: — Вот уж не знала, что ты, Басманов, так радеешь о моём сне. Если у тебя родятся дети — я, пожалуй, признаю их своими наследниками. По залу пронёсся сдавленный смешок, кто-то не удержался и хмыкнул. Басманов, не растерявшись, прижал ладонь к сердцу: — Великая честь, государыня. Но, боюсь, у меня жена с твоим решением не согласится. — Ну, тогда пусть молчит, — отрезала Дарина. — Женщины, знаешь ли, не всегда понимают, что государство требует жертв. Тишина. Потом тихое, почти незаметное «хе» — от Фёдора. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, наблюдая за сестрой с тем самым выражением, которое всегда раздражало Дарину: смесью насмешки и скрытого восхищения. — Не иначе, сестрица, — протянул он лениво, — скоро сама себя замуж выдашь. Чтобы никто не смел. Дарина метнула в него взгляд — холодный, но с едва заметным блеском в глазах, почти игривым. — Хорошая мысль, брат, — произнесла она с ледяным спокойствием. — За царство-то я уже давно замужем. А муж, как ты видишь, ревнивый — никого к себе не подпускает. В зале снова послышался приглушённый смех. Даже старый Шуйский, кажется, не сдержал усмешку. Фёдор только покачал головой, довольный собой. — Вот и живи, Дарина Ивановна, в счастливом браке со своей державой, — сказал он, поднимаясь. — Только не жалуйся потом, что он — холодный муж. Дарина опустила взгляд, на мгновение задумавшись. — Холодная, — тихо повторила она. — Зато верная. Москва уже не гудела весёлыми торгами — она гудела тревожными слухами, что с юга вновь поднимается тень Османской империи. Дарина сидела в своём кабинете у длинного стола, уставленного картами и свитками. На пергаментах - чёрные линии рек, тонкие границы, а поверх - её собственные пометки. Красным обозначены новые сторожевые укрепления, чёрным - линии морских патрулей. — Их раздражает наше присутствие в Чёрном море, — тихо произнёс Фёдор, стоявший у окна. — И не без причины. Мы преградили им пути. Дарина кивнула, не поднимая глаз. — Не только к берегам, Федор. После Казани и Астрахани мы закрыли им сухопутный путь к местам, что они считают священными. Теперь каждый караван должен либо идти через нас, либо вовсе не идти. — И три года границы на замке, — добавил Басманов — Их караваны гниют в степях, паломники гибнут в дороге. Они этого не простят. Дарина медленно выпрямилась. Три года назад, во времена страшной чумы, она сама приказала перекрыть все границы — и сухопутные, и морские. Тогда этот шаг спас Русь от гибели. Но теперь тот же приказ стал причиной ненависти целой империи.