Глава 9

Последний кошмар заставил Гарри насторожиться ещё сильнее, чем обычно. Если Волдеморт по-прежнему оставался бесплотным духом, как ему удалось пытать Хвоста? Нет, что-то изменилось, и даже загадочные ответы Дамблдора, казалось, предостерегали, что нужно быть осторожным. Директор был немногословен, когда Гарри спросил его о сне, лишь подтвердив, что да, Волдеморт набирает силу, но не сказав ничего более существенного. Что же мне делать? — хотел спросить юноша, но сдержался, зная, что не получит в ответ ничего, кроме печальной, сочувствующей улыбки. Гермиона, вопреки своей обычной манере, молчала после рассказа Гарри о разговоре с Дамблдором. — Мне это не нравится. Совсем не нравится. С явной угрозой мы можем справиться… но Волдеморт, скрывающийся в тени и крепнущий в твоих кошмарах? Я не знаю, как защитить тебя от этого. Гарри рассмеялся, на мгновение освободившись от смятения. — Хотя я ценю твою заботу, тебе не нужно меня защищать. Ты не обязана всегда быть моим рыцарем в сияющих доспехах, Гермиона. — Почему бы и нет? — Гермиона упёрла руки в бока. — Ты защищаешь меня, а я буду защищать тебя… по-моему, это честная сделка. — Хорошо, — Гарри поднял руки в знак притворной капитуляции. — Но о Волдеморте мы можем подумать позже. Третье испытание уже завтра. Судя по тому, как девушка заставила его пересмотреть все тринадцать списков и два часа подряд сражаться с ней на дуэли, прежде чем наконец отпустила его спать, Гарри сомневался, что её опасения развеялись.

***

На следующий день за завтраком Макгонагалл сообщила ему, что семьи чемпионов собираются в кабинете в конце коридора. — Что-то не так? — спросила Гермиона. — А что, если это Дурсли? — Желудок Гарри неприятно скрутило при мысли о встрече с ними. — У меня ведь нет другой семьи, кроме Сириуса. Выражение лица Гермионы посуровело. — Что ж, если это твои тётя с дядей, у меня найдётся для них пара ласковых. — Эй! У тебя экзамен по истории магии через десять минут! — крикнул Гарри вслед Гермионе, которая уже встала и широкими шагами направлялась к упомянутому кабинету. К счастью, Дурслей в комнате не оказалось; вместо них Гарри с тёплыми улыбками встретили миссис Уизли и Билл. Ответная улыбка юноши померкла, когда он заметил острый взгляд, который миссис Уизли бросила в сторону Гермионы, сухо поздоровавшись с ней. Гарри вспомнил Пасху и то, как помрачнело лицо Гермионы при виде крошечного яйца — размером с куриное, — полученного от миссис Уизли, по сравнению с гигантским — размером с драконье — яйцом самого Гарри. К тому времени юноша уже испытывал глубокое презрение ко всем, кто посылал те жестокие письма из-за дурацкой статьи в бульварной газетенке. Эта жестокость была иной — той, с которой сам Гарри часто сталкивался в детстве, когда его унижали, — и было больно видеть, что она направлена на его лучшую подругу, особенно со стороны человека, которого он всегда уважал. — Миссис Уизли, вы ведь не поверили в ту чушь, которую написала Скитер обо мне и Гермионе? Гермиона всегда была моей лучшей подругой. — Ох… то есть… — пробормотала женщина, слегка покраснев. — Нет, конечно нет! — Я рад, — Гарри взял Гермиону за руку и легонько сжал. — И без того ужасно, что незнакомцы слали письма с ненавистью и проклятиями пятнадцатилетней девочке из-за лжи в бульварной газетёнке, но вы-то слишком хорошо знаете Гермиону и её характер, учитывая, сколько она сделала для меня и Рона, чтобы поверить в подобный вздор. — Да, да, конечно, дорогой. Никогда в этом не сомневалась, — она натянуто улыбнулась Гермионе. Билл попытался разрядить напряжение. — Кстати о нём, а где Рон? — Наверное, пошёл на урок к Биннсу, — пожал плечами Гарри, не зная, стоит ли рассказывать Уизли о зыбком состоянии его дружбы с Роном. Хотя они не разговаривали уже несколько месяцев, это было связано скорее с тем, что Гарри, занятый учёбой и подготовкой, просто забыл об их ссоре, а не с какой-то мелочной обидой после Святочного бала. Рон так и не подошёл к нему и не извинился после их размолвки, а Гарри не видел смысла прилагать усилия, чтобы что-то исправить. Тем не менее, все эти годы Уизли были к нему исключительно добры, и они проделали весь этот путь, чтобы поддержать его. Юноша не собирался швырять им это в лицо. Гермиона хлопнула себя по лбу и застонала: — О, нет! Экзамен! Гарри с трудом сдержал смешок, когда Гермиона, пробормотав извинения, молнией выскочила из комнаты. — Спасибо, что пришли, вы оба. Я очень это ценю, — сказал он, повернувшись к Уизли, чтобы немного поболтать, прежде чем тоже решил уйти. К вечеру, когда Гарри оказался перед огромным, раскинувшимся на квиддичном поле лабиринтом, неприятное чувство в животе вернулось с новой силой. Где-то на трибунах, он знал, за ним наблюдала Гермиона, волнуясь, вероятно, даже больше, чем он сам. Я готов к этому. Я тренировался. Я подготовился. Бэгмен выкрикнул его имя, призывая войти: — Три… два… один… Гарри подумал о таинственном человеке, бросившем его имя в Кубок, о Дамблдоре и Сириусе, велевших быть осторожным, о человеческом манекене, разрезанном на куски и рухнувшем на пол, и о шёпоте Гермионы: «Ты должен выжить, Гарри. Во что бы то ни стало». Он сделал глубокий вдох и шагнул в лабиринт. Мерлин, помоги тому, кто встанет у меня на пути.

***

Слишком просто. Пока Гарри шёл по лабиринту, с относительной лёгкостью побеждая боггартов, соплохвостов и других волшебных существ, он не переставал сомневаться в сложности задания. Никогда ещё у него ничего не получалось так гладко. Каждое его действие было отработано до автоматизма, и он преодолевал препятствия быстрее, чем ожидал. Лишь добравшись до Кубка Трёх Волшебников и наконец получив возможность перевести дух, Гарри понял, что было ещё кое-что странное. По пути к кубку он никого не встретил. Только не говорите, что я так усердно тренировался для этого задания, что пронёсся через все препятствия быстрее кого-либо ещё? Может, остальные столкнулись с более сильным противником или просто действовали осторожно, в отличие от него самого, заряженного адреналином. Если подумать, в этом не было ничего такого уж странного: в конце концов, во втором испытании он тоже пришёл первым. Но что-то другое не давало ему покоя, неприятное ощущение, что что-то не так, которое никак не проходило, но он так устал. Чертовски устал. Весь этот год он так усердно трудился, почти без отдыха, и мчался к этому кубку, вкладывая все силы, и вот он был прямо здесь. Просто ждал его. Он почти закончил. Конец был уже виден, наконец-то. Гарри отбросил беспокойство и протянул руку, чтобы схватить кубок. Это было его первой ошибкой. Второй ошибкой стала та секунда, которую он потратил на то, чтобы прийти в себя, когда очутился на кладбище; головокружение от кубка — «Портал!» — кричал его разум, пока голова шла кругом — наложилось на усталость от стремительного преодоления препятствий, и он, споткнувшись, рухнул на надгробие, когда ноги подкосились. К тому времени, как он поднялся с земли, к нему уже приблизилась невысокая фигура в капюшоне. Все инстинкты, выработанные за прошедший год тренировок, все сказанные шёпотом предупреждения и жуткое предчувствие заставили его принять боевую стойку и приготовить палочку. Именно мимолётный взгляд на свёрток в руках фигуры, единственная секунда колебания из-за возможности причинить вред ребёнку, заставили заклинание замереть на его губах. Это было его третьей ошибкой. Внезапно шрам взорвался болью — такой невообразимой болью, какой он никогда не испытывал в жизни. Кошмары и близко не стояли с этой агонией, и всё, что он мог, — это не выронить палочку и не упасть на землю с криком. Гарри почувствовал, как мужчина протянул руку и схватил его за плечо, и хотя обжигающая боль и тьма грозили поглотить его, он сопротивлялся хватке и пытался направить палочку на противника. Было слишком поздно. Он услышал «Остолбеней!», а когда очнулся, то был привязан от шеи до пят к мраморному надгробию. Гарри моргнул, надеясь избавиться от ужасной головной боли, мешавшей ясно видеть, но когда повернул голову и его взгляд остановился на словах «ТОМ РИДДЛ», высеченных на камне, он почти пожалел, что вообще очнулся. Конечно, истерически подумал Гарри, когда мужчина опустил капюшон, и под ним оказался Хвост. Конечно, подумал он, когда ребёнок оказался не кем иным, как псевдоживым гомункулом Волдеморта. Конечно, подумал он, когда его кровь использовали, чтобы поднять из котла человека, который смотрел на Гарри алыми глазами, светящимися одновременно ненавистью и триумфом. Конечно, всё закончилось именно так. Гарри не знал, смеяться ему или плакать. Он так усердно тренировался весь этот год, так отчаянно хотел выжить, так стремился выбраться из Турнира целым и невредимым, но прямое столкновение с Волдемортом никогда не входило в его планы. Какой смысл был во всём, над чем он работал? Какой смысл был в годе подготовки против человека, известного как Тёмный Лорд? Теперь он был бессилен, лежал, как безвольная тряпичная кукла, туго связанный, без малейшей возможности сбежать, истекающий кровью и измотанный, с разрывающейся от агонии головой и… без палочки. Вынужденный молчать и в бреду гадать, неужели он проведёт свои последние мгновения на земле, слушая, как Волдеморт поэтично распространяется о своей истории: об отце-магле, которого он убил, о матери-ведьме, которую он презирал, и о детстве в приюте. Возможно, даже Волдеморту наскучило отсутствие реакции со стороны Гарри, потому что вскоре он сказал: — Послушать меня, так я предаюсь семейным воспоминаниям… что-то я становлюсь весьма сентиментальным… Но смотри, Гарри! Моя истинная семья возвращается… Гарри никогда не ненавидел себя так сильно, как в тот момент, когда Волдеморт шептал своим Пожирателям смерти историю о жертве его матери и, насмешливо прикоснувшись пальцем к щеке Гарри, рассмеялся: — Теперь я могу его коснуться. Боль никуда не делась, она стала даже хуже, чем раньше, но ненависть помогала Гарри сохранять ясность ума. Ненависть к себе за то, что оказался в такой ситуации, за тот проклятый миг колебания, за благородство, которое помешало ему расправиться с Хвостом. Ненависть к Волдеморту за то, что он так небрежно излагал свой план, словно Гарри здесь и не было, словно он ничего не стоил, раз всё равно умрёт сегодня ночью. Ненависть к «верному Пожирателю смерти, находящемуся в Хогвартсе», который стоял за всем этим, которого никто — даже великий Альбус Дамблдор — не воспринял всерьёз, чтобы его раскрыть. Ненависть к Пожирателям смерти, которые молчали, пока говорил Волдеморт, но громогласно хохотали, когда Гарри пытали. Даже сквозь бред и агонию, терзавшую его тело, Гарри заставлял себя смотреть и слушать. Он запоминал каждую деталь грязной истории Волдеморта о его прошлом, о его страданиях и его планах. Он запоминал имена и лица каждого Пожирателя смерти, стоявшего там и бросавшего на него самодовольные взгляды. Гарри знал, что, скорее всего, умрёт сегодня ночью, но сохранял рассудок, думая: Если я выживу, я заставлю вас пожалеть. О планах, которые вы так небрежно раскрыли. О лицах под масками, которые я теперь знаю. О смехе. О боли. Обо всём. Гермиона, вероятно, гордилась бы им за то, что он строит планы и составляет списки даже на смертном одре. Гермиона, бесстрастно подумал он, наверное, будет единственной, кто станет по нему скучать, когда он умрёт. О, и Сириус. И бедный Добби. Что они будут делать без него? Когда Хвост наконец развязал его и вернул палочку, у Гарри закружилась голова, зрение затуманилось, и он рухнул на землю. Юноша зажмурился от боли, а когда снова открыл глаза, ему показалось, что из размытой тьмы к нему тянется Гермиона, отчаянно проталкиваясь сквозь толпу Пожирателей смерти в его поисках. Гарри слабо поднял в ответ руку, но видение Гермионы дрогнуло и исчезло, как мираж, которого никогда и не было. Но потом оно вернулось. Когда он стоял на дрожащих ногах лицом к лицу с Волдемортом, измученный пытками, ему показалось, что он слышит крик Гермионы в ушах: Проснись! Не сдавайся! Чему ты научился в этом году? Сделай чёртов первый ход! И он сделал. Он не стал ждать, пока Волдеморт будет швырять в него различные непростительные заклятия, прежде чем добить смертельным проклятием. Гарри выбрал одно из многих стандартных атакующих заклинаний из своего списка, почти не заботясь, будет ли это «Диффиндо» или что-то ещё. Само заклинание не имело значения. Нет, всё, что имело значение, — это то, что он первым поднял палочку и выстрелил заклинанием вовремя, чтобы увидеть, как улыбка Волдеморта гаснет, когда тот был вынужден ответить. Если Гарри суждено было умереть, он умрёт с достоинством. На своих условиях. А потом случилось чудо. Он помнил, как говорил Гермионе, что всегда выживает, потому что он везучий ублюдок, но это… это было нечто иное. Когда их обоих с Волдемортом подняло в воздух, когда зазвучала песнь феникса, и он заставил шарик света двинуться к палочке Волдеморта, когда перед ним предстали дымчатые, сероватые фигуры его матери и отца — вся его усталость исчезла. В нём разгорался огонь, с каждой секундой становясь всё сильнее. Ему даже не нужно было, чтобы отец сказал: «…ты должен добраться до Портала, он вернёт тебя в Хогвартс». С того момента, как его подняло в воздух, он уже осматривал окрестности, строя планы и намечая лучший маршрут обратно к Кубку Трёх Волшебников. Неважно, какие препятствия стояли на его пути. На этот раз — Гарри стиснул зубы, разрывая связь с палочкой Волдеморта и начиная бежать, — колебаний не будет. Хвост был ближе всех, ведь именно он отдал ему палочку и освободил. Предатель уставился на Гарри маленькими бусинками глаз и открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого оказался окружён огромным пузырём. Неспособный дышать. Обезвреженный. У Гарри не было времени на предателя; он уже проскользнул мимо него за одно из надгробий, нацелил палочку и крикнул «Редукто!» в сторону надгробий, откуда к нему приближались двое Пожирателей смерти. Мраморная плита взорвалась у них перед лицами, преградив им путь. Он продолжал двигаться, зигзагами перебегая от одного временного укрытия к другому, выпуская заклинание и возвращаясь на путь к Кубку. Один Пожиратель смерти подобрался слишком близко — Макнейр, он помнил острые, высокомерные глаза, смеявшиеся, когда Гарри пытали, — и юноша ответил, сделав резкое движение палочкой и пробормотав: «Дефодио». Следующее, что он услышал, был высокий, пронзительный крик, когда Пожиратель смерти упал на землю, обхватив голову руками. Эти высокомерные глаза лежали в грязи рядом с ним. Возможно, Гарри должен был быть более потрясён. Не то чтобы он регулярно выкалывал людям глаза: Гарри, каким он был до этой ночи, мог бы быть шокирован, испытать отвращение. Но Гарри до этой ночи не знал той ненависти, что пульсировала в нём сейчас, почти как ровное сердцебиение, поддерживая в нём жизнь. А так, Гарри просто с удовлетворением подумал: один готов, и двинулся дальше. На бегу он не мог не оглянуться на то место, откуда начал. Волдеморт всё ещё был занят призраками своих жертв. Хвост… Гарри содрогнулся, чуть не остановившись при виде этого зрелища. Когда Гарри применил изменённое заклинание Головного пузыря, он думал лишь о том, что объяснял Флитвику: обездвижить противника, заменить газ внутри, нейтрализовать его. Тот факт, что Хвост оказался заперт в, по сути, герметичной камере с ядовитым газом — Гарри, недолго думая, выбрал хлор, — был лишь примечанием на полях его сознания. В конце концов, он никогда не применял это заклинание на живом существе. Он никогда не представлял, как это будет выглядеть. Но он видел это сейчас. Стены воздушной камеры и расстояние между ними не позволяли Гарри ничего слышать. Да ему и не нужно было, когда лицо Хвоста было искажено и сморщено от боли, большей, чем даже когда ему отрубили руку. Он отчаянно бился о стенки камеры, слёзы и сопли текли по его лицу до такой степени, что он ими захлёбывался. По всей его коже, словно трещины на глиняной статуе, стали появляться ожоги. На Хвоста никто не обращал внимания. Пожиратели смерти либо были рядом с Волдемортом, пока тот сражался с призраками, либо выбрали другие пути, чтобы добраться до Гарри. Когда Гарри оторвал взгляд от Хвоста, он увидел одного из них, Люциуса Малфоя, который смотрел на него с насмешливой улыбкой. — Ну-ка, мальчик. Без резких движений. Тёмный Лорд, может, и велел доставить тебя живым, но ни слова не сказал против пары сломанных костей или недостающих конечностей, — произнёс мужчина шёлковым голосом, медленно приближаясь. Гарри захотелось рассмеяться. Его всё ещё недооценивали. Всё, что Пожиратели смерти видели сегодня, — это слабого, хнычущего мальчишку, которого пытали, как марионетку. Они двинулись вперёд до того, как хлор подействовал на Хвоста, а Люциус пошёл к Гарри другой дорогой и не увидел Макнейра с выколотыми глазами. — Опусти палочку, мальчик, — мягко произнёс Люциус, словно успокаивая ребёнка. Словно он действительно ожидал, что Гарри послушается. За спиной Малфоя страдания Хвоста всё продолжались. Теперь он кашлял, делая огромные судорожные вдохи. Кровеносные сосуды на его лице и коже заметно покраснели и лопались один за другим. Газ прожигал его слизистые оболочки, оставляя рубцы, а затем снова прожигал их в порочном круге. Он плавится, — с ужасом осознал Гарри, наблюдая за жутким зрелищем, но не в силах избавиться от леденящей мысли, пронзившей его в тот момент, когда Хвост испустил последний вздох. Достойный конец для предателя. Прошло всего несколько секунд. Гарри был так близко к Кубку, но его дальнейший путь был заблокирован Малфоем. — Опусти, — сказал Люциус, на этот раз более настойчиво. — Немедленно. И внезапно Гарри оказался уже не на кладбище. Он был снова в Выручай-комнате, Кубок Трёх Волшебников был той самой зачерченной линией, до которой ему нужно было добраться, а Люциус… он был всего лишь одним из тех человеческих манекенов. Его противником. Ни больше, ни меньше. С такими Гарри много практиковался. За долю секунды было произнесено заклинание, сделано рубящее движение, и… Величественное лицо Люциуса застыло в недоумении, когда его некогда роскошные локоны рассыпались по плечам. Его тело слегка пошатнулось, и этого незначительного движения хватило, чтобы разорванные ткани его шеи разошлись. Тело медленно выгнулось назад и с глухим влажным звуком упало на мшистую траву, прежде чем голова и шея приземлились рядом с гораздо более громким хлюпающим звуком. В смерти его фирменную ухмылку сменил открытый в ужасе рот, а насмешливые глаза были широко распахнуты от шока и отрицания. Голова откатилась на небольшое расстояние, прежде чем остановиться рядом с рукой, в которой была зажата палочка Люциуса. Рукой, которая теперь ничем не могла угрожать Гарри. Он оторвал взгляд от отрубленной головы и сделал последний рывок к Кубку Трёх Волшебников. Даже когда портал сработал, Гарри не мог не вспомнить, как кровь сочилась с бледнеющего лица патриарха Малфоев и багровые струйки стекали по его шее, и не мог не подумать, что в чистокровных волшебниках, в конце концов, нет ничего особенного. Они истекали кровью и умирали, как и все остальные.

***

~От автора~ Как я уже упоминала, эта история строилась как «моменты, которые всё изменили», вплетённые в уже известный нам канон, поэтому до этого момента повествование было быстрым. Теперь, когда все небольшие изменения сложились воедино и история начинает по-настоящему расходиться с каноном, темп немного замедлится. Третье испытание наконец-то завершено… Мне не терпится услышать ваши мысли по этому поводу.