Часть 17

Его воспоминания о последних днях в родном мире были рваными, выцветшими лоскутами. Снейп знал, что не выйдет живым из этой войны. Это было логичным следствием всех его ошибок. Его ненавидели многие. Еще больше мечтали убить. И он устал. Запах крови и пыли, шипение Нагайны, леденящий холод, поползший от шеи, и затем... ничего. Пустота. Не свет в конце тоннеля, не ликующие лица павших, не призраки прошлого. Абсолютное, всепоглощающее ничто. А потом — резкая, выворачивающая боль, будто его вырвали из небытия за крючок, вцепленный прямо в душу. Холодный, грязный асфальт под щекой. Влажный, промозглый воздух, пахнущий не волшебными зельями, а бензином и гниющими листьями. Тогда он ничего не понимал. Да и не хотел. Однако его спасли. Снейп сжал веки, пытаясь прогнать навязчивый образ. Не получалось. Он видел, как Анна, худая и тщедушная, с трудом тащила его по лестнице. Видел, как ее пальцы, дрожа, но с упрямой настойчивостью, перевязывали его рану. И тогда его измученный мозг отказывался анализировать, где он и с кем. Чудом было уже то, что разорванное горло оказалось невредимым. Однако одну рану заменила другая, которая зажила странным неровным шрамом. Этот мир был тюрьмой. Тюрьмой без решеток. Магия здесь была бледной, хилой тенью. Попытка призвать ее отзывалась в мозгу раскаленным ножом. Он, Мастер Зелий, здесь был слабее первокурсника. Однако он чувствовал, как магия понемногу возвращалась и накапливалась, но его знания оказались бесполезным хламом в реальности, управляемой почти примитивными, по его мнению, законами. И что же ему оставалось? Вернуться? Мысль о возвращении в свой мир была одновременно сладкой и отвратительной. Сладкой — потому что это был его мир. Мир, где он был кем-то. Где он был мертвым... Возвращение стало бы чудовищным фарсом. Его ждала бы роль вечного напоминания о прошлом. Или, что хуже, его ждал бы Азкабан. Ведь для большинства он так и остался Пожирателем Смерти, убийцей Дамблдора. Его истинная роль была известна лишь горстке людей, и он не испытывал ни малейшего желания доказывать ее всем остальным. Остаться здесь? В этом сером, унылом болоте, где вся его жизнь, все его прожитые годы стали сюжетом для развлечения? Где он был никем. Безродным призраком, целиком зависящим от девушки, которая, казалось, сама едва держалась на плаву. Его взгляд упал на дверь в комнату, за которой она сейчас спала. Анна Гётман. Она была для него самой большой загадкой здесь. Ее поведение не укладывалось ни в одну известную ему схему. Он не мог припомнить, чтобы наблюдал за кем-либо с такой пристальностью. Эта девушка относилась к нему с настороженностью, анализируя каждый его шаг и каждую реакцию. Пыталась не переходить лишний раз границ и делала все возможное, чтобы он почувствовал себя комфортно и в безопасности. Она относилась к нему так учтиво, будто это она была непрошеным гостем. Это вводило в ступор. И ее искренность в этой учтивости заставляла мужчину каждый раз тушеваться на резком слове. Он ловил себя на том, что его взгляд самопроизвольно находил ее в пространстве квартиры. Когда девушка работала, склонившись над монитором, он отмечал про себя мельчайшие детали: как она прикусывала нижнюю губу, сосредоточенно хмурилась, шепча что-то себе под нос, а в особо сложные моменты начинала постукивать ногтем указательного пальца по столу. На этом пальце уже проступил небольшой синяк под ногтем — свидетельство долгих часов напряженной работы. Эта маленькая, упрямая привычка почему-то раздражала его больше, чем должно было. Она была ниже его ростом, ее макушка едва доходила ему до груди. Когда они оказывались рядом в тесном пространстве прихожей или кухни, он невольно отмечал эту разницу, чувствуя себя громоздким и нелепым великаном в ее хрупком мире. Ее угловатая фигура, слишком худые запястья, вечно бледное, почти детское лицо — все это должно было вызывать разве что снисхождение. Снейп никогда не был в подобной ситуации и не знал, куда себя деть. Неловкость от нахождения в столь маленьком пространстве, от разделения элементарного быта, от его незнания многих вещей в этом мире выводила из себя. Но еще больше выводил из себя факт, что от него ничего не ждали взамен. Мужчина привык к миру, где за услугу ждали услугу не меньшую. Безвозмездная доброта — глупость жертвенных овец, что живут в своем мыльном пузыре, думая, что их добро обязательно вернется. Они и не думают, насколько люди порочны в своем желании воспользоваться их бескорыстной натурой. Но Анна не была дурой. Наивность тоже была ей не свойственна. Она была практичной до цинизма, одинокой и явно не видела мир в розовых тонах. И от этого не становилось легче понять причины ее действий. Эта девушка игнорировала его колкости, сохраняя ровное лицо и неловкую улыбку. Только по минутной растерянности и неприметным жестам было видно, что это ее задевало. При этом он сам слышал, что та может ответить с той же долей яда в словесной перепалке. Вот только при нем она лишь молча слушала, сбегая с тихими извинениями. Из-за этого становилось тошно от самого себя. Однажды, пытаясь отгородиться, он резко бросил ей очередную порцию яда, когда та осторожно спросила о его прошлом: «Избавьте меня от вашего любопытства, мисс Гётман. Приберегите эти светские беседы для своих друзей». Она посмотрела на него с искренним, неподдельным недоумением, и ее тихий вопрос прозвучал как отголосок из другого измерения: «А с чего вы решили, что у меня вообще есть друзья?» Этот простой ответ, произнесенный без тени самосожаления, заставил его замолчать. Он привык к одиночеству как к своей броне. Ее же одиночество было иным — тихим, принятым, словно она просто не знала, что может быть иначе. Он видел, как ее гложет изнутри тот же демон тоски и бесцельности, что и его собственный. Без друзей, без личной жизни, без радости. Только маленькая квартирка, которую она снимала, и работа с редкими вылазками в магазин. Он видел, как она забывает о банальных человеческих потребностях, как ночи напролет просиживает перед мерцающим экраном, выполняя работу, сути которой он не мог постичь. Она была слабой, почти уязвимой, но противоречиво сильной. Никогда не жаловалась на то, что устала, что тяжело. Ее упрямство граничило с безрассудством. Северус Снейп не знал, что заставляло его унижаться до извинений, волноваться о чужой реакции и самочувствии. Но вот он уже извиняется, вот он идет в эту дурацкую «аптеку» и тратит полдня на поиски нужных лекарств, испытывая на себе любопытные и осуждающие взгляды прохожих. Он провел рукой по лицу, чувствуя ледяную усталость в каждой клетке. Привязанность. Это было то, чего он всегда избегал. Любая привязанность была уязвимостью. Любовь к Лили привела его к Волдеморту. Верность Дамблдору привела его к гибели. А что теперь? Болезненная, нелепая связь с этой девчонкой из другого мира? Связь, основанная на ее жалости и его вынужденной зависимости? Он ненавидел эту зависимость. Ненавидел необходимость принимать ее пищу, ее лекарства, ее одежду. Каждый акт ее «заботы» был булавкой, вонзающейся в его гордость. И в то же время... в том, как она это делала, не было ни капли покровительства. Лишь упрямое, почти отчаянное желание помочь. Дурость. Он встал и бесшумно подошел к двери в комнату. Приоткрыв ее, он заглянул внутрь. Она спала на его кровати, укутавшись в одеяло по самые уши. Ее лицо, обычно бледное, теперь было разгоряченным, волосы — спутанными. Даже во сне ее пальцы судорожно сжимали край одеяла. В голове вдруг всплыл ее больной образ. Как она тянется к его прохладной руке в надежде продлить облегчающее прикосновение. Это вызывало физическое неудобство. Случайное соприкосновение пальцев, когда она передавала ему кружку. Ее легкое, неловкое прикосновение к его руке, когда она теряла равновесие. Каждое такое касание посылало по его коже короткую, неприятную дрожь, словно от слабого электрического разряда. Он всячески избегал их, отстраняясь, делая шаг назад, если она приближалась слишком близко. Эта непрошеная близость, эта необходимость делить ограниченное пространство с другим человеком — особенно с этим человеком — была для него постоянным испытанием, вызывая в голове бурю странных мыслей и эмоций. Снейп постоял так несколько мгновений, наблюдая за ее беспокойным сном. В груди что-то сжалось — странное, давно забытое чувство, которое он не мог и не хотел идентифицировать. Это была не жалость. Жалость была слабым, презираемым им чувством. Это было... что-то другое. Нечто, что в этом жалком, безмагическом мире, в этой убогой квартире, заставляло его... чувствовать. Не боль прошлого, не горечь предательства, не холод смерти. А что-то живое. Хрупкое, раздражающее, непонятное, но живое. Он тихо закрыл дверь и вернулся на кухню. Бежать было некуда. Возвращение в свой мир было иллюзией, не менее призрачной, чем сама магия здесь. Оставался только этот серый, неприветливый город. И эта странная, упрямая девушка, которая, сама того не зная, притягивала сильнее любого «Акцио». Возможно, это и была его самая большая ирония. Спастись от смерти, чтобы оказаться в заточении. Но не в заточении стен, а в заточении долга перед тем, кто не побоялся протянуть ему руку. И этот долг, как он с удивлением осознавал, был уже не в тягость. Он посмотрел на заварной чайник. Ей, наверное, будет нужен чай, когда она проснется. И эти таблетки, что нужно принять после еды. Мысль была простой, бытовой. И от того — самой невероятной во всей этой истории. Северус Снейп, Пожиратель Смерти, шпион, мастер зелий, планировал, как заварить чай для двадцатилетней маггловки, которая боялась, что он уйдет, ничего не сказав. Уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку. Горькой, безрадостной. Но усмешке.