Глава 2

“...Минуты три спустя он сосредоточено смотрел вдаль; там, высоко в воздухе, на фоне чёрных туч, шла женщина по канату, натянутому через пруд. Её освещали бенгальским огнём, над нею и как будто вслед летели ракеты, угасая в тучах и отражаясь в воде пруда. Это было почти красиво, но Есенин пробормотал:

— Все хотят, как страшнее. Впрочем, я люблю цирк. А — вы?

Он не вызывал впечатления человека забалованного, рисующегося, нет, казалось, что он попал в это сомнительно весёлое место по обязанности или из приличия, как неверующие посещают церковь. Пришёл и нетерпеливо ждёт, скоро ли кончится служба, ничем не задевающая его души, служба чужому Богу.”

[Отрывок из книги Николая Горького “Сергей Есенин”]

Пока я не ушёл слишком далеко, окончив тем самым свой нетерпеливый рассказ, добавлю несколько, как по мне, незначительных вещей, но для вас определённо значимых. Какие убеждения двигали мной в тот роковой вечер? В моей голове никогда не было мыслей об убийстве. Пока мы носились по деревне всей своей сворой и верили, что занимаемся важным делом, я не думал ни о чём кроме пропажи кур и причастному к этому человеке. Да и дома на размышления в подобных масштабах пригоден никогда не был, уж очень часто мысли сумбурно меняются местами, никогда долго не оставаясь запечатанными в обзоре моего внутреннего внимания. Однако я совершил то, о чём не думал. Не редко вспоминать всё до мелочей я обречён до последнего своего вздоха, и припоминая все события, которые вели или косвенно подстрекали к убийству, сделал вывод, что некое чувство “сюрреалистичной жизни” моего хорошего детского воображения вдобавок с ощущением “брошенности” просто сделали своё дело. Эта часть моей искренности мне кажется не интересной, потому что я не могу её раскрыть. Я и сам плохо понимаю себя на тогдашний момент; и начав писать про это, осознаю, что останется некая тёмная яма в исповеди, которую закрыть будет уже некому... В то сонное и холодное утро нами не было озвучено решение о планах будущего взаимодействия членов штаба, но несясь по главной дороге к сараю с похищенными курами, мы дышали общей идеей справедливости. Она так резонно связала нас своими узлами, что уничтожить их было невозможно, поэтому говорить что-либо о символической идее уже было излишне. Добавляя в свои записи напоминание о чудном слове “справедливость”, я дерзко ошибся. Закрыв лоб ладонью в соображении своей глупости, дёргая правой рукой с чернилами, но теперь уже ею пишу, понимая всю тучность трагедии прошлого не внимаю своей реакции. Конечно, сюжет далёких лет никак не относится к существу и аналогам слова справедливости. Дело в другом... Как бы мне ни хотелось, чтобы это было ложью, я вынужден признать обратное. Во всех этих смутных пазлах солнечных дней, игр сверчков, беготни босыми ногами, вкусной домашней еды, где не было места для тревог, переживаний и эмоциональной усталости, будучи ребёнком действительно ярко ощущал прелести детства, но теперь, кладя руку на сердце, готов утвердиться в том, что те светлые самоощущения опорочены внушением или чрезмерным рвением верить в это до последнего. И говоря о справедливости в контексте моих воспоминаний о дружбе в деревне, я мог говорить о ком угодно и о чьих угодно ощущениях, но только не о своих личных. Я ошибся. Удача играла нам на руку — хозяина небольшого серого домика внутри не оказалось. Шустрым запрокидыванием наших тел через забор, мы оказались по другую сторону. Я заметил, что Уолли испытывал трудности с этой частью нашего плана и подал ему руку, впоследствии взвалив часть его веса себе на плечи и перенося через остриё забора. — Всё хорошо? — осведомился я, поставив его на ноги, то и дело косясь на Бориса. Как бы тот ни начал свои братские проповедования. Уолли отсутствующе кивнул, глядя мне прямо в глаза, наконец дождавшись этого я встал ближе к другим. — Наверное, в доме никого, — сказал Альберт, явно не заканчивая свою фразу, судя по интонации, но Николас раздражённо гаркнул, прерывая. — Ну нет же! — ...Всё же давайте стараться создавать по минимум шума. — Что более важно — нельзя попасться на глаза другим соседям, — прошептал Борис, пока мы обходили дом по левой стороне. И это было самой сложной частью миссии — не засверкать перед глазами других соседей. Мы не учли временный фактор: как раз в это время суток люди занимаются своим огородом, если, конечно, отдыхают. А днём недели была суббота. Миссис Бейли уже полола свои грядки. Её мужа не виднелось, но это нам особой радости не придало, даже испугало, вдруг неожиданно явится, когда мы не будем к этому готовы. Между сероватым домом, у которого мы и находились, по левой стороне росло дерево, а у других соседей уже на свей территории стояла небольшая постройка, нас всех в любом случае пока увидеть было невозможно. Единственной ближней зоной скрытости был куст крыжовника и уже далее можно было скрыться в тени сарая, зайти туда будет легко и безопасно — он смотрит в противоположную сторону от лишних взглядов. — Итак, — развернулся ко всем Борис, — задача немного усложнилась. Давайте поступим следующим образом. Сейчас я выжду момент, когда можно будет добежать до куста, потом — до сарая. И буду подавать сигналы следующим. — А что насчёт Уолли? — спросил Альберт. — Бежать с ним рискованно, а если побежит сам, то точно попадётся. Борис раздражённо вдохнул, чуть ли не топав ногами от бессилия в выборе, потом взглянул на младшего брата с таким строгим и пренебрегающем лицом, что я непроизвольно схватил Уолли за руку. — Давайте я с ним побегу. — Нет. Этот вариант нам не подходит. — Можно просто оставить его здесь. Пусть стоит, — вбросил Николас в этот спор. Но молчавший всё время Уолли вдруг вырвался и начал плакать навзрыд, потому что мы не хотим брать его с собой. Борис моментально схватился за голову и растрепал всю свою нахваленную причёску, пока все остальные только и говорили слово “тише!” у него под ухом. — Хорошо! Пускай он идёт с тобой. Боже... Зачем мы только его с собой взяли, эту мелочь! Соседка полола лицом как раз на участок, в котором мы находились, но вдруг неожиданно встала с корточек, потёрла свой лоб более чистой стороной руки и куда-то отошла. Борис сразу же двинулся к кусту. Но миссис Бейли снова вильнула в нашу сторону, пока Борис ещё не до конца добрался до места. Мы все разом насторожились. Всё! Провал! По нашим взглядам и Борис заметно встрепенулся за крыжовником, но миссис Бейли подняв с грядок маленькие грабли, снова ушла в противоположном направлении, так и не заметив нас. Один рывок — Борис уже у сарая с курами. Николас и Альберт без проблем добежали до Бориса. Но когда настала наша с Уолли очередь, все сразу пожалели, что не пропустили нас вперёд, потому что соседка вновь вернулась, на этот раз для полива огорода. Казалось, что Уолли вообще не волнует наше положение, он будто совсем не вникал в ситуацию и даже не понимал, что мы находились тут незаконно. Да и обвинить в краже кур могли так же спокойно, мы хоть кур и не крали, но доказать всё равно ничего бы не смогли, факты на лицо. Пятеро мальчишек проникли на территорию чужого дома. Насколько я могу судить, нас бы вероятнее заклеймили малолетними хулиганами, чем независимыми сыщиками. Я слышал, как шумела вода, это был почти единственный источник жизни. Всё остальное исчезло в пространстве, скрылось. Только лёгкие шаги миссис Бейли ещё можно было назвать чем-то явившемся из ниоткуда и нёсшим в себе часть этого живого мира. Все так растерялись, что я уже мог подумать, как Борис вот-вот махнёт мне рукой в знак оставаться на месте, он бы наверняка так и поступил, если вместо меня был кто-то другой. Я смотрел на друга и знал, что без моей тени вокруг сего происходящего обойтись он не мог, словно его лишили бесконечного источника неконтролируемой пыли, которую присуще только ему бросать в глаза. Но вот ничего не подозревающий об этом Уолли был уже на грани срыва, поглядывая на него, я словно видел недалёкое будущее, в котором его плач и сопли заставят всех нас мысленно взмолиться Богу, чтоб тот прекратил. — Что ты делаешь? — кто-то громко закричал. Я на долю секунды подумал, что это говорят нам. Миссис Бейли перекрыла воду. — Боже, как ты меня напугал. — У нас так всё сгорит к вечеру. — Я подумала, что лучше будет полить сейчас, погода не кажется слишком солнечной. — Брось! Днём будет зной. Только ветер поднимется... Озеро сегодня будет бушевать. Миссис Бейли аккуратно сложила шланг и ушла к мужу. Они собирались попить чай. — Я иногда серьёзно задумываюсь не дурак ли ты, — фраза прозвучала без долек обиды или желчи, совсем никакого недовольства. Будто он просто был рад, что переполох окончен и мы можем продолжить своё дело. Проявилось солнце в просвете облаков, покрывая нас своим ярким светом. Альберт подставил ладонь к глазам и нахмурился, не перенимая от погодного явления радости, прошёл первый к сараю и скрылся за еле держащийся, прогнившей дверью вместе с Николасом. Уолли остался с нами. Это был первый раз, когда Борис не забрал на себя инициативу первенства. Не сказать, что это невозможно или удивительно, и что этот фрагмент необходимо дополнительно прописать. Просто он неожиданно позабыл обо всём на свете, смотря на подсвеченную солнцем почву. А потом заговорил со мной тихим голосом: — Почему озеро сегодня должно бушевать? Я не знал, что ответить. Спроси бы он меня прямо сейчас, то ответом послужил бы поднимающийся ветер, который начнёт нести озеро волнами вдоль течения о чём, скорее всего, и имел в виду мистер Бейли. Но тогда я просто озадаченно смотрел на него, пока Борис не направился, наконец, к сараю. Вонь стояла жуткая. Николас всё прикрывал нос тканью рубашки со словами — “меня сейчас вырвет” — но почему-то всё равно оставался в этом тесном пространстве со спёртым воздухом. Обычно куры шумят, когда к ним кто-то приходит или мне просто так думалось, однако они не очень удивились гостям. Под ногами была разбросана засохшая трава и отлетевшие с кормушек зёрна — всё это до удивления громко смыкалось у нас под сандалиями в противное звучание. Я блуждал по клеткам глазами. Все куры выглядели обленившимися и толстыми. Альберт присел на корточки и осмотрел замки, после же недолгих экспериментальных движений произнёс: — Ну, то, что это был человек подтверждает, первостепенно, отсутствие крови. Будь это хищник, она бы осталась. Хотя я бы... добавил ещё нереальные условия в плане вскрытия, взлома или поломке замков. Человек-то справится. Да даже если и можно было их как-то разорвать, то, где же эта покоцанная клетка? Я тоже внёс свою лепту: — Во всех клетках примерно одинаковое количество кур. Не знаю конечно сколько их было до кражи, может быть, и украли всего ничего, но уверен, что похититель намеренно брал кур с разных клеток для более незаметной утери. Видимо хозяин знает точное число и заметил сразу. Уолли оставался стоять у выхода, пытаясь разглядеть всё через наши головы. Как-то посредственно крутясь меж клеток, до сих пор ничего не сказав, Борис смахивал на скромного дурачка. Он так заворожённо глядел на кур, словно стараясь запомнить каждую деталь их внешности от складок на лапках до особенностей зелёного перелива на чёрном оперении. В сарае мы пробыли не долго, наверное, минут пятнадцать. Альберт всё чудил с замком, пока Николас не попросил его перестать, хотя он сам ничего не делал — его так пронял запах помёта, что отойти от щели в двери для него было за пределом его возможностей. Я не вытерпел и подтолкнул Бориса: — Что с тобой? Но он посмотрел на меня таким мрачным взглядом, что я непроизвольно извинился, тот лишь отсутствующе покачал головой (уж очень напоминая Уолли своим поведением). — У меня плохое предчувствие. — Насчёт кур? Ответ на вопрос я так и не получил. Благополучный уход с чужой территории произвёл на нас невероятный приток сумасшедшей радости от авантюризма. Тогда я сиюминутно задумывался над повтором похожей истории расследования. Мы спокойно покинули серый дом, сделали пару шагов, а потом помчались вдоль дороги в неизвестность, как можно быстрее. Выкрикивали неразборчивые фразы, махали руками — вели себя как дети. Было уже без разницы, что подумают о нас или что скажут вслед. Полагаю, я бы точно принял участие в следующем расследовании штаба, да вот вечер оказался со мной не мил. Испоганил всю мою жизнь. У семейства Робинсон был большой и красивый дом. Жили на широкую руку: вместо привычного хозяйства красиво подстриженный газончик в стиле городского хаоса, холодильник всегда ломился от продуктов, миссис Робинсон почти каждый день готовила изощрённые вкусные блюда, на которые меня частенько приглашали. Глава семейства работал вахтовым методом, и я не знал кем именно, да и в том возрасте это было не очень интересно. Маму Бориса очень любили все жители “маленькой Женевы”, она ходила на прогулки с другими женщинами с деревни, приглашала на званные ужины соседей, дарила семьям с детьми разные рукодельные игрушки. И очень боялась киснуть в глубокой тишине этих давящих стен. Несмотря на площадь жилища, комната для двух братьев выделилась в одном экземпляре, хоть и просторном, поэтому я был склонен к мыслям о том, что все уже давно ненужные или мало важные вещи спокойно оставляли на полках. Уже после нескольких лет понял, что это само собой разумеющаяся практика для людей, не относящихся к течению минимализма. Найдя пыльные журналы с супергероями, я зачем-то провёл по ним рукой. — Тебе обязательно маячить перед глазами? Борис отрезал ещё пару кусочков сахара себе в чай тупым ножом, и они непослушно раскрошились на листе. Когда наша компания прекратила беспорядочный бег по деревне, мы все резко подумали, что не помешает сходить по домам перекусить. Я без раздумий навязался к Борису с Уолли, не находя хорошей идею топать почти два километра до своего дома и обратно. Мы сделали себе чай, усевшись в комнате на втором этаже, Борис набрал конфет, пирожных, ещё каких-то сладостей, но на всё это меня не тянуло, и я обошёлся сладким чаем. — Ничего, что мы оставили твоего брата одного? — как бы невзначай спросил я, правда не имея в виду ничего серьёзного, продолжая блуждать с полки на полку с кружкой в руках. — Заканчивал бы ты с ним нянчиться, — вдруг выдал Борис, запив следом из кружки. — Ничего подобного. — Правда? Говоря про Уолли, я припомнил, что он вообще-то куда более аккуратный человек, нежели его старший брат, который превратил свою часть комнаты в непроходимый беспорядок. Обычно чистоплотные люди целеустремлённые, что нередко сопровождается карт-бланшем в миры лидерских позиций, о которых то и дело грезил Борис. Но ничего такого, разумеется, я вслух не произнёс. Кровать брошенной частью интерьера собрала на себе кипы разноцветных журналов, фантиков, на ней были раскиданы вещи из раскрытого шифоньера, где тоже творился кавардак. Я заметил несколько крошек на пледе и перевёл взгляд на пыльный подоконник, где догнивал цветок за тёмными, путающимися под ногами, шторами, за ним — помятая, скрученная газета. Я взял её в руки и скептически прочитал титульный заголовок: — Календарь лунного цикла на этот год. Я услышал скрип за спиной и уже в следующею секунду газету вырвали у меня из рук и впихнули в полку не глядя. — Вот, что я не пойму, — начал я, — как можно верить подобным выдумкам? — Лунный цикл — это не выдумки. — Это может и нет. Но твоя нездоровая вера во все эти ведьминские сказки меня скоро доконает. Я уселся к Борису на голый пол, где он вывалил сладкую еду небольшой горочкой. По его серьёзному виду, я догадался, что задел за живое и передумал продолжать разговор дальше. — Почему озеро сегодня будет бушевать? — Я подумал, что, замяв эту уже начатую тем, обижу его тонкую натуру ещё больше. Мне самому показалось, что я уподобляю самохвалом — принижаю его интересы для красивой подачи своей личности. И говоря эту фразу, что он произносил ранее, подумал, будет забавно для нас двоих. Вот сейчас он рассмеётся, и мы разбавим эту неловкую атмосферу. Я отпил несколько глотков и, мягко улыбнувшись, посмотрел на своего визави, и тут же она искривилась. Борис, словно в ступоре, всё глядел на меня загадочно распахнутыми глазами, не собираясь как-то отвечать. — Ты мне расскажешь, что с тобой сегодня происходит или нет? — Хью... — его голос показался хриплым. — Есть такие вещи, которые я не могу тебе сказать. Тем более, если это — лишь сгусток странных предчувствий. — Ты мне не доверяешь? — Дело не в доверии, а в границах. Помимо дружеских есть и другие важные отношения между людьми. — Например? — Семейные. — Ты мне всегда рассказывал все свои семейные тайны, а сейчас появились какие-то границы. — Я тебе уже сказал всё, что ты должен был услышать. Не знаю почему именно, но я не на шутку разозлился. Оставив кружку с недопитым напитком, я вышел в коридор и спустился по лестнице быстрым шагом. На выходе меня кто-то схватил за конец рубашки, и я уже было развернулся высказать Борису всё, что накипело внутри. Но это был всего лишь его младший брат. — Уолли... — Почему ты уходишь? — Так надо. Он отпустил ткань, отойдя на пару шагов и чуть ли не плача сказал: — Останься ещё немного. Уолли — губы в полоску, ноги качаются по сторонам. Я смотрел на него и жалел. Как ему трудно живётся с таким братом, я и представить не мог, что Борис может быть настолько деспотичным. Мне было неловко взять сейчас и уйти, он, в какой-то степени, тоже был мне другом, а какой друг так поступает? Но что именно делать, я не знал. Но вдруг, услышав следующие слова Уолли, с меня будто упала немыслимая тяжесть ответственности: — Погуляешь со мной сегодня вечером в поле? И я, не задумываясь, согласился.