6. Биполярочка

Утро прокралось в комнату бледными лучами, едва пробиваясь сквозь грязные шторы. Кащей проснулся первым. Резко, как всегда, будто его тело не знало иного режима, кроме боевой готовности. Он повернул голову и замер. Она. Свернулась калачиком на краю кровати, спина голая под растянутой футболкой, руки сжаты у груди, будто защищаясь даже во сне. Одеяло сползло, оставив её беззащитной перед утренним холодом. Кащей нахмурился. — Дурочка... — прошептал он хрипло. Медленно, почти не дыша, старшой потянул одеяло и накрыл её. Ткань легла мягко, словно тяжёлое облако, и Лера непроизвольно вздохнула глубже, прижимаясь к теплу. Кащей не отошёл. Сел на край кровати, изучая её. Как она дышит. Как ресницы дрожат во сне. Как губы чуть приоткрыты, будто собираются что-то сказать. Суворова была из другого мира. Из будущего, где есть электронные сигареты, телефоны, платья, в которых она выглядела, как принцесса. Где эта девчушка – сама грация. А он – из грязи, из зоны, из воровства, из подъездных драк, из запаха дешёвой водки. Почему он её накрыл? Не знал. Не хотел знать. Парень встал, потянулся, кости захрустели. На улице уже шумел 1989 год. Гудки машин, крики разносчиков газет, где-то далеко радио играло «Ласковый май». Кащей посмотрел на неё в последний раз. Теперь уже без тени мысли, просто констатируя факт. Она здесь. Но ненадолго. И он не хотел, чтобы эта наглая птичка замёрзла. Просто так. Старшой вышел, тихо прикрыв дверь. Лера спала. И не видела, как он смотрел на нее. И, может быть, это было к лучшему. Кащей стоял посреди своей квартиры, впервые за долгое время ощущая тяжесть взгляда на беспорядке. Пыль клубилась в косых лучах утреннего солнца, выставляя напоказ пустые бутылки, окурки, груды немытой посуды. Он не убирался годами. Зачем? Никто не приходил. Никто не видел. Но сейчас она спала в его постели, её сумка лежала на стуле, её вишневые духи смешивались с запахом табака и остывшего самогона. Суворова видела. И почему-то это имело значение. Он взял бутылки. Одна за другой, звякая, полетели в мусорный мешок. Окурки сгреб в ладонь, выбросил. Потом подошёл к раковине. Гора тарелок с засохшими остатками еды, стаканы с мутными разводами. Он включил воду. Ржавая, холодная, но она лилась, смывая месяцы забвения. Мыло пенилось в его руках, пахло химией, но было чистым. Он скреб тарелки, не узнавая себя. Зачем? Не знал. Может, потому что она дышала в его постели? Может, потому что она посмотрела на этот хаос, и ему стало стыдно? Тряпка скользила по подоконнику, поднимая серые тучи. Парень вытирал, пока стекло не начало блестеть. Солнце ударило в комнату ярче, освещая то, что он так долго прятал. Фотография на стене – он с лучшими друзьями, которые погибли много лет назад. Кащей отвернулся. Квартира не стала до блеска чистой, но уже не была прежней. Бутылки сложены. Посуда вымыта. Пыль стерта. Он стоял, вытирая мокрые руки о треники и глядя на свою работу. Зачем? Может, чтобы утро в этом доме хоть раз не начиналось с хаоса? Может, чтобы она, когда проснётся, не сморщила носик? А может... Просто потому, что сегодня – другой день. Вор в законе взглянул на приоткрытую дверь спальни. Суворова всё ещё спала. Не зная, что кто-то прибрался ради неё. И он надеялся, что она никогда это не узнает. Кащей вышел из квартиры, мусорный мешок тяжело бултыхнулся в контейнер во дворе. Утро было прохладным, воздух пах пылью и бензином. Обычный день в 1989-м. ***** Лера потянулась в его постели, глаза медленно открылись. Комната была тихой, но светлой. Слишком светлой. Она села, взгляд скользнул по полу, по столу, по подоконнику... Что-то было не так. Пыли испарилась. Бутылки исчезли. Даже воздух казался чище. Она усмехнулась, прошлась босиком по квартире. — Ну надо же... Кухня блестела. Раковина пустая, стол протёртый. Она покачала головой, вернулась в спальню, достала из шкафа короткий розовый топ и шорты, быстро переоделась. Собрала белый волос в шишку, заколов шпильками. Телефон заиграл. Ритмичная трек КОПЕНGAGEN «Королевство кривых зеркал» – чуждый этому миру. Лера прибавила громкость на полную, поставила телефон на стол, закрыла глаза. И началось. Её тело ожило. Плечи, бёдра, руки двигались так, как будто она была не в пыльной квартире 1989 года, а в своей студии, перед зеркалом, где всё подчинено ей и обволакивающему ритму. Она танцевала, словно бросала вызов этому миру, этому дню, этому странному парню, который вдруг решил прибраться. Кащей замер в дверях, не решаясь войти. Он смотрел. На её руки, которые плавно взмывали вверх, словно крылья. На её ноги, скользящие по полу, будто он был сценой, а не грязным линолеумом. На её лицо, расслабленное, с лёгкой улыбкой, будто птичка забыла, где находится. На спину, где вырисовывалась татуировка змеи, обвивающей окровавленный кинжал. На выпирающие ключицы с тёмными тонкими незамысловатыми завитками. Он не понимал эту музыку. Не понимал эти движения. Но смотрел, как заворожённый. Она была другой. Свободной. Не из его мира. И это пугало, но почему-то заставляло смотреть дальше. Лера открыла глаза, музыка стихла. Суворова выдохнула, протянула руку к телефону... И только тогда увидела его. Кащей стоял в дверях, молчаливый, неподвижный, как тень. Они замерли, глядя друг на друга. — Подсматривать не хорошо, — сложила руки на груди, улыбаясь. — И... ты прибрался. Он не ответил. Просто развернулся и ушёл. Но она знала: он видел. Видел ее. Настоящую. Лера прошла за ним на кухню босиком, следы ее шагов едва слышны на вымытом полу. Девушка остановилась в дверном проеме, облокотившись о косяк, и оглядела пустую плиту, чистый, но безжизненный стол. — Что на завтрак? — спросила она, улыбнувшись и склонив голову на бок, уже с привычной ей дерзостью. Кащей, стоявший у раковины, медленно повернулся. Его взгляд скользнул по ее оголенным плечам, коротким шортам, босым ногам и вернулся к лицу. — Ничего нет, — ответил он ровно. Суворова округлила глаза, губы чуть ю приоткрылись — не то от возмущения, не то от непонимания. — Как это... ничего? — она махнула рукой в сторону холодильника. — Ты вообще не ешь? Он фыркнул, достал из кармана пачку сигарет, закурил, не предлагая. Она последовала его примеру, достав под и затянувшись. — Иногда. Дым с нотками табака и граната клубился между ними. Лера перевела взгляд на пустые полки, на чистую, но пустую сковороду. — Да уж... — прошептала она, больше себе, чем ему. Кащей усмехнулся, сделал затяжку, выпустил дым в потолок. — Если хочешь есть, иди в магазин. — А деньги? — бросила она, подняв бровь. Не хотела трогать свои в кармане. Пусть думает, что у неё их нет. Пригодятся ещё. Он замер, потом медленно полез в карман, вытащил несколько потрепанных рублей, швырнул их на стол. — На. Лера посмотрела на деньги, потом на него. — Ты серьезно? Хочешь чтобы девушка из будущего пошла неизвестно куда в одновременно знакомом, но чужом городе? — А чё, птичка, сама не справишься? Она сжала зубы, развернулась и пошла к выходу. — Ты прям так пойдёшь? Утро, прохладно! — крикнул он ей вслед. — Не замерзну, — бросила она через плечо, уже хлопая дверью. Кащей остался стоять на кухне, сигарета догорала в его пальцах. Он взглянул на пустой холодильник, на чистую раковину, на деньги, которые она целенаправленно оставила. Что-то внутри него дрогнуло. Но парень не понял что. И не хотел понимать. Потушил окурок, выбросил его, вышел из квартиры и спустился во двор. Лера уже скрылась за углом. А он остался. С пустым желудком. И странным чувством, будто он что-то упустил. Лера шагала по улице. Утро в 1989 году было ярким, шумным, чужим. Трамваи звенели, бабушки в платочках несли сетки с пустыми бутылками, а мальчишки гоняли мяч у подъездов. Продавщица в гастрономе округляла глаза, разглядывая её шорты, топ, татуировки на ключицах. — Девушка, Вы... откуда? — спросила она, голос дрожал от недоумения. Лера усмехнулась, положила на прилавок колбасу, хлеб, яйца, помидоры, пачку кофе. — Из будущего, — бросила небрежно, зная, что ей не поверят. Продавщица замерла, потом фыркнула, складывая на калькуляторе нужную сумму. — Ну и шутки у Вас... 8 рублей, 15 копеек. — Да, да... в будущем за это я бы отдала тысячу рублей. Хоть какой-то плюс в 1989-м, — забрала сдачу она, выходя на улицу. Лера шла по тротуару, пакет с продуктами болтался в руке. Вдруг перед ней резко вырулила потрёпанная зеленая восьмерка. Машина встала поперёк дороги, блокируя путь. Окно со стороны водителя опустилось. Оттуда высунулось нахальное лицо парня лет двадцати пяти. Короткий темный волос, расплывшаяся улыбка, глаза, блестящие от наглости. — Эй, красотка, куда пешком? Давай подвезу? — крикнул он, постукивая пальцами по рулю. Суворова едва заметно закатила глаза, сделала шаг в сторону, чтобы обойти машину. — Не нуждаюсь в помощи. Спасибо. Но парень уже выскочил из машины, перегородив ей дорогу. — Ну ты чё, а? — он шагнул ближе, от него пахло дешёвым одеколоном и перегаром. — Давай познакомимся? На кордон поедем. Там весь Дом Был. И вообще, я – хороший парень! Его рука потянулась к её плечу, но Лера резко отпрянула, глаза вспыхнули. — Отвали, придурок! Парень фыркнул, схватил её за запястье. — Ну хватит козлиться, поехали! И тут тень упала на асфальт. Кащей вышел из-за угла бесшумно, словно призрак. Высокий, широкоплечий, в чёрной рубашке, расстёгнутой на груди. Его ступни даже не шуршали по гравию. Просто возник, будто материализовался из воздуха. — Колик, — голос Кащея прогремел, как обвал камней, — Отпусти девочку. Она со мной ходит. Парень обернулся. Его лицо моментально побелело. — К-Кащей... — он отпрянул от Леры, будто её кожа вдруг стала раскалённой. — Я ж не знал, что она твоя! — Теперь знаешь. И передай своим: если они тронут мою матрешку, всех перебью, — взгляд холодный, как лезвие ножа. Колик заёрзал, заметался, закивал. — Да ладно, чё ты? Я ж просто так... Шутка! — он отступил к машине, глаза бегали от Кащея к Лере и обратно. — Не понял... Кащей медленно кивнул, не сводя с него глаз: — Понял теперь? — Да! Конечно! — паренек нырнул в машину, двигатель взревел. Восьмерка рванула с места, подбрасывая гравий из-под колёс. Лера стояла, всё ещё сжимая пакет, сердце колотилось, но не от страха. — Спасибо, — сказала она, не глядя на Кащея. Он фыркнул. — Не ходи одна, — подошел старшой к ней вплотную. Суворова смотрела не него, почти перестав дышать. Девушка поняла две вещи: Кащей – не просто бандит. Теперь она действительно в долгу. И это её подбешивало. Кащей выхватил у нее пакеты, даже не спросив, будто это было само собой разумеющимся. Они шли обратно молча. Он впереди, тяжелой походкой, она следом, стиснув зубы. Кухня встретила их чистым столом и пустотой, которую Лера быстро заполнила звуками готовки. Яичница с колбасой, хрустящий хлеб, крепкий кофе. Простой завтрак, но сделанный с неожиданной для нее тщательностью. Она даже нарезала помидоры ровными кружочками, разложила всё на тарелках почти красиво. — Ешь, — сказала она, ставя перед ним тарелку и улыбаясь. Ей не терпелось узнать его мнение о её стряпне, ведь остальным она нравилась. Кащей взглянул, взял вилку, копнул яичницу, поднес ко рту. И поморщился. — Соль и перец забыла, птичка? Пригорело. Корочка. Лера замерла. — Что? — Пресно и не вкусно. Хрустит, — он отодвинул тарелку, отхлебнул кофе, скривился. — И эт чё – кофе? Бурда какая-то. Она сжала вилку так, что костяшки побелели. — Ты вообще понимаешь, что я... — Чё? — он поднял глаза, взгляд ледяной. — Думаешь, я должен хвалить тебя за то, что ты яйца пожарить не смогла? Лера резко встала, стул скрипнул. — Знаешь что? Завали ебало! Она развернулась, оставив свою тарелку почти нетронутой, и ушла в спальню, хлопнув дверью. Кащей сидел один, допивая «отвратительный» кофе, глядя на её тарелку. Потом медленно доел её порцию и свою. И даже помидоры, которые не очень любил. Но она этого не видела. Вода текла горячая, почти обжигающая, но Кащей не замечал. Его руки механически скользили по тарелкам, смывая остатки той самой яичницы, которую он назвал пресной. Мыльная пена всё прибавлялась в раковине, а его мысли кружились, как эти пузыри – легкие, бесполезные, лопающиеся впустую. Зачем он так сказал? Было вкусно. Даже очень. Кофе – крепкий, ароматный, не то что его обычная бурда из дешевой турки. Но он не смог просто взять и похвалить. Привычка? Или страх? Страх, что если он хотя бы раз даст слабину, признает, что она что-то делает хорошо, то эта хрупкая грань между ними рухнет. И тогда... Тогда что? Он швырнул чистую тарелку на сушилку, звякнув громче, чем нужно. Лера сидела на краю кровати, ноги поджаты, спина прямая, как струна. В ушах – Princessa Avenue «Девочка», что заглушала мысли. Но не чувства. Она стиснула ручку, давила на бумагу так, что чернила просачивались сквозь страницы. «Он ненавидит меня. Или себя. Или весь этот мир. Но больше всего – то, что я здесь. Все мои действия для него смешны. Говорит, смотрит так, будто я – пустое место...» Строки рвались, как её дыхание. «Я приготовила для него завтрак. Просто чтобы сказать «спасибо» за руку, за спасение. А он...» Лера зачеркнула последнее предложение, почти порвав бумагу. За окном кричали чайки, где-то далеко ревел мотоцикл. Обычные звуки 1989 года. Но здесь, в этой комнате, под этот чуждый миру трек, она чувствовала себя ещё более чужой, чем прежде. Кащей закончил мыть посуду, вытер руки, вышел в коридор, посмотрел на закрытую дверь спальни. Он не пошёл туда. Она не вышла. Только музыка – глухой, далёкий рокот из-под двери, напоминала, что она там. Живая. Злая. Но живая. Он взял сигарету, закурил, вышел на балкон. Дым смешивался с утренним воздухом, а где-то внутри – что-то тяжелое, невысказанное, тонуло глубже. Они оба знали: это не просто завтрак. Это первая битва в войне, которую никто из них не понимал. И проиграли оба. ***** Солнце пробивалось сквозь занавески с выцветшими цветами, окрашивая комнату Адидаса в теплые, пыльные тона. Илья первым открыл глаза. Голова гудела от вчерашнего, на языке привкус чего-то металлического. Он потянулся, задев локтем Женю, который спросонок буркнул что-то неразборчивое и накрыл голову подушкой. Вова, уже на ногах, швырнул в них свернутое полотенце. — Вставайте, родные, завтрак стынет. На кухне пахло жареным хлебом и дешевым кофе. Парень, вопреки ожиданиям, оказался неплохим кулинаром — яичница с тушенкой дымилась на сковороде, а на столе красовалась даже банка варенья, дотащенная с какой-то антресоли. Женя, почесывая затылок, уставился на еду с подозрением. — Ты это... яйца не отравил? Адидас хмыкнул, шлепнул ложкой по его лбу: — Дурной совсем? Зачем мне травить Вас? — Просто максимум, что ты готовишь в будущем – шашлык с овощами для мамы. И то чаще всего заказываешь, — вышел на кухню Илья. — Исправим, значит! — хохотнул Суворов старший. — А кто ж мамки Ваши? Не Наташка и Айгуль случаем? — Да. Именно они! — расплылся в довольной улыбке Женёк. Илья молча накладывал «стрепню» себе на тарелку, глаза еще мутные, но мысли уже четкие: «Где Лера? Что с ней?» Спустя час они вышли из дома. Адидас впереди, закинув руки за голову, Илья и Женя следом, перебрасываясь редкими фразами. Утро было шумным, живым - бабушки с авоськами, дети с мячами, где-то вдалеке гремел трамвай. 1989 год. Чужой. Но уже не такой враждебный. Люди, встречающиеся с ними, непроизвольно оборачивались, наблюдая за мальчишками в мешковатых футболках и расписных спортивных штанах. — Думаешь, она в порядке? — Женя бросил взгляд на Илью. Тот сжал кулаки в карманах. — Если нет, Кащею мало не покажется. Адидас обернулся, усмехнулся. — Ой, да ладно Вам. Он её не тронет. У него девушка есть. Зайдя в подъезд и поднявшись на третий этаж, Адидас замер перед знакомой дверью, слушая не доносится ли оттуда криков, слез, чего-то, что заставит их вломиться без стука. Сзади стояли пацаны. Но было тихо. Даже слишком тихо. Вова постучал костяшками пальцев. Ритмично, будто знал какой-то код. Дверь открылась не сразу. Но когда она все же скрипнула, на пороге оказался Кащей – босой, в мятых трениках, в майке и сигаретой в зубах. — Чё надо? — голос хриплый, будто не спал всю ночь. Илья заглянул за его плечо, ища взглядом Леру: — Мы за сестрой. Кащей выдохнул дым через ноздри, отступил, пропуская их внутрь. — Ваша «сестричка», — кивнул он в сторону спальни. — Чёт пишет там. В уши чёт воткнула и нихуя не слышит. Они вошли. — Беспроводе наушники. Они к телефону по блютусу подключаются. AirPods называются, — пояснил Женя. — Вообще поебать, — не оборачиваясь, уже на кухню хозяин квартиры. Комната была залита дневным светом, пробивающимся сквозь полузадернутые шторы. Лера сидела на краю кровати, подик в руках, гранатовый дым клубился вокруг нее, растворяясь в воздухе. В наушнике – музыка резкая, агрессивная, заглушающая реальность. Стук в дверь. Сначала тихий, потом настойчивее. — Не входи! — крикнула она, даже не поднимая глаз. Но дверь все равно открылась. На пороге стоял Адидас. Её отец. Девушка резко вдохнула, подавилась дымом, кашель вырвался из груди грубым, неконтролируемым спазмом. Она выронила сигарету, глаза заслезились. Адидас замер, глаза округлились, брови поползли вверх. — Ты чё, куришь что ли? — его голос звучал недоуменно, почти по-отцовски строго. Лера вытерла слезы, подняла на него взгляд. Он был таким молодым. Без морщин. Без седины. Без той усталости, которая появится в его глазах через 38 лет. — Это... не сигарета, — прохрипела она, подбирая устройство с пола. Вова скрестил руки, прислонился к косяку, изучая её. — А чё это тогда? Лера сжала в руке подик, почувствовала, как дрожат пальцы. — Технология будущего... Он фыркнул, но не засмеялся: — Ну конечно. Тишина. Лера глубоко вдохнула, выключила устройство, спрятала в карман. — Ты прав. Это электронная сигарета, — сказала она тихо. — Это глупо. В будущем скрывала от тебя последние пять лет, а тут... попалась в первый день. Адидас смотрел на неё, что-то неуловимо менялось в лице. — Ты странная, но прикольная. И на бабушку с Наташей похожа, — пробормотал он с улыбкой. Потом развернулся, крикнул в коридор. — Илюх, твоя сестра и моя дочь вообще нормальная? Лера закрыла глаза, усмехнулась. Да, это был он. Настоящий. Ещё не знающий, кем станет в будущем. Дверь спальни распахнулась, и Суворовы вышли в коридор. В прихожей стояли Илья и Женя. Их лица, увидев ее, сразу оживились, но радость сменилась настороженностью, когда за их спинами раздался грубый голос Кащея. — Ненормальная? Да, еще какая. Он вышел с кухни, подпирая дверной косяк, в руке – чашка с дымящимся кофе, который он так язвительно критиковал утром. Его взгляд скользнул по Лере, насмешливый, холодный. — Бегает ночью по навесам, курит непонятно чё, влезает туда, куда не следует, в голове одни фантазии. Лера застыла, словно получила удар в грудь. Боль. Острая, неожиданная. Она не ожидала, что его слова так сильно ранят. — Да пошел ты, мудак, — выдохнула она, голос дрогнул, но она не дала ему сломаться. Быстро наклонилась, натянула кроссовки, не завязывая шнурки, и рывком открыла входную дверь. Холодный подъездный воздух ударил в лицо, но она уже шагала к лестнице, не оглядываясь. За ней, из квартиры, донесся голос Адидаса: — Ну ты и дебил, Кащей. Потом быстрые шаги, хлопок двери, и трое парней – ее братья и ее отец высыпали на лестничную площадку. — Лерчик, стой! — крикнул Илья, но она не остановилась. Вова перегнал его, схватил Леру за руку, развернул к себе. — Ты куда? Его глаза... такие знакомые, но чужие в этом времени, смотрели на нее без злости, только с непонятным ему самому беспокойством. — Оставь меня, — прошептала она, но не вырвалась. Женя подошел с другой стороны, бросил взгляд на дядю, потом на Леру. — Давайте просто прогуляемся? Посмотрим как тут здесь всё? — сказал он тихо, как будто боялся спугнуть хрупкое перемирие. Суворова вздохнула, отвела взгляд. На балконе третьего этажа стоял Кащей. Молча. Не зовя назад. Не извиняясь. Но она чувствовала его взгляд. Тяжелый, словно камень на сердце. — Пошли, — кивнула она, высвободив руку. И они пошли. Вчетвером, по улицам 1989 года, оставив позади того, кто, возможно, уже пожалел о своих словах. Но никто этого не увидел. Потому что Кащей не бежал вслед. Он просто закрыл балконную дверь. И остался один. С пустой квартирой. И кофе, который вдруг стал горчить еще сильнее и запахом вишневых духов. Лера шла по пыльной улице, сжимая кулаки. В горле стоял ком, но плакать она не хотела. Не перед ними. Не перед ним. — Ну Лер, подожди! — сзади раздался голос отца. Она ускорила шаг, но Илья легко догнал её, схватил за руку. — Да ладно, систр, ну что ты? — он улыбался, но в глазах читалось беспокойство. — Он обосрал мой завтрак! — вырвалось у Леры. — Буквально! Прямо передо мной! И ещё назвал ненормальной! Женя фыркнул: - Ну, Кащей же. По нему видно, что не имеет чувства такта. А вообще ты замечательно готовишь. Особенно твой плов. Пальчики оближешь! — Это не оправдание! — она резко выдернула руку. Адидас вздохнул, почесал затылок. — Он – мудак, да. Но ты ж знала к кому шла ночевать. Лера вспыхнула. — Я не «шла»! Мы все тут оказались случайно! Напоминаю: ты мне приказал туда идти! Почему не отправил к нему пацанов? А? И если бы не это путешествие, я бы даже не... Она замолчала. Если бы не это, я бы никогда не увидела тебя молодым. Не узнала бы, каким ты был до того, как стал отцом. Адидас будто прочитал её мысли. Его лицо смягчилось. — Ладно, хватит киснуть. Пойдём лучше в парк? — предложил он. — Там сейчас должны быть Турбо с Зимой. — И Сашка с девчонками, — добавил Женя, уже зная, что сестра согласится. Девушка колебалась, но Илья уже тащил её за собой, а Женя подначивал: — Давай, а то Кащей ещё передумает и решит, что ты обиделась! — Пусть сдохнет в своей сраной квартире! — буркнула Лера, но шаг у неё стал легче. Адидас рассмеялся: — Вот это наш боевой дух! Они зашагали в сторону парка, где их ждали остальные – те, кто в будущем станет семьёй. А пока... пока они были просто компанией. Своих среди чужих. Чужих среди своих. И, возможно, это было даже интереснее, чем она думала. ***** Он сидел за кухонным столом, сжав в руке граненый стакан с недопитой водкой, и тупо смотрел в стену. В голове гудело, будто после тяжёлого боя, хотя он просто... наговорил ей гадостей. Опять. «Ненормальная. Пресно. Лезет туда, куда не следует...» Слова вылетали сами. Как всегда: резко, грубо, без причины. Он даже не думал, просто привык так: оттолкнуть, прежде чем оттолкнут его. Но сейчас, после того как она убежала, а Адидас назвал его дебилом, в груди застряло что-то острое и неудобное. «Чё за херня?» Кащей моргнул, стиснул зубы. Он не был сентиментальным. Не разбирался в этих душевных соплях. Но почему-то сейчас перед глазами стояло её лицо – обиженное, растерянное. И это бесило. «Она же просто завтрак приготовила. А я его...» Он резко встал, отчего стул грохнулся на пол. Прошёлся по кухне, сжал кулаки. «Ну и чё? Пусть не лезет. Нечего тут делать». Но это была ложь, и он знал. Она не лезла. Она просто была рядом. Говорила с ним. Смотрела без страха, хотя все остальные боялись. И это... это выводило его из себя. Потому что он не понимал: зачем? Зачем она здесь? Зачем пытается быть рядом, если он только гадости несёт? Кащей резко провёл рукой по лицу, будто стирая эти мысли. «Да пошла она. Не нужен мне никто». Но где-то глубоко, в самом тёмном углу души, куда даже он боялся заглядывать, шевелилось что-то похожее на стыд. И это было хуже всего. ***** Парк встретил их шумом листвы и криками чаек над Казанкой. Воздух был пропитан запахом нагретого асфальта и свежескошенной травы. Турбо и Зима сидели на лавочке у фонтана, перебрасываясь шутками. Когда Лера появилась между деревьями, первым к ней бросился Саша. — Лерочка, ты как? — его голос прозвучал чуть резче, чем обычно. Она вздрогнула, не ожидая такого напора. Туркин стоял слишком близко, и в его глазах – тёмных, словно спелая черемуха, читалось что-то тревожное. — Нормально, — буркнула она, отводя взгляд. Но он не отставал. — Кого обмануть пытаешься? Я знаю тебя слишком долго, чтобы понять твое состояние. Вижу же, что не нормально. Что случилось? Лера хотела отмахнуться, но Саша взял её за руку и мягко потянул за собой подальше от остальных, к старым железным качелям. Они скрипели, как недоговорённые мысли. Она села, уткнувшись носками кроссовка в пыльную землю. Саша стоял рядом, не решаясь присесть, будто боялся спугнуть её настроение. — Ну? — наконец проговорил он. И тогда Лера сломалась. — Он назвал меня ненормальной, — вынула из кармана подик она, включила и затянулась. — Сказал, что... что в моей голове одни фантазии. А перед этим просто... взял и испортил завтрак, который я готовила. Не для себя. Для него. Нарочно. Голос её дрогнул, но слёз не было. Только горькая обида, застрявшая где-то в горле. Саша молчал секунду, потом резко пнул камень. — Ну и мудак. Я ему мозги на место вставлю. Объясню как общаться с хрупкими девушками. — Не надо! Да не в этом дело! — Лера вдруг подняла на него глаза. — Я просто не понимаю... зачем? Почему он так? Я же по-доброму. Саша нахмурился. Он хотел сказать, что Кащей – просто грубый чурбан, что не стоит обращать внимания. Но вдруг увидел, как солнечный свет пробивается сквозь листья и падает ей на щёку, и слова застряли. Вместо них он неловко положил руку ей на плечо. — Может, он сам не знает, зачем. Лера посмотрела на него удивленно. Саша редко говорил такие вещи. Обычно он просто смеялся, отшучивался. Но сейчас в его глазах было что-то тёплое и... странно серьёзное. Она вдруг почувствовала, как жарко стало под его ладонью. — Ладно, — прошептала она, отстраняясь. — Пошли к остальным. Саша кивнул, но не сразу убрал руку. А где-то вдали, за спинами, Адидас и Турбо переглянулись и усмехнулись. Дневной воздух густел, пропитываясь запахом нагретого металла и тополиного пуха. Шкатулка лежала перед ними в разобранном виде, словно древний артефакт на археологическом столе. Бронзовые шестеренки, вынутые из пазов, поблескивали тусклым золотом в последних лучах солнца. Не хватало главного: маятникового регулятора и крошечного кристаллического резонатора в форме яйца. — Похоже на часы Брегета, — провел пальцем по изящным деталям Женя. — Только в тысячу раз сложнее. — В 1989 году такое не делают. Тетка из Челнов не признается, что у неё в кладовые машина времени, — хмуро заметил Адидас. — Это либо из будущего, либо... — Либо старинное, — закончила за него Алина. — В музеях или антикварных лавках могли сохраниться подобные механизмы. Турбо засмеялся, развалившись на скамейке: — Ну конечно, просто сходим в Казанский кремль, попросим у директора: «Дайте, мол, детальку для машины времени, а то застряли». — Есть вариант проще, — неожиданно сказал Зима. Все повернулись к нему. — Блатные. В воздухе повисло молчание. — Ты предлагаешь пойти к ворам в законе за запчастями для временного портала? — уточнил Илья. — Не ко всем, — Зима потянулся к шкатулке, поднял одну из шестеренок. — У Кащея есть знакомый – старик-часовщик в подпольной мастерской на улице Баумана. Говорят, он чинил даже трофейные швейцарские хронометры для высокопоставленных. Если у кого и найдется что-то подобное, так у него. Лера почувствовала, как у нее похолодели пальцы. После утреннего конфликта мысль снова видеть этого мудака вызывала тошнотворную дрожь. — А нельзя без него? — тихо спросила она. — Без Кащея – нет, — покачал головой Адидас. — Этот часовщик работает только по рекомендациям. И только за крупные деньги. — Деньги есть, — резко сказал Саша, поймав взгляд Леры. — А с Кащеем... разберемся. Мы ему, как кость в горле. Поможет лишь бы мы быстрее свалили. Вдали, за спинами, зазвонили колокола церкви Николы Нисского. Звук плыл над городом, густой и медленный, будто само время текло сквозь их пальцы. — Тогда решено, — Лера глубоко вдохнула и подняла голову. — Завтра идем к Кащею с нашей проблемой. Шкатулка лежала перед ними, разобранная и безмолвная, но в глубине треснувшего кристалла все еще теплился слабый свет, как далекая звезда, ждущая своего часа. Солнце медленно скатывалось за горизонт, окрашивая небо в нежные оттенки персика и лаванды. Длинные тени от тополей тянулись по земле, словно пытаясь удержать уходящий день. Они сидели в тесном кругу на вытоптанной траве у старой чугунной скамейки. Те, кто в будущем станет семьей, а сейчас были просто странной компанией из девятерых человек, связанных тайной, которую невозможно объяснить посторонним. Адидас развалился на траве, закинув руки за голову. — Ну и как там, в Вашем «светлом будущем»? — спросил он, щурясь на закат. Лера переплела пальцы на коленях. Где-то вдали кричали чайки, и этот звук странно совпадал с воспоминаниями о набережной 2020-х, где она так часто гуляла с младшими. — Машин больше. Самые разные: Японские, Китайские, Американские. У меня из Южной Кореи. У Саши – немецкая, — начала она. — Все говорят по маленьким телефонам, которые помещаются в карман. Есть интернет и сотовая связь. И... — она запнулась, глядя на молодое лицо отца. — ...и у тебя вот такие вот дети с племянником. Адидас поднял бровь, но ничего не сказал. Только губы его дрогнули в едва уловимой улыбке. — А космос? — неожиданно спросил Турбо, подбрасывая в воздух камешек. — Летаем уже на Марс или как? А машины летают? Женя фыркнул: — В Китае есть такие, но их мало. А на Марс... нет, но у каждого в кармане устройство, которое знает вообще все. Можно за секунду найти любую книгу, любую песню... и наушники без проводов. — Бред, — покачал головой Зима, но в глазах его горел интерес. — Правда! — включилась Алина. — И музыку можно слушать без кассет, просто из воздуха! — А войны? — тихо спросил Адидас. Наступила небольшая пауза. Где-то в кустах застрекотал сверчок, будто пытаясь заполнить неловкое молчание. — Были и есть, — наконец сказал Саша. — Но и хорошего хватает. Лера смотрела, как лучи заходящего солнца играют в ветвях деревьев. Странно было видеть их такими. Этих мужчин, которые в ее памяти всегда были взрослыми, серьезными, прошедшими через столько испытаний. Сейчас они казались почти мальчишками, их лица еще не огрубели от жизненных бурь. — Пап... то есть, Зима, — вдруг сказала Ксюша. — Ты в будущем самый лучший папа на свете. Зима замер с сигаретой на полпути ко рту. Его карие глаза расширились. — Я... не привык я к таким нежностям... — Теперь привыкай, — продолжала Алина, улыбаясь во весь рот. — И ты всегда даешь нам деньги на мороженое, даже когда мама ругается. Турбо закатился смехом: — Ну ты даешь, Вахит! Два раза отцовство схлопотал! — Крёстный! Кто бы говорил! — показала язык Ксюша. Но Зима не смеялся. Он смотрел на девочек. Этих незнакомых, но таких родных существ из будущего. И что-то изменилось в его лице. Что-то мягкое и уязвимое, чего Лера никогда не видела в дяде Вахите. Тем временем небо становилось всё ярче, и первые звезды начали проступать сквозь розовую дымку заката. Где-то вдали играла гармошка, и смех пьяных компаний смешивался с шелестом листьев. — Эй, а когда мы вернемся... — начал Женя. — Мы всё забудем? Наступило молчание. Даже сверчок в кустах замолчал, будто затаив дыхание. — Нет. Раз наши отцы всё помнят, — твердо сказала Суворова. — Значит и мы не забудем. И в этот момент, под кронами старых тополей, под небом, которое было таким же, как и в их времени, они все почувствовали это – невидимую нить, связывающую их через годы, через испытания, через саму ткань времени. А где-то в сумке Адидаса лежала разобранная шкатулка, и ее кристалл, казалось, пульсировал в такт их сердец – тихо, почти незаметно, но неумолимо. ***** Подвальное помещение встретило их гулом железа и запахом пота, пропитанного дешевым табаком. Лера шла последней, чувствуя, как липкий подвальный воздух прилипает к коже. Через полумрак пробивались желтые полосы света от голых лампочек, подвешенных к потолочным балкам. Где-то в углу кто-то бил кувалдой по покрышке, отрабатывая удар. Двое парней в майках перебрасывались гирями, их смех резко обрывался, когда группа вошла внутрь. Все здесь знали Адидаса. Старшого. Автора. Его появление всегда означало, что происходит что-то важное. — Это, пацаны, пополнение в Универсаме. Пришились вчера. Знакомтесь. Эт Илюха и Женька Поляковы – скорлупа. За ними Свиридов Сашка. Приняли в супера. С Зимой и Турбо ходить будет, — указал он на мальчишек. — Ну а это – Ксюшка и Алинка Леоновы. Их девочки. И Лерочка. Сестричка Илюхи и Жени. Не обижаем, защищаем и обхаживаем. Кто ослушается – отошью. Пацаны в майках подошли ближе, протягивая руки новеньким. — Сутулый или же Илья. — Король или Костя. — Валера или Дед. — Очень приятно! — расплылись девочки в улыбке. Лера, безмолвно кивнув парням, замерла у входа. В дальнем углу, за занавеской из грязного брезента, была его каморка. Кащей сидел на продавленном диване, его массивная фигура казалась еще больше в тусклом свете желтоватой лампы. Но не это заставило Леру сжать кулаки. У него на коленях, обвив руками его шею, сидела девушка. Длинные светлые волосы ниспадали на его черную рубашку. Ее платье – короткое, бордовое, задралось почти до бедер. Ярко-красные губы растянулись в смехе, когда Кащей что-то прошептал ей на ухо. — Это Люда, — тихо сказал Адидас, заметив, как дочь застыла. — Его девушка. Лера не ответила. Она смотрела, как та игриво кусает губу, как ее тонкие пальцы с длинными ногтями впиваются в волос Кащея. Как он, грубый и важный, позволяет ей это. — Лер, — Саша осторожно тронул ее за локоть. Она резко выдохнула. — Не надо, — буркнула она. — Я в порядке. Но это была ложь. В груди клокотало что то горячее и колючее. Не ревность – нет. Скорее... обида. На что? На кого? На него, что ли? Кащей поднял голову и встретился с ней взглядом. Его глаза – холодные, как сталь, на миг оживились. Люда, почувствовав напряжение, обернулась. — О, новенькие? — ее голос был сладким, как патока, но в нем звенела сталь. Адидас шагнул вперед: —Кащей, нам надо поговорить. Наедине. Старшой медленно отстранил Люду. Та надула губы, но послушно соскользнула с его колен, бросив на Леру оценивающий взгляд. — Жду не дождусь, — проворчал Кащей, но поднялся. Люда прошла мимо Леры, нарочно медленно. Ее духи – тяжелые, с запахом черной смородины и чего-то пряного ударили в нос. — Мальчики, мальчики, — вздохнула она. — Всегда какие-то тайны. Ее смех остался висеть в воздухе, даже когда дверь в каморку захлопнулась. Лера стояла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Где-то рядом кто-то снова начал бить по покрышке. Ритмично. Как сердце. В душном подвале царила особая атмосфера. Смесь пота, металла и дешевого одеколона. Девушка сидела на потрепанном диване с проступающей поролоновой начинкой, отстраняясь от общего разговора. В наушниках тихо играла музыка: «Антигерой» ELMAN. Рядом Женя и Илья что-то оживленно обсуждали с Турбо и Зимой, их смех иногда прорывался сквозь музыку. Ксюша и Алина, свернувшись калачиком на другом диванчике, шептались о чем то своем. А Суворова... украдкой наблюдала за каморкой Кащея. За полупрозрачной занавеской виднелся силуэт Люды. Она сидела, закинув ногу на ногу, и медленно раскачивала туфельку на кончике пальца. В руке у нее – сигарета, дым от которой вился причудливыми кольцами в свете красного абажура. Она смотрела прямо на Леру. Оценивающе, с легкой усмешкой. Лера отвела взгляд. Затянулась. Вдруг музыка в наушниках прервалась. — Ты вообще слушаешь, что я говорю? — Саша снял один наушник с ее уха. — Что? — Я говорю, отец твой уже полчаса как ушел с Кащеем. Наверное, серьезный разговор. Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Надеюсь, не подерутся, — пробормотал Женя. — Да не, — Турбо лениво развалился на диване. — Кащей Адидаса уважает. Люда вдруг вышла из-за занавески. — Мааальчики, — протянула она, останавливаясь перед ними. — А кто из вас расскажет, почему Вовчик так зол на моего котика? «Котик блять...» — пронеслось в голове Суворовой. «Мудак он, а не котик!» Тишина. — Это... личное, — наконец сказал Саша. Люда улыбнулась. Губы, яркие, как свежая рана. — А-а, значит, про эту девочку. — Ее взгляд скользнул по Лере. — Ну понятно. Суворова сжала кулаки, но промолчала. ***** Адидас закурил, прислонившись к грязной стене. Кащей стоял напротив, скрестив руки. — Ну? — прошипел Кащей. — Говори, чё приперся. Нахуй ты этих притащил? Сказал, что наши теперь? Я тут старшой. Забыл, рожа автоматная? — Я так-то тоже. Они – хорошие ребята. Ты знаешь зачем, — Адидас выдохнул дым. — Лера. Кащей напрягся. — Чё Лера? — Зачем ты с ней так? Ты вообще слышишь себя? — его голос был низким, сдавленным, будто сквозь зубы. — Она же... — Она чё? — Кащей резко развернулся к нему, и его массивная тень накрыла Адидаса целиком. — Ты мне будешь указывать, как с бабами разговаривать? Воздух между ними наэлектризовался. Где-то вдалеке заскулила собака, ветер шевельнул рваный полиэтилен у мусорных баков. Адидас не отступил. Вместо этого он шагнул ближе, так что их носы почти соприкоснулись. — Да. Буду. Во-первых. Потому что она – моя дочь. Во-вторых – потому что ты ведешь себя, как последний скот. Кащей дышал тяжело, ноздри раздувались, как у разьяренного быка. — Она лезет не в свое дело! — Издеваешься? Она просто существует рядом с тобой, и это тебя бесит! — Адидас ударил ладонью по кирпичной стене. Посыпалась пыль. — Ты даже понять не можешь, почему это бесит тебя, вот в чем прикол! Кащей вдруг схватил его за воротник рубашки. — Ты не лезь... — Или что? — Адидас не дрогнул. Его глаза, обычно насмешливые, сейчас горели холодным огнем. — Прибьешь меня, как тех пацанов из Кинопленки? Давай, Костя. Покажи, какой ты крутой, когда противник не бежит от тебя в страхе. Тишина. Кащей тяжело дышал. Его пальцы то сжимались сильнее, то ослабляли хватку. — Она... — он вдруг прошипел. — ...она смотрит. Адидас нахмурился. — Как? — Как будто... — Кащей резко отпустил его, отшатнулся назад. — Как будто видит. И в этом было что-то такое, от чего даже Адидас на мгновение онемел. Потом Кащей плюнул под ноги и повернулся уходить. — Кость! — тот остановился, но не обернулся. — Если еще раз так, я тебя сам прибью. Понял? Кащей фыркнул: — Попробуй. Но когда он скрылся в темноте, Адидас видел: его плечи напряжены, а шаг – слишком резкий. Как у человека, который убегает. А внизу, в подвале, Лера вдруг сняла наушники. — Что? — спросил Саша. — Не знаю, — она потрогала грудь, где сердце билось слишком часто. — Просто... показалось. Люда, все еще наблюдающая за ней из-за занавески, медленно затягивась и выпуская дым колечками. — Чуешь его, да? — прошептала она, но так, чтобы Лера не услышала. — Вот ведь беда-то какая... ну посмотрим как ты запоешь, когда он придёт ко мне. Дверь в подвал захлопнулась с глухим стуком, и все разговоры мгновенно оборвались. Кащей вошел, тяжело ступая по бетонному полу, оставляя за собой шлейф холодного ночного воздуха и запаха табака. Его кожаная куртка была расстегнута, на скулах играли желваки, будто он только что сжал зубы так сильно, что они до сих пор болели. Лера подняла глаза. Он остановился перед ней, не говоря ни слова. Его взгляд – темный, как разлитая нефть, скользнул по ее лицу, опустился к рукам, сжатым в кулаки на коленях, потом снова поднялся вверх. В его глазах было что-то нечитаемое. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Потом резко бросил ей ключи. Они звякнули, упав ей на колени, холодные и тяжелые. — Чё сидишь? — прошипел Кащей. — Бери и вали. Суворова не сразу поняла. Ключи лежали на ее коже, отражая тусклый свет лампы. — Это... — начала она. Но Кащей уже развернулся и пошел к своей каморке. Его спина – широкая, напряженная – казалась стеной, через которую не пробиться. Дверь захлопнулась. Тишина повисла на несколько секунд. — Что это было? — прошептала Ксюша. Лера сжала ключи в ладони. Металл впивался в кожу. И тут из-за двери донесся первый стон. Женский. Низкий, протяжный, нарочно громкий. — Ох, Кащей... да... Люда. Лера замерла. Где-то внутри что-то оборвалось. Тонкая ниточка, которую она сама не замечала до этого момента. — Вот же сука, — прошипел Саша, вскакивая. Но Лера уже поднялась. Ключи жгли ладонь. — Пойдемте, — сказала она слишком спокойно. Из-за двери донеслись еще стоны, теперь уже громче, с преувеличенными всхлипами. Люда явно старалась. Лера развернулась и пошла к выходу. За спиной слышались шаги остальных Женя о чем-то спорил с Алиной, Илья что-то ругал, Алина всхлипывала, Универсамовцы матерились. Только выйдя на улицу, девушка, наконец, разжала ладонь. На ней остались красные отметины от ключей. А где-то внутри, сквозь бетонные стены, все еще доносились притворные стоны. Будто они хотели, чтобы она точно услышала. Будто это было последнее, что он мог ей сказать. Темная квартира Кащея встретила их гулким эхом шагов по голому полу. Лера прошла внутрь, не включая свет, будто боялась разбудить тишину, которая висела в этих стенах. Ребята задержались у порога, переминаясь с ноги на ногу. — Лер, может, останемся? Или к Адидасу пойдёшь? — тихо спросил Саша, но она лишь покачала головой. — Нет. Не надо. Они ушли, оставив её наедине с пустыми комнатами, где даже воздух казался чужим. Суворова заперла дверь, скинула ботинки и направилась в ванную. Вода в душе была почти кипятком, но она стояла под струями, не чувствуя тепла. Капли скатывались по её коже, смешиваясь с чем-то солёным на щеках. Она не плакала. Просто вода была слишком жесткой, вот и всё. Да... Вытершись наспех, она зачем-то натянула футболку, оставленную на стуле. Слишком большую, пахнущую табаком и чужим запахом. Плюхнулась на кровать. Простыни были холодными, несмотря на летнюю жару за окном. Лера свернулась калачиком, уткнувшись лицом в стену, и достала электронную сигарету. Нажала кнопку. В темноте загорелся крошечный огонёк экрана, осветив её пальцы на миг. Она затянулась, и сладковатый пар заполнил лёгкие, но горечь во рту не исчезла. Почему? Она снова затянулась, пытаясь заглушить этот вопрос. Но он висел воздухе, как дым от её пода – невесомый, но навязчивый. Почему её так задело то, что произошло в качалке? Почему эти фальшивые стоны Люды резанули её сильнее, чем любые оскорбления Кащея? Она не ревновала. Не могла ревновать. Это же... Кащей. Грубый, жестокий, циничный. Тот, кто унижал её с первой встречи. Но тогда почему её сердце сжалось, когда он бросил ей ключи? Почему она почувствовала не злость, а что-то другое, что-то похожее на... предательство? Девушка зажмурилась. Может, потому что в его взгляде, когда он смотрел на неё, было что-то, чего она не могла понять. Что-то, что не и совпадало с его словами. Что-то, что заставляло ее верить, что под всей этой грубостью... Она резко выдохнула пар и выключила под. Нет. Она ничего не понимала. И, возможно, не хотела понимать. За окном шумел город, где-то далеко смеялись люди, жили своей жизнью. А она лежала здесь, в чужой постели и чувствовала себя так, будто мир перевернулся с ног на голову. И самое страшное было то, что она даже не знала: хочет ли его вернуть обратно к себе. Полночь давно перевалила за свою невидимую вершину, но Лера всё ещё лежала с открытыми глазами, уткнувшись лицом в холодную стену. Под давно потух, оставив после себя лишь привкус граната на губах. Квартира была погружена в густую, давящую тишину, изредка нарушаемую скрипом старых труб где-то в стенах. Внезапно – щелчок замка. Лера мгновенно зажмурилась, замерев в неестественной позе. Дверь скрипнула. В прихожей раздались тяжёлые шаги. Кащей. Он шёл медленно, будто устало, его кожаные туфли глухо стучали по линолеуму. Остановился у двери спальни, постоял несколько секунд, словно прислушивался. Лера едва сдерживала дрожь в веках, изо все и сил изображая ровное дыхание спящего человека. Дверь открылась. Пахнуло холодом улицы, табаком и чем-то ещё. Металлическим, резким. Может, кровью? Лера не видела, но её воображение тут же нарисовало картину: Кащей где-то дрался, его костяшки сбиты в кровь... Он тяжело вздохнул и начал раздеваться. Кожаная куртка упала на пол с глухим шлепком. Потом звон ремня. Суворова слышала, как он скидывает джинсы, как его майка шуршит, скользя по телу. Пружины кровати жалобно заскрипели под его весом. И тут – неожиданное. Кащей натянул одеяло, которое она сбросила во время своего беспокойного лежания, и накрыл её. Его движения были... осторожными. Неумелыми, будто он никогда раньше этого не делал. Одеяло легло на её плечи неровно, один угол свисал, но он поправил его. Грубо, но всё же поправил. Лера едва не подавилась дыханием. Зачем? Он лёг рядом, повернувшись к ней спиной. Матрас прогнулся под его тяжестью. Тишина. Только их дыхание: её, слишком ровное для спящего человека, и его – глубокое, с хрипотцой. Она ждала. Ждала, что он захрапит. Ждала, что встанет и уйдёт. Ждала чего угодно, только не того, что произошло дальше. Кащей вдруг вздохнул, и его рука – большая, грубая, со шрамами на костяшках, легла ей на талию. Не обнял. Не притянул. Просто... положил. Как будто проверяя, что она здесь. Как будто убеждаясь, что она не испарилась. Суворова чуть не вскрикнула от неожиданности. Её сердце забилось так сильно, что она боялась: вдруг он услышит. А потом... Потом он убрал руку. Перевернулся. И через минуту его дыхание стало ровным. Она так и не открыла глаза. Лунный свет струился сквозь стёкла, разливаясь по бетонному полу серебристыми лужами. Лера осторожно прикрыла за собой дверь, боясь даже дыханием нарушить хрупкое перемирие ночи. Девушка села на холодный порог, поджав босые ноги. Его куртка пахла улицей, табаком и им. Не её запахи, не её жизнь. Под шипел в пальцах, выпуская клубы пара, растворяющихся в прохладном воздухе, будто её невысказанные мысли. В наушниках зазвучала «Одиночество» DABY — ирония судьбы, что именно эта песня. Голос исполнителя прорезал тьму, такой же чужой и такой же родной, как мужчина, что спал за её спиной в комнате. Почему он накрыл её? Лера затянулась глубже, пытаясь заглушить этот навязчивый вопрос. Дым кружился перед глазами, напоминая туман над Казанкой в ранние утра. Такой же неосязаемый, такой же обманчивый. Она смотрела на спящий город внизу. Где-то мигал одинокий фонарь, будто подмигивая ей: «Ты же понимаешь, да?» Но она не понимала. Не понимала, почему его грубая ладонь на её талии заставила сердце биться чаще. Почему его дыхание у неё за спиной казалось громче любой музыки. Почему она сейчас здесь, на этом балконе, а не спит или не убежала навсегда. Лера прижала лоб к холодным перилам. Он же мудак. Грубый, жестокий, циничный... Но тогда почему в его глазах сегодня вечером было что-то, что заставило её замереть? Почему его «бери и вали» прозвучало как «останься», а его одеяло – как просьба о прощении? Где-то за спиной скрипнула кровать. Она обернулась, но дверь оставалась закрытой. Может, ему снилось что-то. Может, ей тоже стоило бы попробовать уснуть. Но вместо этого она снова затянулась, закрыла глаза и позволила музыке унести себя далеко-далеко. Туда, где не было ни Кащея, ни этой странной тоски, ни этого глупого вопроса: «Зачем?» А луна плыла над городом, холодная и равнодушная, освещая двух людей, разделённых всего лишь тонкой дверью и целой вселенной невысказанного.