7. Я ТЕБЕ ЧТО ИГРУШКА?

Первые лучи солнца, острые как лезвие, вонзились в его веки. Кащей проснулся от странного чувства пустоты. Матрас под его ладонью был холодным, простыня смята только с одной стороны. Он резко сел. — Лер? Тишина. Его сердце внезапно упало куда-то в живот. Вчерашний вечер всплыл в памяти обрывками: её спина, отвернутая к стене... ключи, брошенные на кровати... Люда, которая слишком громко стонала специально... «Убежала?» Кащей вскочил с кровати, натягивая треники на голое тело. Дверь в ванную распахнул с такой силой, что она ударилась об стену. — ЛЕР?! Пусто. Зеркало запотевшее, значит, она была здесь. Зубная щётка мокрая. Он обежал квартиру, с каждым шагом сердце билось чаще: кухня – пусто, гостиная – никого, даже балконная дверь... Балкон. Дверь была приоткрыта. Кащей замер на пороге. Там, свернувшись калачиком у перил, спала Лера. Подик выпал из расслабленных пальцев, наушники сползли, выпустив наружу тихий звук музыки. Её босые ноги были покрыты мурашками от утреннего холода. «Идиотка...» Но почему-то его кулаки разжались. Кащей медленно присел рядом, осторожно, чтобы не разбудить, вытащил наушник из её уха. Музыка тут же оборвалась. — Замерзнешь же, дура, — прошептал он, но в голосе не было злости. После секундного колебания, аккуратно поддел её на руки. Лера застонала во сне, уткнувшись носом в его шею. — М-м... Каще... — пробормотала она спросонья. Костя замер. — Спи, — глухо сказал он и отнёс её обратно в кровать. Когда старшой укладывал её под одеяло, пальцы девушки вдруг слабо ухватились за его запястье. — Ты... зачем вчера... — она говорила сквозь сон, слова путались. Кащей не ответил. Просто накрыл её плотнее и вышел на балкон покурить электронную сигарету. А солнце поднималось над Казанью, и где-то вдалеке кричали чайки. Как будто ничего не произошло. Как будто он не метался по квартире пять минут назад с диким страхом в груди. Как будто он не боялся, что она... Кащей резко выдохнул пар и выключил устройство. «Чёрт бы побрал это всё». Кухня встретила его холодным светом утра, пробивающимся через занавески. Кащей потянулся к холодильнику, его широкие плечи отбрасывали тень стол по стульями. Он рылся в холодильнике с неожиданной для самого себя сосредоточенностью. Яйца, колбаса, немного сыра... «Чёрт, а хлеб-то где?» Он порылся в шкафу, вытащив заветренный батон. Нож скользнул по корочке с непривычной осторожностью. Обычно он просто ломал хлеб руками. Сковорода зашипела под струёй масла. Кащей стоял у плиты, босой, в одних трениках, его татуированная спина напряглась, когда он разбивал яйца одним движением. Желтки остались целыми. Он почему-то виномнил, как Лера вчера аккуратно отделяла их от белков. «Бля, да чё со мной не так?» Дымок потянулся к вытяжке, когда он бросил на сковороду нарезанную колбасу. Запах жареного лука смешался с ароматом кофе. Он поставил турку на маленький огонь, хотя обычно пил растворимый. Из комнаты донесся шорох. Кащей замер, ложка в руке. — Кащей? — её голос был сонным, хрипловатым. Он не обернулся, только сильнее сжал ложку. — Через пять минут будет готово. Тишина. Потом лёгкие шаги босых ног по полу. Лера появилась в дверях кухни, футболка болталась на ней, как платье. Волосы растрёпаны, на щеке остался след от подушки. — Ты... готовишь? Кащей фыркнул, переворачивая яичницу: — Нет, блин, сковорода сама жарит. Она прислонилась к косяку, наблюдая, как его мускулистые руки неуклюже пытаются аккуратно переложить еду на тарелки. Кофе забулькало в турке, угрожая убежать. — Ты его переваришь, — вдруг сказала Суворова. — Сам разберусь! Но она уже подошла и выключила газ, её пальцы случайно задели его руку. Оба отпрянули, как от ожога. Наступила неловкая пауза. Солнечный луч играл на столе, освещая две тарелки. Странное перемирие из яичницы и кофе с пенкой. Кащей потёр переносицу: — Садись ешь, пока не остыло. Лера медленно опустилась на стул. — Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз. Он лишь хмыкнул, наливая кофе. Но когда она взяла первый кусок, украдкой наблюдал: понравилось ли? А за окном город просыпался, и где-то далеко кричали чайки. Как будто ничего не случилось. Как будто он не стоял у плиты в десять утра, пытаясь вспомнить, как его мама готовила омлет. Как будто этот завтрак не был самым честным, что он сказал ей за всё время. Лера ела медленно, тщательно пережевывая каждый кусочек, будто разгадывая скрытый смысл в этой простой яичнице. Желтки оказались идеальными – чуть жидковатыми, как она любила. Кофе был крепким, с горчинкой, но без привычной ему грубости. Он явно старался не переварить. Она чувствовала его взгляд на себе. Тяжелый, ожидающий. Но не поднимала глаз, пока последний кусочек хлеба не собрал остатки желтка с тарелки. Тишина. Только звон ложки о фарфор, когда отложила прибор. Поднялась. Вода из крана ударила по тарелке, смывая остатки еды, как смывает волна следы на песке. Ее пальцы скользили по поверхности кружки, вымывая коричневые разводы кофе. Спина была напряжена. Она знала, что он смотрит. — Понравилось, — сказала она наконец, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но в нем дрожала тонкая ниточка чего-то острого. — В отличие от тебя, я не стану плеваться и называть это гадостью. Кружка со звоном встала на сушилку. Она повернулась, встретив его взгляд. Его карие глаза были шире обычного, брови чуть приподняты. В уголке губ застыла невысказанная реплика. Но Лера уже шла к выходу, её босые ступни шуршали по линолеуму. Дверь в комнату прикрылась за ней с мягким щелчком. Кащей остался сидеть за столом, его большие руки сжимали пустую кружку. В груди что-то ныло. Не то от злости, не то от чего-то другого, чего он не мог назвать. Старшой резко отодвинул стул, подошёл к окну. На улице играли дети, их смех долетал сюда, казался издевкой. Его собственная тарелка стояла нетронутой. Вдруг он резко швырнул свою кружку в раковину. Фарфор разбился с удовлетворяющим звоном. — Чёрт! — прошипел он, сжимая раковину руками. Но осколки не могли ответить. Из комнаты не донеслось ни звука. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое он годами заковывал в броню, что-то мелкое и гадкое шептало: «Ты заслужил это». И самое мерзкое было то, что он знал – это правда. Закрыв глаза и глубоко вздохнув, сжал зубы так, что выступили желваки. Вышел с кухни и пошёл к ней. Сам не зная зачем. Дверь распахнулась с резким скрипом, нарушив тишину комнаты. Кащей замер на пороге. Перед ним, залитая утренним светом, струившимся сквозь полупрозрачные занавески, стояла Лера. Её тело, окутанное кружевами белоснежного белья, казалось высеченным из мрамора. Каждый изгиб, каждая линия были совершенны. Лямки лифчика мягко врезались в бледную кожу плеч. Из-под него виднелось что-то разноцветное. Ещё одна татуировка? Тонкие кружевные трусики подчеркивали округлость бёдер. Она не успела даже вскрикнуть. Они застыли в немом танце взглядов. Он, прикованный к её нагому плечу, где солнечный луч играл на нежной коже. Суворова, с застывшей в воздухе и рукой, держащей футболку, которую так и не успела надеть. В воздухе повисло что-то плотное, сладкое и одновременно мучительное. Кащей чувствовал, как пересыхает во рту. Его пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь запомнить то, чего они не смели коснуться. Он видел, как под её ключицами учащённо бьётся жилка, как розовеют щёки, как расширяются зрачки. — Кащей... — её голос был едва слышным шёпотом, больше похожим на стон. Этот звук словно разбудил его. Костя резко развернулся, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в окне. Лера осталась стоять посреди комнаты, вдруг осознав, что дрожит. На полу лежала забытая футболка. А за дверью раздались тяжёлые шаги. Сначала быстрые, потом замедляющиеся. Потом тишина. Будто он остановился в двух шагах, не в силах уйти. Будто что-то невидимое тянуло его обратно. Лера медленно подняла одежду, вдыхая запах кондиционера для белья, который вдруг казался невыносимо обыденным после только что случившегося. Её пальцы дрожали, застёгивая юбку. А за дверью по-прежнему стояла тишина. Кащей ввалился в ванную, с силой захлопнув за собой дверь. Замок щёлкнул с резким, почти обвиняющим звуком. Он прислонился спиной к холодной плитке, его мощная грудь тяжело вздымалась, будто он пробежал километр, а не сделал несколько шагов по коридору. В голове стоял гул. Перед глазами всё ещё вырисовывалась она. Её тонкая талия, перехваченная кружевами, бледная кожа, мерцающая в утреннем свете, эти предательские ямочки над поясом трусиков... Член пульсировал в трениках, болезненно напряжённый, почти невыносимо горячий. Кащей с силой провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть образ, но он лишь становился ярче. — Чёрт... — вырвалось у него хрипло. Пальцы дрожащей рукой развязали шнурок треников. Тёплая плоть вырвалась на свободу, напряжённая и тяжёлая. Первое прикосновение к ней было почти болезненным – так сильно в нём всё горело. Старшой прислонился головой к стене, закрыв глаза. В темноте век снова возникла она: её испуганные, но не отводящие взгляд глаза, лёгкая дрожь в руках, когда она поняла, что он видит... Видит и хочет. Его рука задвигалась быстрее. Он представлял, как срывает с неё эти дурацкие кружева. Как его грубые пальцы впиваются в её бёдра, оставляя синяки. Как она вскрикивает, когда он входит в неё резко, без подготовки, заполняя собой полностью... Горячая волна подкатила к животу. — Лера... — его голос прозвучал чужим, сдавленным. Оргазм накрыл его, как удар. Резко, неожиданно, почти болезненно. Сперма брызнула на кафель белыми каплями, некоторые попали на зеркало, заляпав его отражение. Кащей тяжело дышал, глядя, как капли медленно стекают вниз. Внезапно его охватило омерзение. Костя резко включил воду, смывая следы своего греха, будто мог смыть и мысли. Но когда поднял глаза, в зеркале его всё ещё смотрел на него чуждый человек с тёмными глазами, полными чего-то, что он не решался назвать. Снаружи постучали. — Кащей? Всё нормально? — её голос прозвучал неуверенно. Он сжал раковину так, что побелели костяшки. — Иди нахуй! — рявкнул он, но в голосе не было злости – только хрип и что-то сломанное. За дверью воцарилась тишина. Кащей медленно сполз по стене, сев на пол. Холодный кафель леденил голую кожу, но внутри всё ещё горело. И он знал, что это не закончится. Не сейчас. Не никогла. Не пока она здесь. Её слёзы хлынули внезапно. Горячие, горькие, обжигающие. Они катились по щекам, падали на пол, оставляя мокрые следы на полированном паркете. Лера торопливо натягивала кроссовки, пальцы дрожали, путались в шнурках. Каждая неудачная попытка завязать узел заставляла слёзы литься сильнее. — Сука... сука... — шептала она, сдаваясь и просто засовывая концы шнурков внутрь. Дверь в ванную по-прежнему была закрыта. Она одним рывком распахнула входную. Утро встретило её свежим ветром и криками птиц – так несоразмерно радостными для её разбитого состояния. Лера побежала, не разбирая дороги, просто вперёд, подальше от этого дома, от этого человека, от собственной глупости. Её босые пятки, не успевшие толком залезть в кроссовки, бились о задник. Где-то на повороте она споткнулась, упала. Асфальт больно впился в кожу. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что разрывало грудь. Она поднялась и побежала снова. А в квартире, запотевшее зеркало ванной всё ещё хранило следы его греха. И тишина. Такую громкую тишину. Сквозь шум воды он услышал её всхлип. Тонкий, прерывистый, как стеклянная ниточка, которая вдруг лопнула. Кащей замер под ледяным душем, его пальцы впились в кафель. Вода стекала по его спине, но не могла смыть этого звука. «Плачет». Где-то за стеной шмякнула входная дверь. Он выключил воду одним резким движением. Капля за каплей падала с его волос на пол, отсчитывая секунды молчания. В ушах стучало. «Убежала». Его кулак ударил по стене с глухим стуком. Боль пронзила костяшки – живая, настоящая, такая простая по сравнению с тем, что творилось внутри. Он стоял, обхватив голову руками, вода стекала по телу, как те её слёзы, которых он не видел. «Зачем я...» Но вопрос повис в воздухе, безответный. Он вышел из душа, оставляя мокрые следы на полу. Его отражение в зеркале было чужим – мокрые волосы, тени под глазами, сжатые челюсти. На полу валялась её заколка. Должно быть, выпала, когда она убегала. Кащей поднял её. Крошечная, хрупкая, ещё хранящая тепло её волос. Сжал в ладони так сильно, что металл впился в кожу. Но боль не заглушила другого – того, что разрывало грудь на части. Он впервые за долгие 26 лет не знал, что делать. И это пугало больше всего. Качалка встретила её пустотой и запахом холодного, безразличного металла. Лера ввалилась внутрь, не замечая, как хлопнула дверью, как эхо разнеслось по бетонным стенам. Она рухнула на потрёпанный диван в углу, тот самый, где обычно сидели пацаны. Её пальцы дрожали, доставая под. Первая затяжка обожгла горло, но она снова потянула ядовито-сладкий пар, будто он мог заполнить ту пустоту внутри. Слёзы катились сами по себе. Тихие, настойчивые. Они падали на колени, смешиваясь с пылью и кровью от разбитых коленки и локтя. Она не чувствовала боли. Только жгучую тяжесть в груди, будто кто-то вырвал сердце и оставил вместо него раскалённый камень. Дверь распахнулась с грохотом. Кащей стоял на пороге, его широкая фигура заслонила свет из коридора. Старшой дышал тяжело, будто бежал. Волосы мокрые, наспех натянутая футболка криво сидела на плечах. Костя увидел её. Их взгляды встретились сквозь полумрак зала. Лера не стала отворачиваться. Пусть видит её красные глаза, размазанный макияж, дрожащие губы. Пусть знает, что это сделал он. Кащей сделал шаг вперёд. Она резко поднялась. — НЕ ПОДХОДИ! — её голос сорвался на крик, эхо разнеслось по залу. Он остановился. Между ними повисло пять метров бетонного пола и целая пропасть чего-то неназванного. Лера видела, как сжались его кулаки, как дрогнули ноздри. — Лер... — он произнёс её имя хрипло, будто впервые. Но она уже повернулась, хромая к запасному выходу. Оставив его стоять среди железа и тишины. Оставив следы своих окровавленных коленей на сером бетоне. Как последнее доказательство. Как последнее слово. Он настиг её у выхода. Мощные руки обхватили её талию, подняли в воздух, будто она невесомая. Лера вскрикнула, забилась в его железной хватке. — Отпусти! — её кулаки били по его плечам, по груди, ноги дёргались впустую. Кащей не реагировал. Он нёс её обратно, сквозь зал, не выпуская ни на секунду. Её слёзы капали ему на руку, горячие, словно расплавленный свинец. — Мудак, отпусти! — она царапнула его щёку, оставив красную полосу. Он лишь стиснул зубы и толкнул дверь каморки плечом. Внутри пахло кожей, табаком и чем-то ещё – сугубо его. Суворова очутилась на диване, его руки исчезли, но прежде чем она вскочила, дверь захлопнулась с глухим стуком. — Сиди, — прорычал он, запирая её внутри. Она слышала, как он что-то ищет за дверью, как ругается сквозь зубы. Через минуту вернулся с аптечкой в одной руке и влажным полотенцем в другой. Лера отползла в угол дивана. — Не трогай меня! Кащей опустился перед ней на колени. В его глазах горело что-то дикое, необузданное, но руки, взявшие её за лодыжку, были удивительно осторожными. — Замолчи и не дёргайся, — он протёр разбитое колено влажной тряпкой, смывая кровь и песок. Она всхлипнула от боли, но он уже достал перекись. Жидкость зашипела на ране, пузырясь белой пеной. Его пальцы, обычно такие грубые, сейчас едва касались её кожи, нанося йод аккуратными мазками. — Больно... — голос её дрогнул. — Ты... ты почему... Старшой не отвечал. Он переключился на локоть, его дыхание было горячим на её коже. Когда он заклеивал рану пластырем, ресницы, неожиданно длинные для такого зверя, отбрасывали тени на скулы. Лера вдруг заметила, что он дрожит. Он поднял глаза. В них было столько боли, что она замерла. — Всё, — он резко поднялся, отшвырнув аптечку в угол. — Теперь можешь бежать. Но она не двинулась с места. А он стоял, сжав кулаки, с той же царапиной на щеке, будто клеймо её гнева. Между ними повисло молчание. Тяжёлое, густое, полное всего, что они не смели сказать, а затем взрыв. — ЗАЧЕМ?! — её крик разорвал душное пространство каморки, голос сорвался на хриплый шёпот. Слёзы текли по её лицу горячими потоками, смешиваясь с тушью, оставляя чёрные следы на бледной коже. — То ты меня ненавидишь, то вдруг заботишься! То оскорбляешь, то перевязываешь мне раны! ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК?! Она вскочила с дивана, сжав кулаки, готовая бить, рвать, кричать. Лишь бы вырвать из него правду. — ОТВЕТЬ! Кащей стоял неподвижно, как каменный идол, лишь его глаза – тёмные, почти чёрные, выдавали бурю внутри. Его грудь тяжело вздымалась, челюсть была сжата так сильно, что на скулах проступили желваки. — ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ НАДО МНОЙ?! — она ударила его ладонью в грудь, но он даже не пошатнулся. — Я ТЕБЕ ЧТО ИГРУШКА?! Её кулаки слабо били по его плечам, груди. Не чтобы причинить боль, а потому что иначе это невыносимое чувство разорвёт её изнутри. — Почему ты не можешь просто решить: ненавидишь ты меня или... или... — голос её сломался. Она больше не могла кричать. Кащей вдруг схватил её за запястья – не грубо, но твёрдо, останавливая её удары. Его дыхание было горячим и неровным. — Потому мне не всё равно на тебя! — вырвалось у него сквозь зубы, голос хриплый, будто эти слова рвали ему горло. — ПОНЯЛА?! Ты влезаешь в мою жизнь, в мою голову, и я не могу... Я не знаю, как с этим быть! — он отпустил её руки, резко отвернувшись, будто не в силах смотреть ей в глаза. — Я не умею по-другому. Не знаю, как ещё... Он не договорил. Лера замерла, её сердце бешено колотилось. Впервые он был перед ней не грубым зверем, не Кащеем из качалки, а просто человеком. Сломанным, запутавшимся, таким же одиноким, как и она. И в этой хрупкой тишине, между её слезами и его сжатыми кулаками, что-то изменилось. Что-то, что уже нельзя было вернуть назад. Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое, будто наполненное невысказанными словами. Девушка смотрела на него, её глаза, ещё влажные от слёз, сверкали в тусклом свете лампы. — А я для тебя кто? Как Люда? — её голос дрожал, но не от страха, от горечи. — Ты хочешь, чтобы я так же стонала по тебе, когда мы рядом? Так же притворялась, что ты – весь мой мир? — Суворова резко вытерла ладонью щёку, смазав остатки туши. — Я не буду. Не стану разыгрывать этот дешёвый спектакль. Кащей стоял, будто вкопанный в пол. Его тенистые глаза, обычно такие холодные, теперь горели. В них мелькало что-то дикое, необузданное. Будто он сам не понимал, что происходит внутри него. — Ты... не Люда, — прорычал он наконец, голос низкий, почти звериный. — Ты вообще никто. Никто! Но слова звучали пусто, будто он пытался убедить в этом самого себя. Лера медленно покачала головой. — Врешь, — прошептала она. — Ты врешь и мне, и себе. Она сделала шаг назад, спина упёрлась в стену. — Я не буду стонать по тебе. Не буду смотреть, как на Бога. Но если ты хочешь... — замолчала, губы дрогнули. — Если тебе правда не всё равно... то научись быть честным. Хотя бы с собой. Кащей резко шагнул вперёд, его руки сжали её плечи, прижав к стене. Его дыхание обжигало кожу, глаза пылали так близко, что она видела в них всё: и гнев, и боль, и ту самую правду, которую он так отчаянно отрицал. — Заткнись, — прошипел он, но в его голосе не было злости. Была лишь хриплая, невыносимая мука. Она не отводила взгляда. — Нет. Они замерли, тела почти соприкасаясь, дыхание смешиваясь. И в этой тишине, в этом полумраке каморки, что-то между ними окончательно сломалось. Или, может, наконец встало на свои места. Её слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как лезвие: — Если я – «никто», то больше не появлюсь в твоей жизни. Сегодня же съеду от тебя к отцу или кому-нибудь другому. Лера развернулась к двери, её шаги гулко отдавались по полу. Рука уже тянулась к ручке... — Стой, — его голос прозвучал не как приказ, а как хриплая мольба. Она обернулась и увидела его лицо, искажённое чем-то, что она никогда раньше не видела в этих жёстких чертах. Кащей сделал шаг. Ещё один. Его руки дрожали, когда он резко притянул её к себе, обхватив так крепко, что рёбрам стало больно. — Ты... не съедешь, — он прошептал это в её волосы, голос срывался. — Не смей. Лера почувствовала, как бьётся его сердце. Бешено, неровно, будто пытаясь вырваться из груди. Он пах кожей, дымом и чем-то ещё – своим, невыразимым. Его пальцы впились в её спину, будто боясь, что она испарится, если ослабит хватку хоть на мгновение. — Я не Люда, — она прошептала ему в грудь. — Нет... Ты... Чёрт бы тебя побрал... Ты... — старшой не договорил. Не смог. Но в этом объятии, в этом молчании, в дрожи его рук было больше правды, чем в тысячах громких слов. Лера закрыла глаза. И наконец обняла его в ответ. Она прижала ладонь к его груди, чувствуя под пальцами бешеный ритм мужского сердца. Губы её дрожали, когда она сказала, едва слышно, словно боялась, что громкие слова разобьют хрупкое понимание между ними. — Не отталкивай меня... пожалуйста, — ее голос звучал как шёпот, но в нём была такая искренность, что Кащей замер, его дыхание стало глубже, тяжелее. — Я не прошу ничего невозможного. Я просто хочу... чтобы мы могли разговаривать. Без злости. Без оскорблений. Без этих вечных игр, где мы оба делаем вид, что нам всё равно. Она подняла глаза к его лицу. Такое близкое, такое незнакомое и в то же время уже родное. В его тёмных глазах бушевала буря, но теперь она видела в них не только гнев, но и боль, и страх, и что-то ещё... что-то, что он так тщательно скрывал. — Я не Люда. Я не стану притворяться. Но если ты дашь мне шанс... если хотя бы попробуешь... Она не договорила. Вместо этого её пальцы слегка сжали ткань его футболки, будто она боялась, что он исчезнет, если отпустит. Кащей медленно выдохнул. Его рука поднялась, почти неуверенно. Крупные, грубые пальцы коснулись её щеки, смахнули слезу, оставшуюся на ресницах. — Я... не умею по-другому, — он произнёс это с трудом, словно каждое слово давалось ему с болью. — Научись, — она прошептала в ответ. — Для меня. Я помогу. И в этот момент что-то в нём дрогнуло. Кащей не сказал «да». Не пообещал, что всё изменится. Но когда он наклонился и прижал лоб к её плечу, его дыхание стало ровнее. А её руки осторожно обняли его, не отпуская. И в этой тишине, в этом тёплом пространстве между их телами, родилось что-то новое. Что-то хрупкое, но настоящее. Что-то, за что стоило бороться. Тяжёлые шаги на пороге качалки, звонкий смех, знакомый до боли. И вот она уже здесь. Люда. — Ну что, пацаны, где мой котик? — её голос, сладкий, как патока, разлился по залу. Пацаны переглянулись. Кто-то неуверенно кивнул в сторону каморки: — Там... у себя. Она улыбнулась, поправила выкрашенные в белый цвет волосы и ю пошла. Её каблуки чётко отстукивали по бетонному полу. Лера услышала шаги первой. — Котииик? — её голос прозвучал снаружи, игривый, нарочно томный. Суворова отпрянула от Кащея, будто обожглась. — Котик, ты там? Девушка усмехнулась. Невесёлой, горькой усмешкой. — Ну вот, — прошептала она. — А мы только начали... Кащей стоял неподвижно. Лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. Люда постучала снова. — Открывай, у меня сюрприз для тебя! Лера отступила ещё на шаг, её пальцы сами собой поправили растрёпанные волосы. — Тебе решать, — бросила она ему, тихо, но чётко. И в этот момент дверь дрогнула. Девушка Кащея нажала на ручку. Но она была заперта. На секунду воцарилась тишина. Потом – недовольный вздох, и шаги, удаляющиеся прочь. Лера не сводила глаз с Кащея. Он так и не пошевелился. Но его рука сжалась в кулак. А где-то за дверью Люда засмеялась звонко, как колокольчик, но в этом смехе было что-то... колючее. Что-то, что обещало: это ещё не конец. Тишина в каморке повисла густая, как дым после выстрела. Лера стояла, скрестив руки на груди, ногти впивались в собственные локти, будто пытаясь удержать себя от дрожи. — Почему не пошёл? — её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Она же твоя... девушка. Та самая, что так искусно стонет, когда ты её трахаешь. Слова вылетали, обжигая губы, наполненные горечью, которую она сама не ожидала. Костя не шевелился. Его тенистые глаза, обычно такие непроницаемые, теперь горели странным огнём. Он медленно поднял руку, провёл пальцами по щеке, где ещё оставалась царапина от её ногтей. — Ты ревнуешь, — произнёс он не как вопрос, а как констатацию. Голос низкий, хрипловатый, но без привычной грубости. Лера резко отвернулась, к горлу подкатил ком. — Не смеши, — она закусила губу, чувствуя, как предательское тепло разливается по щекам. — Просто... не понимаю тебя. То ты со мной как с врагом, то вот... это. Она махнула рукой в пространство между ними, где ещё минуту назад не было места даже для воздуха. Кащей сделал шаг вперёд. — Люда не значит для меня ничего, — он сказал это тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в кожу, как татуировка. — Ты... ты другое. Лера замерла. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже за дверью. — Какое же? — прошептала она, не в силах поднять на него глаза. Он не ответил. Вместо этого его пальцы осторожно коснулись её подбородка, заставив её посмотреть вверх. И в его взгляде было столько... всего, что дыхание перехватило. — Ты знаешь, — он произнёс это так, будто выдавливал из себя. — Ты всегда знала. Люда где-то за дверью снова засмеялась. Далёкий, ненужный сейчас звук. Но здесь, в этой каморке, в этом пространстве между их телами, вдруг стало ясно одно: они оба уже давно упали. Просто не решались признаться. Тяжелое молчание разорвалось, когда Кащей сделал этот шаг. Единственный, но перевернувший все. Его туфли глухо стукнули по бетонному полу, сокращая расстояние между ними, которое вдруг показалось таким огромным и таким ничтожным одновременно. Суворова замерла, почувствовав, как воздух вокруг зарядился чем-то новым, неизведанным. Его тень накрыла ее, высокая и мощная, но в его глазах, темных, как ночь перед рассветом, не было привычной жесткости. Там горело что-то иное – неуверенное, почти уязвимое. Он протянул руку. Крупную, с выступающими венами и шрамами на костяшках, руку, которая умела только брать и ломать. Но сейчас она дрожала. — Лера... — его голос, обычно грубый и уверенный, звучал хрипло, почти срываясь. Одно слово. Всего одно имя. Но в нем было столько, что у нее перехватило дыхание. Она увидела, как его кадык дрогнул, как сжались челюсти, будто даже это далось ему с трудом. И в этот момент она поняла: этот шаг. Не просто движение вперед. Это капитуляция. Кащей, железный Кащей, который никогда ни перед кем не сгибался, стоял перед ней с открытой душой. Тишина в каморке стала густой, как мед. Он стоял так близко, что девушка чувствовала тепло тела сквозь тонкую ткань своей одежды. Его дыхание, горячее и неровное, касалось ее губ, смешиваясь с ее собственным. В его глазах бушевала буря. Темная, неукротимая, но в глубине, за всеми барьерами, таилось что-то хрупкое. Что-то настоящее. Он медленно поднял руку, пальцы дрогнули, прежде чем коснуться ее щеки. Прикосновение было неожиданно нежным, словно он боялся, что она рассыплется у него в ладонях, как дым от ее электронной сигареты. — Лерочка... — его голос прозвучал низко, почти срываясь на шепот. И прежде чем она успела ответить, он наклонился. Их губы встретились. Сначала неуверенно, почти робко. Будто он впервые в жизни целовал кого-то и не знал, как это делается. Его губы, обычно сжатые в жесткую линию, теперь были мягкими, теплыми, чуть шершавыми от курения. Суворова замерла, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже за стенами качалки. Потом что-то в нем переломилось. Его рука переместилась к ее затылку, пальцы вплелись в светлые волосы, притягивая ближе. Поцелуй стал глубже, увереннее, но все еще с той же нежностью, которую она никогда не ожидала от него. Девушка почувствовала вкус кофе и чего-то еще – его-то сугубо его, с оттенком мяты и легкой горечи сигарет. Где-то за дверью мир продолжал существовать: пацаны смеялись, железо звенело, Люда, наверное, все еще ждала. Но здесь, в этом маленьком пространстве между их телами, время остановилось. Когда он наконец оторвался, его глаза были темными-темными, зрачки расширены. Губы слегка приоткрыты, дыхание сбивчивое. — Вот почему... — он прошептал, касаясь ее нижней губы большим пальцем. Старшой не закончил. Но ей и не нужно было объяснений. Потому что в этом поцелуе было больше правды, чем во всех их ссорах, оскорблениях и недомолвках. И когда он снова притянул ее к себе, Лера поняла: назад дороги нет. И ей это было не нужно. В тот момент, когда его губы коснулись ее, мир перевернулся. Сначала – шок. Острый, как удар током. Её тело напряглось, пальцы непроизвольно впились в его футболку, не решаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Потом – тепло. Медленное, разливающееся от губ по всему телу, как первая рюмка крепкого алкоголя. Оно заполняло грудь, растекалось по животу, заставляло колени дрожать. Его запах: кожа, табак, что-то неуловимо мужское ударил в голову сильнее любого наркотика. Она чувствовала его кожу под пальцами. Горячую, шершавую от татуировок и старых шрамов. А потом – паника. «Это Кащей. Тот самый, который...» Но мысли рассыпались, когда его язык осторожно коснулся её губ. Внутри всё сжалось, потом резко расправилось, как пружина. Где-то глубоко внизу заныло. Сладкая, мучительная тяжесть. И самое странное – она чувствовала его дрожь. Этот всегда уверенный, железный мужчина дрожал, целуя её. Его пальцы в её волосах слегка подрагивали, дыхание сбивалось. Она открыла рот под его поцелуем, и мир взорвался красками. Где-то в подсознании мелькнуло: А Люда? А оскорбления? А всё то плохое, что было? Но тело не хотело слушать разум. Оно помнило только его руки, которые могли быть такими нежными. Только его губы, которые сейчас говорили с ней на языке, не требующем слов. Когда они наконец разъединились, её губы горели, а в груди бушевал ураган. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь понять: что теперь? А он просто стоял, тяжело дыша, его обычно холодные глаза теперь горели. И в них она прочитала то же смятение, тот же страх, ту же невозможность поверить в то, что только что произошло. Лера коснулась своих губ пальцами - они всё ещё пульсировали. И поняла: назад дороги нет. И не хочется. Его голос, ещё хриплый от недавнего поцелуя, нарушил тишину каморки: — Сегодня в ДК дискотека. Суворова подняла на него глаза, её пальцы всё ещё сжимали складки его футболки. Кащей откашлялся, неловко отвел взгляд, вдруг заинтересовавшись трещиной на стене рядом с дверью. — Если... у тебя есть платье, — он произнёс это слово с неожиданной осторожностью, будто боялся раздавить его грубостью. — Может... пойдёшь? В его голосе звучало что-то новое – неуверенность, которую она никогда раньше не слышала. Его пальцы нервно постукивали по бедру, выбивая неслышный ритм. Лера почувствовала, как уголки губ сами собой потянулись вверх. — У меня есть одно... — она ответила тихо, наблюдая, как его глаза мгновенно вернулись к ней, загоревшись каким-то новым светом. — Бежевое. С открытыми плечами. Кащей медленно кивнул, его взгляд скользнул по её фигуре, будто пытаясь представить. — Надень, — он сказал это не как приказ, а скорее как просьбу. Где-то за дверью раздался смех пацанов, звон железа – обычная жизнь качалки, которая вдруг казалась такой далёкой. Лера вдруг осознала: он только что пригласил её на свидание. Настоящее свидание. Не в подворотне, не в прокуренной каморке, а на дискотеку, как нормальные люди. — А ты... — она чуть покраснела. — В чём пойдёшь? Кащей хмыкнул, внезапно расслабившись. — В своём лучшем кожаном, — затем неожиданно ухмыльнулся. — И, может, даже рубашку надену. Если найду чистую. Этот намёк на шутку, на какую-то э обыденность, вдруг сделал всё происходящее ещё более невероятным. Лера рассмеялась звонко, по-настоящему. — Тогда договорились, — Суворова протянула мизинец, как ребёнок, заключающий сделку. Кащей посмотрел на её руку, потом медленно, с преувеличенной серьёзностью, обвил её мизинец своим. — Договорились. Дверь каморки скрипнула, выпуская их в шумный зал качалки. Яркий свет после полумрака заставил девушку прищуриться. — Лера! — два звонких голоса слились воедино. Ксюша и Алина, как маленькие торнадо, врезались в неё, едва не сбив с ног. — Где ты была?! Мы уже думали... — Ксюша замолчала, заметив её распущенные волосы, размазанную тушь и... что-то ещё. Её глаза округлились. Алина, всегда более наблюдательная, резко повернулась к Кащею, потом обратно к Лере. — О-о-о... — только и смогла выдавить она, но в её взгляде читалось всё: «Ты целовалась с Кащеем? С ЭТИМ Кащеем?!» Лера почувствовала, как жар разливается по щекам. Кащей тем временем откашлялся, его огромная фигура внезапно казалась неуместной среди этой девчачьей сцены. — Я... пойду, — он бросил это больше самому себе, резко развернулся и зашагал к выходу, но не раньше, чем Суворова успела заметить, как уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Всё, хватит глазеть! — Лера схватила подруг за руки. — Пойдёмте собираться. У нас... — она оглянулась на удаляющуюся спину Кащея. — У нас сегодня дискотека. — ЧТООО?! — взвизгнули они в унисон. Турбо, стоявший неподалёку, фыркнул: — Ну всё, теперь весь Универсам узнает. Но Лера уже тащила подруг к выходу, их возбуждённый щебет разносился по всему залу: — Какое платье надеть?! А косметику я возьму свою новую! Он правда пригласил тебя? Сам?! Лера лишь смеялась, чувствуя, как что-то лёгкое и тёплое пульсирует в груди. А за спиной, сквозь шум и гам, она уловила последний взгляд Кащея: тёмный, горячий, полный обещаний. И поняла: сегодняшний вечер будет особенным. Во всех смыслах. Качалка затихла на мгновение, будто воздух стал густым от невысказанных вопросов. Адидас, опершись о стойку с гантелями, приподнял бровь: — Ну чё, Кащей, с кем на дискотеку-то? С Людой, поди? Старшой, стоявший у зеркала и поправляющий воротник черной рубашки (чистой, как он и обещал), замер. Его отражение в стекле было невозмутимым, лишь тень пробежала по глазам. — Ага. С Людой, — он бросил через плечо, слишком равнодушно, чтобы быть правдой. Тишина. Турбо выронил гриф от штанги. Железо грохнуло, но никто не вздрогнул. Все смотрели на Кащея. — А... Лера? — Илья выдавил из себя, путаясь в словах. — Вы же вроде... Ну, после всего... Кащей медленно повернулся. Его пальцы закончили застегивать манжет, движение было чересчур точным, будто он контролировал каждую мышцу. — Люда – моя девушка, — он произнес четко, глядя куда-то в пространство между всеми. — А Лера... Лера просто идет с нами. В его голосе была какая-то странная нота. Будто он сам не понимал, зачем говорит это. Адидас присвистнул, обменявшись взглядом с Зимой. — Ясно. То есть ты с Людой, а Лера... просто там будет. — Ага. — И вы втроем? — Вдвоем. Я и Люда. Я непонятно говорю? Пауза растянулась. Где-то за окном запели птицы, слишком жизнерадостно для этой сцены. Адидас вдруг фыркнул: — Ну ты и мудень, Кащей. Он лишь хмуро натянул кожаную куртку, но в уголке его рта дернулась едва заметная судорога. А в воздухе висел невысказанный вопрос: какого черта ты затеял, Кащей? И самое забавное: казалось, даже он сам не знал ответа. Вечернее солнце, золотое и ленивое, струилось сквозь занавески, играя бликами на расстеленной косметике. Лера стояла перед зеркалом в одних кружевных трусиках и лифе, пока Ксюша и Алина, как две взволнованные феи-крестные, кружили вокруг нее с лаками для волос, тенями и кисточками для румян. — Вот это! — Алина торжествующе встряхнула бежевое платье, которое переливалось на свету, как жидкий песок. Лера осторожно натянула его через голову. Тонкая ткань скользнула по телу, брительки нежно легли на плечи, а завязки на спине щекотали кожу, пока Ксюша завязывала их бантиком. — О боже, ты выглядишь... — Ксюша замерла с расческой в руке. Лера повернулась к зеркалу и сама ахнула. Платье облегало ее, как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб. Короткий подол открывал стройные ноги, а вырез – совсем скромный, но дразнящий, намекал на то, что скрыто под тканью. — Теперь волосы! — Алина уже хватала плойку. Локоны падали на плечи, как шелковые ленты, каждый завиток идеально ложась. Они блестели, пахли вишней и чем-то еще. Чем то волшебным, что бывает только перед первым свиданием. — Макияж должен быть естественным, но... — Ксюша подмигнула, доставая тушь с объемным эффектом. Тени цвета шампанского подчеркнули глаза, делая их больше, темнее, загадочнее. Губы. Только легкий блеск, но такой, чтобы хотелось их коснуться. — Босоножки! — Алина вручила ей туфли на широком каблуке, от которых ноги казались бесконечными. — Он с ума сойдет, — прошептала Ксюша. Лера посмотрела в зеркало. Там стояла не та девчонка, что убегала от Кащея в слезах. Там стояла женщина. И когда она улыбнулась своему отражению, в глазах загорелись огоньки – тревожные, но счастливые. — Пойдемте? Дверь распахнулась, впуская вечерний воздух, полный обещаний. ДК «Юность» встретил их пульсирующим светом диско-шаров и гулом басов, пробивающихся сквозь стены. Лестница, ведущая к входу, была залита розовым светом неона, как красная дорожка в новый, неизведанный мир. Саша, Турбо, Адидас и Зима уже толпились у входа, переминаясь с ноги на ногу в непривычно нарядных рубашках. — Ну наконец-то! — Адидас закусил зубочистку, осматривая девочек с ног до головы. — Мы уж думали, Вы там... Его слова застряли в горле, когда взгляд скользнул по Лере. Турбо присвистнул: — Блин, Лерка... Ты ж... Даже Зима, обычно невозмутимый, замер с полуоткрытым ртом. Но больше всех остолбенел Саша. Он стоял, застыв с пачкой «Marlboro» в руке, глаза округлились, будто увидел привидение. Его губы дрогнули, но звука не последовало. Только тихий выдох, который, кажется, вырвал из груди всю душу. Лера покраснела под этим взглядом, но быстро оправилась: — А где Кащей? Ребята переглянулись. — Не... не видели, — пробормотал Илья, слишком быстро, чтобы быть правдой. Женя нервно засмеялся: — Наверное, опаздывает. Ну... пойдем танцевать?" Музыка внутри нарастала, бит становился все настойчивее. Из открытых дверей вырывались смех, крики, запах духов и сигарет. Лера на мгновение закусила губу, но потом встряхнула локонами: — Пойдемте. Они влились в толпу, и тут же Алина с Ксюшей схватили ее за руки, утаскивая на танцпол. Первый же удар синтезатора всколыхнул тело. Девушка зажмурилась, позволив музыке забрать все сомнения. Она танцевала. Танцевала так, будто это был последний вечер ее жизни. Босоножки на каблуках отбивали ритм, платье липло к телу, локоны разлетались. Где-то рядом Саша пытался не смотреть на нее, Адидас кружил Наташку, а Турбо уже наливал что-то в пластиковые стаканы. Но Кащея нигде не было. И с каждым новым треком, с каждым поворотом головы в поисках его высокой фигуры, в груди Леры закипало что-то горькое. Но она не останавливалась. Потому что сегодня, в этом платье, с этими локонами, под этими огнями она была королевой. Даже если ее король так и не явился на бал. Пока не явился. Музыка гремела, смешиваясь с гулом голосов, но в тот момент, когда Кащей появился в дверях зала, Лера почувствовала это прежде, чем увидела. Будто кто-то провел ледяным пальцем по позвоночнику. Он вошел, как всегда, уверенно, его черная рубашка обтягивала широкие плечи, но сейчас на его лице была непривычная напряженность. А главное – его рука лежала на талии Люды, которая прильнула к нему, как вторая кожа. Девушка, в своем серебристом платье, которое блистало, как рыбья чешуя, сразу заметила их компанию. — Ой, а это кто у нас тут? — ее голос, сладкий, как патока, перекрыл музыку. Кащей остановился перед ними, его глаза скользнули по Лере - быстрый, обжигающий взгляд, но тут же отвел в сторону. — Знакомьтесь, — он кивнул в их сторону. — Это... гости. Люда протянула руку с длинными малиновыми ногтями: — Ой, как мило! А откуда Вы, дорогие? Лера почувствовала, как рядом Саша напрягся рядом. — Из Франции, — сказала Суворова ровно, принимая рукопожатие. — В гости к родственникам. — Ой, как романтично! — защебетала Люда, но ее глаза, острые, как лезвия, изучали девушку с головы до ног, задерживаясь на ее платье, на каблуках, на губах. Саша внезапно обнял Леру за плечи. Жест слишком тесный, слишком демонстративный. — Да, мы здесь не надолго, — он улыбнулся, но в его глазах читался вызов. Кащей замер. Его пальцы, лежащие на талии Люды, непроизвольно сжались, заставив ее вскрикнуть: — Котик, ты мне делаешь больно! Но он не услышал. Его взгляд, темный, как предгрозовая туча, был прикован к руке Саши на плече Леры. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Мы пойдем танцевать, — резко сказала девушка, выскользнув из объятий Саши. Люда засмеялась, высоко и фальшиво: — Как мило! Мы тоже! — она потянула Кащея за руку, но он не двинулся с места, все еще смотря на Леру. На мгновение их взгляды встретились. В его было что-то дикое, неконтролируемое. Потом музыка сменилась, заиграл медленный трек, и Люда визгливо воскликнула: — Ой, наш любимый! Пойдем, КОТИК! Кащей позволил увести себя, но последний взгляд, брошенный через плечо, говорил обо всем, что он не мог произнести вслух. А Лера стояла, чувствуя, как что-то острое и тяжелое повисло у нее в груди. Саша снова потянулся к ней: — Пойдем... Лера закрыла глаза, позволив ритму музыки проникнуть в самое нутро. Горячий воздух дискотеки, пропитанный сладкими духами и горьковатым дымом сигарет, обволакивал кожу. Она почувствовала, как пальцы Саши осторожно смыкаются на её талии. Тёплые, чуть дрожащие. — Расслабься, — прошептал он, притягивая её ближе. Она не сопротивлялась. Плавный ритм медленного танца заставил их тела синхронно качнуться. Лера позволила голове опуститься на плечо Туркина, но её мысли были далеко. Где-то за спиной она чувствовала чей-то взгляд – тяжёлый, как свинец. — Он смотрит, — сквозь зубы пробормотал парень. Его губы почти коснулись её уха. Суворова не ответила. Она лишь прикрыла веки, позволяя музыке унести её прочь от этой боли, от этой неразберихи. Её руки скользнули по плечам Саши, пальцы вцепились в ткань его рубашки. Она танцевала так близко, что чувствовала, как учащённо бьётся его сердце. — Ты прекрасна сегодня, — его шёпот обжёг шею. Где-то в толпе раздался знакомый хриплый смех. Лера непроизвольно вздрогнула. Саша заметил это. Его руки сжали её крепче, будто пытаясь защитить, укрыть от чего-то. — Забудь его, — он прошептал так тихо, что слова почти потонули в музыке. Но Лера не отвечала. Она лишь прижалась ближе, закрыв глаза, позволяя слезе скатиться по щеке и исчезнуть в темноте между ними. А где-то через зал Кащей сжимал бокал так сильно, что стекло треснуло, разрезая кожу. Но он не чувствовал боли. Только жгучую тяжесть в груди, когда наблюдал, как её бежевое платье сливается с чужой рубашкой в одном ритме. Люда что-то говорила ему на ухо, смеялась, цеплялась за руку, но он не слышал. Всё его существо было приковано к той паре на танцполе. К её пальцам, вцепившимся в чужую спину. К её локонам, падающим на чужое плечо. К её губам, которые сейчас были так близко к чужому уху... И впервые за долгие годы Кащей понял, что такое настоящая боль. Медленная музыка закончилась. Заиграла «Седая ночь». Оставив друга, Лера направилась в уборную. Туалет ДК пах дешевым освежителем воздуха и слегка подгоревшей проводкой. Девушка прислонилась к стене, доставая под. Первая затяжка: сладкий арбуз со смородиной заполнили легкие, но горечь на языке осталась. Зеркало напротив отражало ее образ: растрепанные локоны, блестящие глаза, чуть размазанная тушь. Она вздохнула, выпуская клубы пара. Дверь распахнулась. — О, а я тебя ищу! Люда вошла, как ураган. Серебристое платье шелестело, длинные белые волосы рассыпались по плечам. Она ловко достала тонкую сигарету, прикурила с игривым подмигиванием. — Ну так кто ты такая, француженка? — ее голос звучал искренне заинтересованно, без привычной ядовитости. Лера изучала ее через дымовую завесу. Без Кащея рядом она казалась другой... менее напыщенной, более... человечной что ли. — Я – хореограф, — неожиданно для себя ответила Лера. — Училась во Франции. Приехала в Рос... в Союз... Современные танцы преподаю. Люда оживилась, ее глаза заблестели: — Правда? А я в балете занималась! Правда, недолго... — она сделала грациозный поворот, демонстрируя остатки выправки. — А почему вернулась? Дым вился между ними, создавая странную интимность момента. — Семья, — коротко ответила Лера, наблюдая, как пепел опадает с сигареты Люды. — Ага, понимаю, — вдруг она стала серьезной. — У меня брат в Ленинграде... Давно не виделась. На секунду воцарилось молчание. Где-то за дверью гремела музыка, слышались смех и крики. — Ты... давно с Кащеем? — не удержалась Суворова. Люда странно улыбнулась, стряхнула пепел: — О, это длинная история... Но продолжить не успела. В этот момент дверь распахнулась, ворвавшись громкой компанией девушек. Людочка вздохнула, докурила сигарету одним последним затягом. — Надо возвращаться. А то мой «котик» заскучает. — она бросила Лере игривый взгляд, но в нем было что-то... понимающее. Когда серебристое платье скрылось за дверью, Лера задумалась. Возможно, Люда была не тем монстром, каким казалась. Возможно, в этой странной истории не было настоящих злодеев. Только люди. Запутавшиеся. Ошибающиеся. Ищущие. Дверь туалета снова распахнулась, впуская вихрь музыки и смеха, который тут же оборвался, когда на пороге появились Ксюша и Алина. Их нарядные платья слегка помялись от танцев, а глаза горели недоумением. — Лер, что вообще происходит? — Ксюша ворвалась первой. Голос дрожал от возмущения. — Почему он с этой... Людкой? Алина молча достала зеленую «одноразку», нервно затянулась. Три пары глаз встретились в зеркале над раковинами – растерянные, обиженные, полные вопросов. Суворова глубоко затянулась, выпуская облако пара, медленно плывущее к потолку, растворяясь в жёлтом свете лампочки. — Потому что Люда – его девушка, — она произнесла ровно, глядя на своё отражение. Губы, подкрашенные блеском, глаза с лёгкой подводкой. Вся эта красота казалась теперь ненужной маскировкой. — Но Вы же... в качалке... мы думали... — Алина жестом показала, что не может подобрать слов. — Мы ничего, — Лера резко выдохнула дым. — Был момент. Один поцелуй. И всё. Ксюша фыркнула, скрестив руки: — Да ладно, мы видели, как он на тебя смотрит! Это не «ничего»! Девушка опустила глаза. Вейп в её руках издал тихий шипящий звук. — Неважно, как он смотрит. Важно, с кем он сейчас. Тишина. Три девушки стояли в облаках пара, каждая со своими мыслями. Где-то за стеной гремела музыка, чей-то смех прорвался особенно громко. Алина первой нарушила молчание: — Ну и ладно. Пусть дурак теряет! — она обняла Леру за плечи. — Саша-то наш явно не против составить тебе компанию. Лера слабо улыбнулась, но в груди что-то болезненно сжалось. — Да, Саша... хороший, — пробормотала она, глядя, как дым кольцами уплывает в вентиляцию. Хороший. Верный. Не Кащей. Не тот, при виде кого сердце замирает... Ксюша вдруг резко положила подик в карман. — Ладно, хватит киснуть! Мы пришли танцевать, а не ныть в туалете! — она схватила обеих за руки и потащила к выходу. Лера позволила увести себя, но последний взгляд в зеркало показал правду: глаза всё ещё блестели от непролитых слёз, а губы дрожали, несмотря на все усилия. Она сделала последнюю затяжку и выдохнула. Пора возвращаться туда, где музыка заглушала мысли. Где не нужно было отвечать на вопросы. Где Саша ждал её с добрыми глазами. А Кащей... Кащей танцевал с Людой. И это было всё, что она должна была помнить. Лера подошла к Туркину, стоящему у колонны, перекидываясь шутками с Ильёй. Его лицо сразу осветилось, когда он увидел её, но радость сменилась беспокойством, заметив её потухший взгляд. — Саш, проводи меня, пожалуйста, — её голос звучал тихо, но твёрдо. — Конечно. Ты в порядке? Лера лишь кивнула, избегая его взгляда. Она обошла всех: обняла Ксюшу и Алину, которые нахмурились, но ничего не казали; потрепала Женю по плечу; даже Турбо с Зимой удостоились формального «пока». Адидас с Наташей обняли дочь. Только две фигуры остались без прощания. Серебристое платье Люды и высокая тёмная тень Кащея, слившиеся в танце где-то в центре зала. Он даже не обернулся, когда дверь за ней закрылась. Ночной воздух был прохладным и чистым после душного ДК. Фонари рисовали на асфальте длинные тени, а где-то вдалеке лаяла собака. Парень шёл рядом, осторожно придерживая её за локоть, будто боясь, что она рассыплется. — ...и вот этот клоун в цирке реально упал прямо в клетку со львами! — он рассказывал какую-то историю, жестикулируя свободной рукой. — Ты представляешь? А львы, кстати, испугались больше него! Лера слабо улыбнулась, но её мысли были далеко. Где-то там, в клубе, играла музыка, смеялась Люда, а Кащей... Кащей даже не заметил её ухода. — Лер, ты меня слушаешь? — Саша остановился, заглядывая ей в лицо. Она встретила его взгляд: тёплый, заботливый, такой знакомый. — Да, про клоуна. Спасибо, что провожаешь. Он хотел что-то добавить, но лишь вздохнул и снял куртку, чтобы накинуть ей на плечи: — Не мерзни. Они шли дальше под шёпот листьев и далёкий гул машин. Туркин продолжал болтать, заполняя тишину. То о новом альбоме «Кино», то о том, как Илья сегодня упал с велосипеда. Лера кивала, изредка вставляя слова, но внутри всё ещё ныло. Где-то на повороте она неожиданно взяла его за руку. — Спасибо, — прошептала она. — Ты... ты правда хороший друг. Парень замер, его пальцы слегка сжали её ладонь. — Всегда. Лёгкий скрип перил, шаги по тёмному коридору, и вот они стоят перед дверью её квартиры. Жёлтый свет аварийной лампы падает на Сашино лицо, подчёркивая его напряжённые скулы. — Спасибо, что проводил, — Лера снимает его куртку, возвращая. Пальцы слегка дрожат. Саша берёт её, но не отпускает сразу. Его взгляд – тёплый, но настойчивый, скользит по её лицу, останавливаясь на губах. — Лер... — он наклоняется. Суворова отстраняется, мягко, но твёрдо положив ладонь ему на грудь. — Нет, Саш. Мы – друзья. Только друзья. Тишина. Где-то на лестничной клетке хлопает дверь. Саша медленно выпрямляется. Его глаза темнеют. Туркин усмехается: — Это из-за Кащея? Да? Ему же наплевать на тебя. Он с Людой в ДК обжимается, а ты зачем-то верность строишь. Не достоин этот уголовник тебя! — Саш, это моя жизнь, мои ошибки и чувства. Спасибо, что проводил. Пока, — она быстро прикасается к его руке. Последнее утешение. И ускользает за дверь. Замок щёлкает. Темнота квартиты встречает её холодом. Лера, не включая свет, скользит по стене в комнату. Сбрасывает босоножки. Они падают с глухим стуком. Платье с завязками соскальзывает с плеч, как вторая кожа. Она оставляет его на полу. Пусть лежит. Хлопок тумбочки. Включённый ночник. Она достаёт дневник. Ручка скользит по бумаге, оставляя неровные строчки: «Сегодня я поняла... что некоторые двери должны оставаться закрытыми. Даже если за ними кто-то стоит с протянутой рукой. Потому что не каждое «хорошо» – это «правильно». А Кащей... Кащей даже не обернулся». Последняя строчка расплывается. Чернильная клякса, или может быть... нет, точно клякса. Лера захлопывает дневник. За окном проезжает машина, и на секунду комната освещается красным светом фар, будто вспышка. **** Музыка гремела, смешиваясь с гулом голосов, но Кащей стоял неподвижно, как остров в бурлящем море веселья. Его пальцы сжали стакан так крепко, что пластик треснул, проливая остатки пива на пол. — Адидас! — его голос прорвался сквозь шум, низкий и хриплый, как скрип несмазанной двери. Вова обернулся, отстраняясь от разговора с Зимой. В его глазах мелькнуло понимание ещё до того, как вопрос был задан. — Она ушла. Кащей замер. — Когда? — Полчаса назад. С Сашей. Слово «Сашей» прозвучало как удар в солнечное сплетение. Кащей резко повернулся, сметая плечом пару танцующих. Его взгляд пронзил толпу. Там, где ещё недавно мелькало бежевое платье, теперь была пустота. Люда, увидев его выражение, потянулась к его руке: — Котик, что случилось? Он даже не взглянул в её сторону. — Ты видел, как она уходила? — он снова развернулся к Адидасу, голос срывался на что то дикое. — Видел. Прощалась со всеми. Кроме тебя. Не хотела тревожить вашу идиллию. Кащей резко провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него какое-то выражение. Где-то в глубине глаз вспыхнуло что-то опасное: тёмное и неконтролируемое. — Блять, — вырвалось у него тихо, почти беззвучно. Люда снова потянула его за рукав: — Кащей, потанцуй со мной! Он резко дёрнул рукой, освобождаясь. — Отвали! И пошёл к выходу, расталкивая толпу, не обращая внимания на возмущённые возгласы. Адидас и Зима переглянулись. — Ну всё, приплыли... — пробормотал Турбо, допивая свою водку. Кащей уже мчался куда-то в ночь с развевающейся рубашкой, с глазами, полными чего-то, что даже он сам не мог назвать. Бежал. Как будто от чего-то. Или к чему-то. А на танцполе Люда, надув губы, уже принимала приглашение от какого-то парня в косухе. Музыка гремела. Вечеринка продолжалась. Но для Кащея она уже закончилась. Дверь с грохотом врезалась в стену, когда парень ворвался в квартиру. Его дыхание было тяжёлым, как у загнанного зверя, волосы растрёпаны, а глаза горели в полумраке прихожей. Он не снял обувь. Грязные следы остались на линолеуме, но ему было плевать. Лера сидела на кровати, поджав босые ноги, в короткой белой юбке и обтягивающем топе, который открывал тонкую полоску живота и причудливые завитки на ключицах. В руке – телефон, экран которого тускло светился в темноте. Она подняла глаза. — Где Люду потерял? — её голос звучал спокойно, но в уголках губ дрожала едва заметная усмешка. Кащей замер на пороге, его грудь вздымалась. Он смотрел на неё: на эти ноги, на открытые плечи, на губы, которые ещё несколько часов назад были его. —Хватит, — прошипел он, делая шаг вперёд. Лера отложила телефон, медленно скрестила руки: — Что хватит? Ты врываешься сюда, а я даже не имею права спросить, где твоя девушка? Его пальцы сжались в кулаки, но не от злости. От чего-то другого, более сложного. — Ты ушла, — это прозвучало почти как обвинение. — А ты заметил? — она подняла бровь. — Поздравляю. Люда, наверное, гордится твоей наблюдательностью. Кащей резко наклонился, упёршись руками в кровать по обе стороны от неё. Его дыхание обжигало кожу. — Заткнись, — прошептал старшой. — Просто... заткнись. Лера не отстранилась. Она подняла подбородок, бросая ему вызов: — Или что? Оскорбишь меня снова? Позовёшь Люду, чтобы она постонала для эффекта? Его глаза вспыхнули. И тогда он сделал единственное, что мог сделать. Он поцеловал её. Грубо. Отчаянно. Без разрешения. Как будто это был последний поцелуй в его жизни. Лера сначала замерла, потом попыталась оттолкнуть его, но её руки предательски вцепились в его рубашку вместо этого. Где-то на в коридоре зазвонил телефон. Вероятно, Люда. Но сейчас это не имело значения. Ведь Кащей целовал её так, будто хотел стереть с её губ все другие поцелуи. Все другие имена. Все «Саши» этого мира. А Лера... она отвечала. Хотя знала, что завтра, возможно, будет ненавидеть себя за это. Но сейчас была только ночь. Только его губы. И только этот безумный, необъяснимый момент между «никогда» и «навсегда» Его ладони, шершавые и горячие, скользнули по её бокам, как незваные захватчики, презирающие все условности. Большие пальцы впились в рёбра, ощущая под тонкой тканью топа учащённое биение её сердца. — Кащей... — её предупреждение потерялось в следующем поцелуе, когда его язык грубо вторгся в её рот. Пальцы обжигающе провели по животу, заставив ее покрыться мурашками, рука полезла под топ. Другая скользнула под белую юбку, обхватив голое бедро. Лера вцепилась ему в волосы, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. — Ты... не имеешь права... — она вырвалась для глотка воздуха, но его губы тут же прижались к её шее, кусая кожу над ключицей. Его пальцы под топом нашли сосок, обхватили, сжали – не больно, но властно. Внизу ладонь въелась в бедро, продвигаясь к краю трусиков. — Стой, — она резко зажала его запястье под юбкой. Кащей замер. Его дыхание обжигало её шею. — Почему? — голос хриплый, почти звериный. Лера откинула голову, глядя в потолок: — Потому что у тебя есть Люда. Она, наверное, ждёт. Его рука под её одеждой дёрнулась, но не убралась. — Хрен с ней, — он прижал лоб к её плечу. И в этот момент Суворова поняла страшное. Он дрожит. Весь. Как осиновый лист. Этот железный Кащей, который никогда ни перед кем не сгибался, сейчас трясся у неё в руках, как мальчишка после первой драки. Она медленно вынула его руку из-под юбки. — Нет, — прошептала. — Не сегодня. Не так. Кащей отстранился. Его глаза в темноте казались абсолютно чёрными. — Ладно, — это прозвучало как приговор. Комната тонула в синеватом свете луны, пробивающемся сквозь полупрозрачные занавески. Кащей, стоя у кровати, скидывал с себя одежду резкими движениями: сначала кожаный ремень со звоном упал на пол, затем рубашка, сброшенная через голову, обнажив татуированную грудь и шрамы, что бледно светились в полумраке. Лера наблюдала, притаившись среди смятых простыней. Когда он лег рядом, матрас прогнулся под его весом, пружины тихо застонали. Без слов он натянул одеяло на них обоих, его рука нашла её талию в темноте. Тёплая, тяжёлая, присутствующая. — Не дергайся, — пробормотал он, притягивая её спиной к своей груди. Её тело сначала напряглось, но потом неохотно поддалось, вписываясь в изгибы его, как недостающий пазл. Она чувствовала его дыхание у себя в волосах, его колени, подогнутые за ее, его живот, прижатый к её спине. И самое странное – его сердце. Оно билось. Быстро. Неровно. Совсем не так, как должно биться сердце Кащея. Лера закрыла глаза. Его пальцы слегка шевельнулись на её животе, будто проверяя: реальна ли она? — Спи, — он прошептал это так тихо, что она могла вообразить. Но не вообразила. И тогда она накрыла его руку своей. Не отодвигая. Не притягивая. Просто оставив её там. Так они и уснули: спина к груди, пальцы на пальцах, дыхание на дыхании. А за окном луна плыла по небу, равнодушная к их войнам и перемириям. Но в этой комнате, в этой кровати, в этом молчании что-то изменилось. Что-то, что уже нельзя было взять обратно. Даже если завтра они снова станут чужими. Даже если завтра Люда снова появится. Сейчас они были здесь. И этого было достаточно.