8. Две недели

«Бегать по кругу от самого себя

И прятать в обрывках дорог лицо.

Я думал, что это – моя сторона,

Но появилась ты и изменила всё»

Первые лучи солнца золотыми нитями пробивались сквозь щели в шторах. Кащей открыл глаза. Его тело мгновенно осознало два факта: она все еще спала, повернувшись к нему спиной. Ее мягкая попа плотно прижалась к его паху. Тонкая ткань юбочки предательски задралась, открывая взору округлости в кружевных стрингах. Он замер, боясь пошевелиться. Но было уже поздно. Кровь стремительно прилила вниз. Он почувствовал, как член напрягся, упираясь в ее бедра. Лера что-то пробормотала во сне, еще сильнее прижавшись к нему. Кащей стиснул зубы. Аккуратно, с преувеличенной осторожностью, он стал отодвигаться, но образ уже засел в мозгу: ее растрепанные волосы на подушке. Тонкая талия, которую он обнимал ночью. Тепло ее кожи под тонкой тканью... Он резко встал, оставив на простыне характерную влажную точку от предэякулята. Ванная встретила его холодным кафелем и слепящим светом. Кащей щелкнул замком, прислонился к двери и уже через секунду его большая ладонь обхватила напряженный член. Он зажмурился, представляя: будто это не его рука, а ее тонкие пальцы, будто он не стоит в ванной, а раздвигает ее бедра. Как она просыпается от его прикосновений, но не останавливает... — Черт... — вырвалось у него хрипло, когда пальцы ускорили движения. В воображении она выгибалась под ним, ее ноги обвивали его талию, а губы шептали его имя... Оргазм накатил внезапно, заставив вцепиться в раковину. Сперма брызнула на кафель белыми каплями, некоторые попали на зеркало, заляпав его отражение. Кащей тяжело дышал, глядя, как они медленно стекают вниз. А потом – стук в дверь. — Кащей? — ее сонный голос прозвучал с другой стороны. Он резко включил воду, смывая следы своего греха. — Занято, — буркнул, Костя в голове уже рисовал новую картину: а что, если бы она вошла? Если бы увидела? Если бы... Вода была ледяной, но тело снова начинало возбуждаться. Кащей с силой вытер лицо полотенцем. Сегодня будет долгий день. Очень долгий. Дверь ванной открылась с лёгким скрипом. Кащей вышел, всё ещё вытирая мокрые волосы полотенцем. Капли воды скатывались по его шее и торсу. Лера сидела на кровати, поджав босые ноги. Смотрела на него сквозь полумрак. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь шторы, золотистыми бликами играло на её растрёпанных волосах. — Что ты там делал? — её голос был сонным, но в нём висела лёгкая нотка любопытства. Кащей замер на мгновение, полотенце застыло у него в руках. В уме пронеслись все возможные ответы: от грубой шутки до откровенной правды. — Душ, — буркнул он в итоге, отворачиваясь к шкафу, чтобы скрыть внезапно вспыхнувшие уши. Лера приподняла бровь, её взгляд скользнул по его мокрым волосам, затем опустился ниже – к его рукам, которые слишком нервно перебирали вещи на полке. — Душ... без полотенца? — она кивнула на сухое полотенце, висевшее на спинке стула. Кащей резко обернулся, его глаза вспыхнули: — А тебе какое дело? Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Лера медленно улыбнулась. Не злая, не дразнящая, а какая-то.... знающая. — Да так... никакое, — она потянулась, и тонкая ткань топа задралась, открывая края разноцветных цветов у основания груди. — Просто интересно. Кащей резко хлопнул дверцей шкафа. — Завтракать будешь? — Буду, — она улыбнулась ещё шире, наблюдая, как он почти бежит на кухню. А когда дверь захлопнулась, Лера упала на подушку, зарывшись лицом в одеяло, чтобы заглушить смех. Потому что знала. Знала по тому, как он избегал её взгляда. По тому, как покраснели его уши. По тому, как напряглись его плечи, когда она потянулась. И самое главное – по тому, что полотенце было абсолютно сухим. А вода в душе не включалась. Кухня была залита золотистым утренним светом, в котором медленно кружились пылинки, будто танцующие вокруг его мощного силуэта. Кащей стоял у плиты, его спина напрягалась с каждым движением, лопатки резко очерчивались, когда он переворачивал яичницу. Запах жареного масла и кофе витал в воздухе, но вдруг... Её пальцы, легкие как перья, коснулись его спины. Он замер. Лера не говорила ни слова. Руки скользили по его напряженным мышцам, обводя контуры плеч, чувствуя, как его кожа покрывается мурашками. — Что ты... — его голос прозвучал хрипло, но он не отстранился. Её ладони опустились ниже, скользнули по его бицепсам, почувствовав, как они дрогнули под её прикосновением. — Просто хотела сказать «спасибо» за завтрак, — она прошептала ему в спину. Дыхание обожгло кожу между лопатками. Кащей резко развернулся, почти опрокинув сковороду. Его глаза горели. В них смешались ярость, растерянность и что-то ещё, более глубокое, более тёмное. — Не делай так, — он прошипел, но его руки сами потянулись к её талии. Лера улыбнулась, её пальцы теперь скользили по его груди, чувствуя бешеный ритм сердца. — Не делай что? Вот так? — девушку намеренно прижалась к нему, ощущая, как его тело отвечает ей. Сковорода на плите зашипела, яичница подгорала, но никому не было до этого дела. Потому что в этот момент на кухне разгоралось что-то другое. Что-то более горячее. Более опасное. И более неизбежное. Её пальцы, ловкие и настойчивые, потянулись к ручке плиты, щёлкнули выключателем. Шипение масла мгновенно стихло, оставив кухню в напряжённой тишине. Теперь слышалось только их дыхание: её – ровное, с лёгкой насмешкой, его – прерывистое, сдавленное. Её руки скользнули вниз по его животу, ощущая пресс, дрожащий под её прикосновениями. — Ты дрожишь, — она прошептала ему в грудь, губы коснулись горячей кожи у основания шеи. Кащей резко вдохнул, когда её пальцы намеренно медленно прошли по верху его брюк, едва касаясь, дразня. — Прекрати, — его голос звучал хрипло, но в нём не было команды. Это была просьба. Мольба. — Ага, сейчас... — она не прекратила. Её ладонь наконец накрыла его член через ткань – твёрдый, горячий, пульсирующий. Лера сжала его, чувствуя, как он вздрагивает под её пальцами. — Вот и доказательство, — её смех был тёплым и опасным, как языки пламени. — Ты не хочешь, чтобы я останавливалась. Кащей резко дернулся, прижал её к кухонному столу. Его глаза пылали, а руки сжимали ее бёдра так, что потом останутся синяки. — Ты играешь с огнём, — прошипел старшой, прижимаясь к ней всем телом, давая почувствовать, насколько он готов. — А ты обожжёшься, — бросила она вызов, глядя ему прямо в глаза. И в этот момент кухня перестала существовать. Остались только они: два упрямца, два пламени, два голода, наконец-то готовых сжечь друг друга дотла. Кофе остывал. Недоделанная яичница лежала на сковороде. Но какая теперь разница? Когда на кону нечто гораздо более вкусное. Её пальцы, ловкие и наглые, развязали завязки его треников одним резким движением. Узел распустился с тихим шуршанием, словно сдаваясь без боя. Ткань тут же ослабла, обнажая горячую кожу низа живота. Суворова не заставила себя ждать. Ладонь скользнула под резинку. Медленно, намеренно неспешно, чувствуя, как его мышцы напрягаются под её прикосновением. — Чёрт... — Кащей резко вдохнул, когда пальцы этой нахальной девчушки наконец обхватили его член. Он был именно таким, каким она представляла: твёрдым, как сталь, горячим, как расплавленный металл. Кожа под её ладонью шелковистая и натянутая, будто готовая лопнуть от напряжения. Лера закусила нижнюю губу, наблюдая, как его лицо искажается от наслаждения. — Нравится? — она сжала его чуть сильнее, проводя большим пальцем по капле влаги на головке. Кащей вцепился в край стола, костяшки побелели. — Ты... знаешь, что нравится, — он прорычал, но не сделал ни шага назад, не отстранился. Её пальцы начали движение – вверх, вниз, с лёгким нажимом у основания, заставляя его член пульсировать в её руке. — А на Люду ты так же реагируешь? М? Котик? — Лера наклонилась, дыхание коснулось его шеи, а рука ускорила ритм. Кащей резко обхватил её за талию, прижав к себе так близко, что она почувствовала, что его сердце колотится, как у загнанного зверя. — Заткнись про Люду, — он прошипел, но его бёдра уже начали двигаться навстречу её ладони. Лера улыбнулась, чувствуя, как он теряет контроль. Она знала: это её победа. Его дыхание стало прерывистым, тело напряглось, словно тетива лука. — Я... Лера... — его голос сорвался, когда её пальцы сжали сильнее. Ладонь разжались в самый последний момент: когда его дыхание уже стало прерывистым, а мускулы напряглись, готовые к разрядке. Кащей резко открыл глаза. Его взгляд, затуманенный желанием, медленно прояснялся, наполняясь недоумением и дикой яростью. — Чё за херня? — он хрипло выдохнул, его руки впились в её бёдра, оставляя отпечатки пальцев на нежной коже. Лера медленно откинулась назад, усевшись на кухонный стол. Холодная столешница приятно обжигала её оголённые бёдра под короткой юбочкой. Она взяла его большую, грубую, всё ещё влажную от её прикосновений ладонь, и прижала к себе между ног. Тонкие кружевные трусики мгновенно промокли под его пальцами. — Спрашиваю в последний раз, — она наклонилась вперёд, и её губы почти коснулись его уха. — Хочешь меня... или свою Люду? Кащей замер. Его глаза, тёмные, как ночь перед грозой, метались между её лицом и их соединёнными руками, всё ещё прижатыми к её теплу. Она почувствовала, как его пальцы непроизвольно сжали ткань трусиков, как член дёрнулся в предвкушении. — Ты... — он прорычал, но его бёдра сами двинулись вперёд, ища контакта. Лера ухмыльнулась, отводя его руку. — Решай быстрее, — она соскользнула со стола, намеренно проходя так близко, что её грудь коснулась его груди. — Я не привыкла ждать. И ушла, оставив его стоять среди запахов завтрака и их неразделённого желания. А на кухне остался только тяжёлый звук его дыхания и капля пота, скатившаяся по виску на пол. Как последняя капля терпения. Как обещание продолжения. Её шаги по коридору были нарочно медленными, словно она давала ему время одуматься. Но Кащей уже сделал выбор. Он настиг её за три шага до спальни. Мощные руки обхватили её талию сзади, подхватили на весу, как перышко. Лера вскрикнула от неожиданности, но не сопротивлялась, когда прижал её к своей груди, чувствуя, как сердце птички бешено колотится. — Ты сама напросилась, — его голос звучал хрипло прямо у неё в ухе, горячее дыхание обжигало шею. Он нёс её в спальню, не обращая внимания на то, как её пальцы впились в его предплечья не чтобы остановить, а чтобы удержаться в этом безумном моменте. Кровать встретила их мягким пружинящим ударом. Кащей опустил её на простыни, не отпуская ни на секунду, его тело тут же нависло над ней, загораживая свет от окна. — Теперь ты получишь то, чё начала, — он прорычал, его руки сорвали тонкую ткань топа, обнажая кожу, которую он так отчаянно жаждал. Лера не сопротивлялась. Она встретила его поцелуй с такой же яростью, вцепившись ему в волосы, позволяя всему остальному миру исчезнуть. Больше не было Люды. Не было вопросов. Были только они – два огня, наконец-то слившихся в один. И утро, которое могло и подождать. Его губы нашли её шею: горячие, требовательные, оставляющие влажные следы на коже. Лера вскинула голову, обнажая горло, позволяя ему господствовать, но её пальцы впились в его плечи с такой силой, что даже железные мышцы Кащея дрогнули. — Ты уверена, что хочешь? — он прошипел, срывая последние преграды между их телами. Ее ответом был лишь резкий рывок бедер навстречу, и этого оказалось достаточно. Кащей вошел в нее одним резким движением. Без прелюдий, без нежностей, так, как они оба жаждали. Лера вскрикнула, её ногти впились в его спину, оставляя алые полосы. — Да... вот так... — её голос сорвался на хрип, когда он начал двигаться. Их тела слились в яростном танце. Костя, мощный и неумолимый, она, гибкая и принимающая каждый удар его бедер. Губы то находили друг друга в поцелуях, то расставались, чтобы выдохнуть проклятия и стоны. — Ты... теперь... моя... — Кащей рычал, впиваясь зубами в плечо, отмечая её, как территорию. Лера лишь закинула ноги выше на плечи, принимая его глубже, отвечая движением на движение. Жар между ними нарастал, как лесной пожар. И когда волна накрыла обоих, они рухнули вместе – потные, запыхавшиеся, но неразделимые. Кащей упал на нее, не в силах пошевелиться, его дыхание обжигало её шею. Лера обняла его за плечи, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Никаких слов. Только тишина. И понимание: что-то между ними изменилось навсегда. Старшой лег рядом. Она приподнялась на локте, её губы почти коснулись его уха. Первый шёпот сорвался с её губ: — Ты чувствовал, как я сжимала тебя изнутри? Её пальцы медленно скользнули по его груди, чувствуя, как под ладонью сердце тут же участило ритм. — Как каждый раз, когда ты входил глубже, у меня перехватывало дыхание... Кащей резко повернул голову, его глаза горели, словно угли. Но она продолжила, уже целуя его шею, кусая мочку уха, прежде чем прошептать: — А когда ты кончил... я почувствовала, как ты пульсируешь во мне. Горячий. Глубоко. Её рука скользнула вниз по его животу, чувствуя, как его тело вновь откликается, уже готовое к новому раунду. — Хочешь почувствовать это снова? — её голос был сладким ядом. Губы в сантиметре от его. Кащей не ответил словами. Его руки сами нашли её бёдра, переворачивая на спину, подтверждая. «Да». Тысячу раз да. И когда он вошёл в неё снова, её смех смешался с его стоном, а пошлые шёпоты растворились в жарком воздухе спальни. Ее губы, влажные и горячие, скользили по его уху, выдыхая каждое слово так, будто это была исповедь: — Ты чувствуешь, как я вся горю? — голос дрожал. Его мощные бедра врезались в нее с новой силой. Каждый толчок заставлял ее вздрагивать, а пальцы впиваться в простыни. Ее ноги обвились вокруг Кащеевой поясницы, притягивая глубже, принимая каждый сантиметр его возбужденной плоти. — Да... вот так... не останавливайся... — она закинула голову, обнажая шею, которую он тут же покрыл жадными поцелуями. Костя рычал в ответ, его руки сжимали ее бедра, пальцы впивались в плоть, оставляя следы владельца. Ему нравилось, как ее тело подстраивается под его ритм, как она сжимается вокруг него в такт каждому движению. — А теперь ты дрожишь... — он прошептал, чувствуя, как ее внутренние мышцы сжимают его. Лера лишь застонала в ответ, ее ногти оставили алые дорожки на его спине. — Это ты... ты сводишь меня с ума, Кащей... — он резко сменил угол, ударив в самое чувствительное место, её голос предательски сорвался. Старшой чувствовал, как его собственное тело натягивается, как тетива, но он не торопился. Хотел продлить этот момент, запомнить каждый ее вздох, каждый стон, каждое содрогание ее тела под ним. — Кончай со мной... — она умоляюще прошептала, ее бедра двигались навстречу, требуя больше. И когда он наконец отпустил контроль, позволив волне наслаждения накрыть их обоих, ее крик смешался с его рыком. Они рухнули вместе – потные, запыхавшиеся, но неразделимые. Лера прижалась к его груди, слушая мелодию его сердца. Никаких слов больше не нужно было нужно. Спустя несколько сладостных минут, девушка неохотно поднялась. Солнечные лучи играли на её обнаженном теле. Только теперь Кащей смог рассмотреть маленькие, до этого скрытые под одеждой, цветы по краю округлой упругой груди. Суворова прошла к шкафу. Достала розовый топ, шорты и огромное бордовое худи. Развернувшись, дошла до двери. Закусила губу, смотря на лежащего парня. — А теперь скажи: кто круче трахается? Я или Люда? — Ты, Лерка, — ухмыльнулся старшой. — То-то же, — рассмеялась она и выскользнула за дверь. А он всё так же остался лежать на смятых простынях, улыбаясь, словно ребёнок, которому подарили желанный подарок. Вода обжигала кожу, окрашивая её в розовые тона. Щеки пылали. Лера никогда не была такой развратной. Сама же вчера дала ему отворот-поворот. Но сегодня... когда она поняла чем здесь занимался этот Бессмертный, в душе загорелся озорной огонек. Это с ним сделала она. Не Люда, не какая-то другая девушка. В голове созрел незатейливый план. Его тело ответило на неё, доказывая, что он хочет ее. Далее – мучительное наслаждение и обрыв. А его лицо... Суворова тихо хихикнула. Ну а дальше дело техники. Его член... такой большой, твердый и... Щеки стали малинового цвета. — Стоп! — вдохнула она полной грудью. — Пока у него есть Люда, это просто мимолетный секс. А нужно ли углублять то, что скоро развалится? Или всё-таки поддаться чувствам и наслаждаться этим коротким моментом? Натянув на полусухое тело одежду и заколов волосы в две аккуратные шишечки, подкрасила реснички и губки. С кухни пахло всё той же яичницей. За столом сидел Кащей, держа в руках чашку кофе. Подойдя ближе, Лера опустилась на его колени, запуская пальцы в растрепанные кудряшки. Кащей опешил, не понимая что теперь ожидать от этой девушки. — Ты чего такой растерянный, Кащейка? М? — провела она подушечками другой руки по линии его лица. — Я не кусаюсь, а хотя... Его глаза округлились. Суворова залилась громким смехом. Подскочила и села на свое место. — Бля, Лер. От тебя можно ожидать всё, что угодно, — встал со стула Костя. Его мощные руки начали с преувеличенной осторожностью накладывать ей завтрак. Когда тарелка уже стояла перед ней, развернулся и налил свежий кофе. Ранее сваренный выпил сам. — Зато со мной не заскучаешь, — хихикнула девчушка. — Никогда не знаешь, что выкину. — Да... Так, ешь. Я в душ, — развернулся он в сторону выхода. — Стой! Подойди пожалуйста, — спокойно сказала она, откладывая вилку. Кащей замер, едва заметно закатив глаза. Опять что-то нужно... Но всё же развернулся и сделал пару шагов в её сторону. — Чё ещё? — спросил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение. Она не ответила. Вместо этого её пальцы мягко скользнули по его руке, потянули к себе. Костя наклонился. Нехотя, но подчиняясь её движению. И тогда её губы коснулись его, лёгкие, чуть влажные, сладкие, как утренний кофе. Этот поцелуй был нежным, но уверенным, словно она хотела сказать без слов: «Спасибо» или «Ты мне нравишься», а может, и то, и другое сразу. Он почувствовал, как напряжение уходит, и ответил ей, уже без недовольства, забыв про душ, про завтрак, про всё на свете. А за окном светило солнце, и казалось, что этот день будет прекрасным. — Всё, иди давай, — оторвалась от губ девушка, одаривая его улыбкой. Кащей безмолвно кивнул и направился в ванную. А в голове всё крутились немые вопросы: как так получилось, что он начал таять от её прикосновений, слов и действий? В какой момент грозный вор в законе упустил ситуацию, позволив этой хрупкой девушке проникнуть в его голову с душой? Качалка встретила Костю с Суворовой привычным запахом сырости, металла, пота, машинного масла, новыми лицами и громкими разговорами мальчишек, тут же смолкнувшими при виде старшого. — Здравствуй, Кащей! Привет, Лерчик! — прокатилось по залу. — Салам, пацаны, — кивнул он, проходя мимо них к себе в каморку. Девушку тут же облепили двое ребят лет 15-ти. — Привет! Я – Ералаш. Или Мишка Тилькин, — протянул ладонь рыжеватый мальчик. — А я – Кирюха. Фантик. Мы в одном классе учимся. Вот пришились вместе, — последовал примеру друга второй с растрепанным объемным волосом, протягивая ладошку. Она улыбнулась и по очереди пожала их руки. — Очень приятно. Лера Полякова. — А ты с нашим Кащеем ходишь? Да? — без тени смущения спросил Миша. Щечки Суворовой вспыхнули. — Да. Лера – моя матрешка, — куря «Беломор», облокотился на косяк двери старшой. Пацаны тут же обернулись. — А так-то скорлупу эт ебать не должно. Усекли? — Д-да... — сжались мальчики. — Всё. Съебитесь в страхе. Хватит к ней приставать. У нас с Царевной дела ещё, — выпустил дым колечками Костя. Ералаш с Фантиком кивнули и побежали к выходу, скрываясь на лестнице. Лера усмехнулась. Прошла мимо, оставляя шлейф вишневых духов. Плюхнувшись на старый диванчик, девушка поджала ноги и положила под голову руки. Их взгляды встречались. Его – изучающий, её – непонимающий. — У меня к тебе три вопроса: с каких пор я стала твоей матрешкой и почему я – Царевна? Я же была птичкой. Куда делось это прозвище? М? — С тех самых пор, когда спас от Колика твою сексуальную задницу, — докурил сигарету в одну тяжку старшой, туша о стену. — До сегодняшнего утра ты была «птичкой». А сейчас ты полностью стала моей. Привыкай к новому чину, Царевн. — Прикольно ты устроился. И Люда, и я. Прям как султан. Третьей жены только не хватает! — хохотнула Лера. — Бессмертный, сразу обозначу: если ты и правда хочешь, чтобы я стала твоей, реши вопрос со свой «официальной» девушкой. Я не собираюсь делить тебя с кем-то. Хорошо? — Только чин прилип, а уже командует, — ухмыльнулся он, отстраняясь от двери и подходя ближе. Суворова вскочила с дивана и, обогнув его, побежала к двери в каморку, закрывая на ключ. Кащей развернулся. Перекрестил руки на груди. В глазах девушки снова промелькнул озорной огонек. Легким движением она взялась за край худи, потянула вверх и сняла объемную вещицу. Скинула на рядом стоящее кресло. Старшой не отводил глаз от хрупкого тельца Царевны, ждя её следующего действия. — Кащейка... — прикусила она губу. Голос понизился, став томным. Рука скользила к топу-бандо, опуская ткань ниже и открывая всё большую площадь для взора. — Мне кажется стоит задуматься. Палец стянул ткань, обнажив бледную грудь с розовыми затвердевшими сосками. Рука провела по татуировкам на ключицах, накрыла грудь и сжала. С губ сорвался тихий стон. Другой она поманила его, подзывая к себе. Кащей уверенным шагом двинулся к Суворовой. Прижал её к стене. Холод бетона смешался с жаром их дыхания. Его взгляд горел, пальцы одной руки впились в её талию, не оставляя шанса отпустить, другой – сжали сосок. И снова стон. Протяжный. Она не сопротивлялась. Лишь слегка приоткрыла губы, будто уже знала, что сейчас произойдёт. Их рты слились в поцелуе, яростном и властном. Он не целовал. Он брал, с жадностью человека, который слишком долго хотел этого. Его язык скользнул между её губ. Она ответила тем же, пальцами вцепляясь в его волосы. Костина рука не оставалась на месте. Ладонь скользнула по её боку, ощущая изгибы горячего тела, потом поднялась выше, к второй груди. Она вздохнула в его рот. Не остановила. Наоборот, прижалась ближе, позволяя ему больше. Они дышали друг другом, тела вспыхивали от каждого прикосновения. Поцелуй был не просто поцелуем. Он был обещанием, началом чего-то горячего, чего-то, что уже нельзя было остановить. Она вздохнула ему в рот, и он почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Кащей... — прошептала Лера, но парень снова поймал её губы, не давая договорить. Они не услышали, как в замке повернулся ключ. Дверь распахнулась. — Кащей, тут Люда... — начал Адидас и замер. Старшой резко развернулся, закрывая её обнаженное тело своим. Карие глаза Вовы расширились на секунду, затем сузились. Без слов он захлопнул дверь. — Кащей занят, — услышали они его голос за дверью. — Выйдет, когда освободится. Лера закрыла лицо руками. Костя стоял, сжав кулаки и глядя на неё. Тишина снова воцарилась в каморке. Но теперь она была другой: тяжёлой, как предчувствие бури. Кащей стоял, сжав челюсть так, что на скулах выступили резкие тени. Его пальцы впились в дверную ручку, будто он хотел вырвать её с корнем. В глазах пылала чёрная ярость, кипящая под тонкой плёнкой самообладания. Их прервали. В самый неподходящий момент. В тот самый миг, когда в его жизни впервые появилось что-то хрупкое и настоящее. Лера, не глядя на него, поправила топ, сгладила дрожащими пальцами складки на ткани. Её губы с грудью горели от его прикосновений и поцелуя, но теперь в них была горечь. Она опустилась на диван, стараясь дышать ровно, но сердце колотилось так, что, казалось, его слышно даже сквозь стены. Кащей резко дёрнул дверь на себя. — Котик! — Люда буквально влетела в комнату, обвивая его шею руками, прижимаясь всем телом. Она пахла дешёвыми духами и сигаретами, её светлые волосы рассыпались по его плечу. — Я так скучала! Лера усмехнулась. Тонко, беззвучно. Но её глаза – серо-зелёные, глубокие, как лесные озёра, выдавали всё: боль, досаду, ревность, которую она сама себе не хотела признавать. Она встала. Медленно, словно каждое движение давалось через силу. Люда заметила Царевну не сразу. Когда её взгляд скользнул по Лере, лицо исказилось. — А эта что тут делает? — голос девушки стал выше, острее. Она впилась пальцами в рукав Кащея, будто боялась, что он сейчас вырвется. — ПОЧЕМУ ОНА У ТЕБЯ?! Лера уже шла к выходу. Шаг. Ещё шаг. Она не оборачивалась, но чувствовала на себе взгляд старшого. Тяжёлый, колючий. — Лер, — он назвал её по имени. Она остановилась. Не обернулась. — Ты чё, ей тут ночевать разрешил, что ли? Чё ты тут с ней делал? — Люда зашипела, как кошка, её глаза сверкали злостью. — Или она для тебя теперь вместо меня? Лера сжала кулаки. Ей хотелось закричать. Хотелось развернуться и сказать... что? Что он только что целовал её так, как никогда не целовал эту куклу в коротком платье? Что он сам попросил её не уходить? Что она трахается лучше нее? Что он, наверное, любит ее? Но она промолчала. Просто шагнула за порог. — Лера! — Кащей рывком сбросил девушку с себя. Но дверь уже захлопнулась с глухим стуком, отрезая Суворову от него, от этой комнаты, от того, что между ними произошло. Люда тут же повернула ключ, щёлкнув замком, будто запирала не дверь, а саму возможность вернуть всё назад. Она развернула парня к себе резким движением, её накрашенные ногти впились в его плечи. Глаза с безумным блеском сверлили его, требовали, чтобы он смотрел только на неё. — Ты мой, — прошептала она, и в этом шёпоте было что-то хищное. Затем опустилась перед ним на колени, не отрывая взгляда. Пальцы скользнули к его ремню, расстёгивали пряжку с привычной быстротой. Кащей стоял, стиснув зубы, но не останавливал её. Может, из привычки. Может, потому что ещё минуту назад сам был готов на всё, лишь бы... лишь бы что? Но когда её губы коснулись его кожи, в голове вспыхнуло другое: бледное, хрупкое, нежное. Лера. Её испуганные глаза, когда он первый раз побежал за ней. Её тёплые пальцы, запутавшиеся в его волосах. Её губы, мягкие и неуверенные, отвечающие ему первый раз здесь же, так, будто она боялась, что это сон. Их первый раз. Её шалости. Её слёзы. Люда работала ртом старательно, даже жадно, но каждое прикосновение теперь обжигало его, как что-то грязное, чужое. Он вдруг ясно представил, как выглядит со стороны: стоит здесь, в полумраке каморки, а она – та, что действительно задела что-то в его окаменевшей душе, сейчас где-то там, за дверью, с разбитым сердцем. — Хватит, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Люда не остановилась. Он схватил её за плечи и отшвырнул от себя так, что она едва не упала на пол. — Я сказал, хватит. Уходи! Она поднялась на ноги, её лицо исказилось от обиды и злости. — Это из-за неё, да? — голос дрожал. — Эта... французская стерва тебе в голову въехала? Кащей молча застёгивал брюки, не глядя на неё. В горле стоял ком, и он не знал, от чего: от ярости или от стыда. — Убирайся, — повторил он. — Пока я тебя сам не вышвырнул. Люда прошипела что-то ещё, хлопнула дверью так, что задрожали стены. Но он уже не слышал. Он остался один. В тишине. С губами, которые ещё помнили вкус другой. И впервые за долгие годы ему было противно от самого себя. Воздух на улице был густым и душным, пропитанным запахом нагретого асфальта и тополиного пуха. Лера стояла у входа, облокотившись о ржавые перила. Затягивалась подиком. Дым выдыхала медленно, будто вместе с ним выпускала наружу все те слова, что так и не сказала Кащею. Тело еще помнило его прикосновения. В груди ныло. То ли от обиды, то ли от нелепой надежды, что все это было зря. Внизу скрипнула дверь подвала. На ступеньки резко вышла Люда –взъерошенная, с подведёнными глазами, полными ярости. Увидев Суворову, она замерла на секунду, а потом пошла к ней, каблуки цокали по бетону, как гвозди, забиваемые в крышку гроба. — ТЫ! — её голос был резким, как удар ножом. Лера даже не успела опустить сигарету. Она уже стояла перед ней, слишком близко, дыша ей в лицо дешёвыми духами и перегаром. — Ты совсем охренела? ЛЕЗЕШЬ К МОЕМУ МУЖИКУ?! — Царевна хотела ответить, но Люда не дала и рта открыть. — Я тебя на куски порву, стерва! Ты думаешь, он тебя всерьёз? Да он таких, как ты, десять штук за ночь перетрахает! Её ладонь взметнулась вверх, замахнулась для пощечины. Но Суворова поймала её за запястье, сжала так, что та аж передернулась. — Не надо истерик, — холодно сказала Лера. — Он сам решает, кто ему нужен. Девушка вырвалась, глаза её горели ненавистью: — Да он тебя даже за женщину не считает! Ты для него просто... Дальше она не договорила. Из-за угла пятиэтажки выскочили Илья и Женька. Они сразу поняли, что происходит. — Лера! — крикнул брат, но она лишь покачала головой – мол, «не лезьте». Но парни уже развернулись и рванули к подвалу за Кащеем. Она фыркнула, скосила глаза на Леру. — Ну чё, вызываешь подмогу? — язвительно протянула Людочка. Царевна не ответила. Просто затянулась снова, выпустила дым в сторону и сказала тихо: — У тебя тушь потекла. Оппонентка автоматически дотронулась до ресниц, потом скривилась. — Иди ты... Но тут дверь подвала с грохотом распахнулась. На пороге стоял Кащей. Глаза – чёрные, как угли. Лицо каменное. Илья с Женькой выскочили следом и замерли. Люда обернулась, и её лицо сразу и стало слащавым. — Котик... Но Костя даже не посмотрел на неё. Он смотрел только на Леру. И в его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Воздух натянулся, как струна. Люда стояла, сжав кулаки, её глаза сверкали мокрым, звериным блеском. Губы, вымазанные дешёвой помадой, кривились в ухмылке, полной ненависти. — Ах ты, сучка... — прошипела она. В голосе дрожала ярость, смешанная с отчаянием. Резким движением она занесла руку. Длинные ногти, блестящие лаком, сверкнули в дневном свете. Удар был грубым, неистовым, рассчитанным на то, чтобы унизить, оставить след. Но Лера даже не дрогнула. Она лишь слегка отклонилась. Легко, почти небрежно, как будто отмахивалась от надоедливой мухи. Удар пролетел впустую, и та на мгновение потеряла равновесие, качнувшись вперёд. И в этот момент Суворова ответила. Её кулак врезался девушке в щёку. Чётко, резко, без лишней жестокости, но и без сомнений. Удар был не в полную силу, но достаточный, чтобы та отшатнулась, схватившись за лицо. — Я не хотела этого, — тихо сказала Царевна, но в её голосе не было ни капли сожаления. Люда ахнула, её пальцы впились в покрасневшую кожу. Она не плакала. Она была слишком зла для слёз. — Ты... ты... — она задыхалась, не находя слов. Кащей стоял неподвижно, его тёмные глаза переводились с одной на другую и обратно. В них читалось что-то неожиданное. Не злость, не раздражение, а... уважение? Люда, заметив его взгляд, вдруг поняла всё. Она проиграла. Не потому, что её ударили. А потому, что он даже не двинулся, чтобы её защитить. Но сдастся ли девушка? — Ты пожалеешь об этом, — прошипела, отступая. Лера не ответила. Она просто опустила руку и вытерла ладонь о шорты, будто стирая с кожи следы этого неприятного момента. Люда развернулась и зашагала прочь, её каблуки громко стучали по асфальту, а плечи неестественно дёргались от злости, от унижения, от осознания того, что её место занято. Мальчики, стоящие чуть поодаль, присвистнули: — Ну ты даёшь... Но Суворова уже смотрела на Кащея. И он смотрел на неё. Без слов. Без объяснений. Но всё было ясно. Воздух был густым, словно пропитанным электричеством. Каждый вдох обжигал легкие, каждый взгляд тянулся за секунду, полную невысказанных слов. Костя шагнул вперед. Его туфли глухо стукнули по асфальту, но движения были неожиданно мягкими. Будто он боялся спугнуть то хрупкое, что только что возникло между ними. Он подошел к Лере, и его рука, обычно такая резкая и властная, осторожно легла ей на плечо, притягивая к себе. — Ничего... не сделала? — его голос был низким, чуть хрипловатым, в нем не было привычной грубости. Только напряжение, будто он впервые в жизни боялся услышать ответ. Суворова не сразу ответила. Она чувствовала тепло его ладони на своей коже, слышала его дыхание – чуть учащенное, неровное. Его запах – табак, кожу и что-то еще, чисто его, согревающее. — Нет, — наконец сказала Царевна, поднимая на него глаза. — Я сама справилась. В уголке его губ дрогнуло что-то, почти неуловимое – тень улыбки, гордости, может быть. — Видел, — он кивнул, и его пальцы слегка сжали ее плечо. — Но если бы она хоть волосок тронула... Он не договорил. Не нужно было. В его взгляде, черном и беспощадном, было все: обещание, ярость, защита. Лера почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого она лишь чуть прижалась к нему, позволив его телу стать щитом между ней и всем этим хаосом. Мальчики, наблюдающие за ними с бровями, ушедшими в волосы, покачали головой: — Блин, мы, наверное, лишние тут... Но никто не ответил. В этот момент Кащей наклонился и прижал лоб ко лбу Леры. — Больше не убегай, — прошептал он так тихо, чтобы слышала только она. И в этом не было приказа. Была просьба. И что-то еще – что-то, от чего сердце Леры забилось так сильно, что, казалось, его слышно даже сквозь шум города. Тяжёлый воздух подвала пропитанный запахом пота, металла и старого дерева. Приглушённый свет лампы накаливания отбрасывает неровные тени на стены, заставленные стойками и гантелями. В момент, когда Кащей и Лера спускаются вниз, все присутствующие замерли. Взгляды – колючие, любопытные, осуждающие впились в них. Особенно взгляд Адидаса. Он стоял, оперевшись о штангу, его карие глаза сужены, брови сведены в резкую линию. На его лице не просто вопрос. Предупреждение. — Чё это вообще было? — его голос режет тишину, как нож. Кащей не моргнув выдерживает его взгляд. — Не твоё дело. — Как раз моё, — Адидас отталкивается от штанги и делает шаг вперёд. — Потому что это моя дочь. Лера чувствует, как напряжение в воздухе сгущается до предела. Она хочет что-то сказать, но Кащей уже хватает её за руку и тянет за собой в свою каморку. Дверь захлопывается с глухим стуком. В тесном пространстве каморки пахнет кожей, табаком и чем-то ещё – его. Старшой выпускает её руку, поворачивается к Адидасу, вошедшему следом, и скрещивает руки на груди. — Ты чего вообще лезешь? — его голос низкий, сдавленный. — Лера – взрослая девочка. Старше тебя, между прочим. Сама в праве решать с кем общаться. — Ты серьёзно? — Адидас не отводит глаз. — Я против. — Против чего? — Против того, что ты делаешь с моей дочерью. Лера чувствует, как её сердце колотится где-то в горле. — Ничего я не делаю, — Кащей бросает это сквозь зубы, но его взгляд на секунду скользит к девушке. — А поцелуй, который я видел? А твои руки на её теле? Это тоже «ничего»? Тишина. Кащей замирает. Его челюсть напряжена, пальцы сжаты в кулаки. Он не отрицает. — Это не твоё дело, — повторяет он, но уже тише. — Она моя кровь, Кащей. Моя! — Адидас делает шаг ближе. — Ты вообще понимаешь, кто ты такой? Ты – вор в законе. Ты – опасность. Ты – тот, кто ломает жизни. А она... Он оборачивается к Лере. В его глазах внезапно появляется что-то очень тёплое. — Она должна улететь обратно в своё время. В нормальную жизнь. Костя усмехается. — Какой-то ты непостоянный, Вовчик... то топишь за отношения, говоря: «не теряй время», то против. Противоречивый ты какой-то. Не находишь? — Чё? Когда я говорил тебе это? — В видео, записанном твой мне. Там было много чего интересного. Но оно уже удалено. Теперь придётся только на слово поверить. Мы сами разберемся в своих чувствах. Адидас стоял, сжав кулаки, его взгляд метался между Кащеем и Лерой, словно пытался понять свои же действия через 38 лет. — Вы сами разберётесь? — он усмехнулся, но в голосе не было насмешки. Только тревога. — Ты хоть понимаешь, что... Дверь резко распахнулась, прервав его. На пороге стоял Зима с холодными глазами, в которых читалась расчётливость. Он вошёл, не спрашивая, и сразу к делу: — Кащей, машина времени. Лера вздрогнула. Эти слова звучали как удар. — Чё? — Кащей нахмурился, но в его взгляде мелькнуло понимание. — Они не навечно здесь, — Вахит бросил взгляд на Леру, потом на Адидаса. — Им нужно возвращаться. Я уже к своим привязался, но всё ж понимаю. А у нас как раз есть вариант. Кащей медленно выпрямился, его пальцы сжали край стола, костяшки побелели. — Старик-часовщик, — проложил Суворов. Зима кивнул. — Тот самый. Который работает за большие деньги. И только по рекомендациям. Мы бы сами сходили к нему, но он не примет нас. Только у тебя с ним контакты налажены. Лера почувствовала, как сердце ускорилось. Их шанс. Но почему-то от этой мысли стало не легче, а тяжелее. — Если Кащей попросит, может, поможет. Старшой молчал. Его взгляд уткнулся в пол, будто он взвешивал что-то. — Кащей? — Адидас не выдержал. Костя поднял глаза. — Да. Обратимся. Просто. Без эмоций. Но в его взгляде было что-то, от чего у Суворовой перехватило дыхание. Будто он уже прощался. Глухие стены домов, поросшие трещинами, словно морщинами времени, сжимали узкую улицу в своих каменных объятиях. Воздух был насыщен запахом старого кирпича, сырости и чего-то металлического. Будто сама атмосфера здесь пропиталась духом механизмов и ушедших эпох. Костя шел впереди, его тяжелые ботинки глухо стучали по брусчатке. Из кармана он достал толстую пачку денег. Те самые, что только что лежали в сейфе, пахнущие порохом и чем-то еще, чем обычно пахнет нажитое нечестным путем. Купюры были мятыми, разного достоинства, но их было много. Очень много. Лера шла рядом, чувствуя, как каждый шаг приближает ее к чему-то важному. К развязке. К возвращению. Или к прощанию. Она не знала. Ее светлые волосы, выбившиеся из-под капюшона, колыхались на ветру. Адидас с мальчиками замыкали шествие. Они не говорил ни слова. Дверь в подвал была неприметной, почти неотличимой от стены. Только знающий человек мог заметить едва видную гравировку в виде шестеренки у самой земли. Кащей постучал особым образом: три коротких, два длинных, пауза, еще один удар. Изнутри послышался скрежет металла. Дверь со скрипом отворилась. Внутри пахло маслом, сталью и временем. Мастерская была заставлена стеллажами до самого потолка. На них лежало сотни, тысячи механизмов: от крохотных карманных часов до сложных агрегатов, назначение которых было не понять с первого взгляда. В воздухе висела мелкая металлическая пыль, переливающаяся в свете единственной лампы под зеленым абажуром. За столом, весь согнутый над каким-то хитроумным прибором, сидел старик. Его руки, изуродованные шрамами, но удивительно ловкие, двигались с хирургической точностью. — Кащей, — хрипло произнес он, даже не поднимая головы. — Давно не заходил. Сломалось что-то? Голос старика был как скрип несмазанных шестеренок – глухой, с металлическим подтекстом. Вор бросил пачку денег на стол. Купюры мягко шлепнулись рядом с какими-то мелкими деталями. — Машина времени, — коротко сказал Он. Старик наконец поднял голову. Его глаза – мутные, почти белесые, странным образом видели все. — А-а, — протянул он. — Так это ты тот самый дурак, что приютил путешественников. Лера невольно вздрогнула. Откуда он знал? Старик усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы. — Я в этом городе все знаю, детка. Давно. Очень давно. Старик будто слышал её мысли. Он потянулся к полке, снял оттуда странный прибор, напоминающий компас, но с куда более сложным циферблатом. — Чинить будем? — спросил он. В его голосе вдруг прозвучала неподдельная заинтересованность. Кащей молча кивнул. Адидас, до этого стоявший в тени, сделал шаг вперед: — Вы уверены, что сможете? Старик засмеялся. — Сынок, я вещи чинил, которые твой дед даже в руках не держал. Лера почувствовала, как её сердце бешено забилось. Возможно, это и есть их шанс. Возможно, это начало конца. Слова старика повисли в застоявшемся воздухе мастерской, густые, как машинное масло, медленно стекающее с его рабочих инструментов. — Две недельки, — сказал он, прищурив один глаз, словно высчитывая что-то в уме. — Если детали не подведут. Если не придётся переделывать. Если... Он махнул рукой, и золотистая пыль, поднявшаяся в луче света от лампы, закружилась в воздухе, как песок в часах. Царевна почувствовала, как что-то сжимается внутри. Две недели. Это и много, и мало. Достаточно, чтобы успеть всё обдумать. Или, наоборот, чтобы окончательно запутаться. — А быстрее нельзя? — спросила Адидас. Его голос прозвучал чуть громче, чем он хотел. Часовщик усмехнулся, поправил очки с толстыми линзами, за которыми прятались глаза, видевшие больше, чем глаза обычных людей. — Сынок, время – штука капризная. Его можно обмануть, но нельзя торопить. Кащей стоял чуть поодаль, опёршись плечом о косяк. Его лицо было непроницаемым, но Лера знала: он тоже считает эти дни. Он не отвечал, но его взгляд сказал всё за него. Две недели. Последние две недели. Лучи светили через проход наверх, пробиваясь сквозь пыльное окно подвала, золотили стариковские руки, все еще ловко перебирающие детали. Пацаны уже поднимались по ступеням, их голоса постепенно растворялись в дневном воздухе. Суворова сделала последний шаг к выходу, но вдруг... — Девонька... — тихий голос часовщика, остановил её. Она обернулась. Старик сидел в своём кресле, но теперь его мутные глаза смотрели на неё не с рассеянной равнодушностью мастера, а с какой-то странной, почти отеческой проницательностью. — Подойди-ка сюда, — он поманил её корявым пальцем. Девушка спустилась обратно, её шаги глухо отдавались по бетонному полу. Он наклонился ближе. Запах металла, махорки и чего-то древнего, как само время, окутал её. — Вижу я, как ты на него глядишь, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели. — И как он на тебя. Лера почувствовала, как кровь приливает к щекам. — Могу я это дело... затянуть, — он щёлкнул пальцами, и где-то в глубине мастерской что то тихо звякнуло. — Если надо, конечно. Сделаю как надо. За две недели, но отдам только тогда, когда будет нужно. Она замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Старик ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы. — Ну и? Суворова медленно кивнула. — Ладно, — буркнул он и махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Иди. Принц уж ждёт, небось, — она развернулась и пошла к выходу, но его голос догнал её снова. — Только смотри... Время – оно ведь не только чинится. Оно ещё и утекает. Лера не ответила. Она просто шагнула наверх, где её ждали остальные. А в мастерской снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем десятков часов, отсчитывающих секунды, минуты, часы... И две недели. Или больше. Лера шла чуть позади всех, чувствуя на себе любопытные взгляды. — Ну что, часовщик тебе признание в любви сделал, что так задержалась? — Илья обернулся к ней, ухмыляясь. Сестра фыркнула, подбрасывая под в ладони. — Ага, предложение руки и сердца. Говорит: у него в подвале свадьбу и сыграем. Пацаны рассмеялись. Даже Адидас усмехнулся, хотя его глаза всё ещё изучали её слишком внимательно. — Старик вообще адекватный? — поинтересовался Женя, закидывая руки за голову. — Ну, знаешь, как все гении... — Лера развела руками, делая вид, что закатывает глаза. — То ли сумасшедший, то ли самый умный в этом городе. Кащей шёл молча. Он не спрашивал. Но когда их взгляды случайно встретились, Лера почувствовала, как что-то ёкнуло у неё внутри. Он знал. Или догадывался. Но ничего не сказал. Качалка встретила их привычным гулом голосов, звоном железа и запахом мужского пота. Ксюша и Алина сидели на старом кожаном диване, что-то оживлённо обсуждая. Саша поднял голову, увидев Леру, и в его взгляде тут же вспыхнуло то самое: преданное, тёплое, немного грустное. — Ну что, починят? — крикнула Ксюша. — Через две недели, — ответил Адидас, бросая ключи на стол. — Ого, а быстрее никак? — заныла Алина. — Тут, конечно, классно, но мне на ногти через 4 дня. И интернета нет... Как в TikTok видео снимать? Подписчики уже, наверное, нас потеряли. — Нет, — твёрдо сказал Кащей. И все замолчали. Потому что в его голосе было что-то такое, что не оставляло места для споров. Лера села в угол, прижав колени к груди. Две недели. Или больше. Но об этом знали только она... И старик, который умел обманывать время. Вечер. Качалка постепенно пустела. Большинство разошлись по домам, остались только свои. В углу на тумбочке лежал iPhone Суворовой. Лера стояла перед ним, листая плейлист, будто ища ту самую, нужную песню. И когда пальцы нашли «Красивую любовь 2.0» Ассорти, Harddope, ухмыльнулась. — Ну что, девочки, вспомним наши занятия в танцевальной школе? — она обернулась к Ксюше и Алине. В её глазах вспыхнул озорной огонёк. Девочки переглянулись. В будущем, в её студии, они были самыми старательными ученицами. Пластичными, грациозными, ловящими каждое движение её рук. Здесь, в прошлом, они были ещё теми сорванцами, но в их взглядах уже читалось желание танцевать. — Давай! — Ксюша вскочила с дивана, скинула куртку. — Только что-то огненное! — добавила Алина, тряхнув волосами. Лера улыбнулась и нажала play. Музыка хлынула, как волна. Царевна сделала первый шаг. Её тело вспомнило всё само: каждый поворот, каждый взмах руки, каждый изгиб позвоночника. Она не танцевала. Говорила на языке движений, и девочки тут же подхватили, будто никогда и не забывали, начав двигаться в такт с преподавателем. Лера закружилась, её светлые волосы, забранные в шишечки, рассыпались по плечам, татуировка на спине – змея, обвивающая кинжал, на секунду ожила в полумраке. Они не заметили, как дверь в каморку приоткрылась. Кащей и Адидас стояли на пороге. Вова скрестил руки, его лицо было непроницаемым, но в уголке рта дрогнуло что-то, похожее на улыбку. Кащей же не отрывал глаз от Царевны. Он видел, как она двигается: свободно, страстно, будто в этом танце выплёскивает всё, что не может сказать словами. — Ну и ну, — пробормотал кто-то из пацанов. — Дайте двери закрыть, а то сквозняк! — крикнул Женя, но его тут же заткнули. Суворова не обращала внимания. Она поймала ритм, поймала этот момент, поймала взгляд Кащея и вдруг сделала движение, которое знала только она. Поворот, пауза, и взгляд прямо в его глаза. Музыка стихла. В качалке повисла тишина. Потом раздались аплодисменты. Кто-то свистнул, кто-то засмеялся. — Это было... — начала Ксюша, запыхавшись. — ...огонь, — закончила Алина. Лера улыбнулась, ловя воздух. А Кащей так и не отвел глаз. Он просто развернулся и ушёл обратно в каморку. Но она знала — он запомнил. Девушка опустилась на потертый диван, обитый потрескавшейся кожей. Ее тело еще жило в ритме музыки. В мышцах играла приятная усталость, а в груди теплилось легкое, почти детское возбуждение. Она прикрыла глаза. Губы сами растянулись в улыбке – той самой, невольной, какой улыбаются, когда думают о чем-то сокровенном. Кащее. В памяти всплыли его глаза – темные, как ночь перед грозой, которые не отрывались от нее во время танца. В них не было привычной жесткости, только внимание. Глубокое, почти жгучее. Лера провела пальцами по своему плечу, будто снова чувствуя его прикосновение. То самое, в каморке. Его руки, такие грубые на вид, могли быть удивительно нежными. «Почему именно он?» — пронеслось в голове. Потому что за всей этой маской злобы и цинизма скрывалось что-то настоящее. Что-то, что он сам, возможно, давно забыл. Суворова прикусила губу, вспомнив, как он сегодня обнял ее. Как его голос дрожал, когда та «измывалась» над ним. А потом – этот страстный секс... и поцелуи... Ее пальцы непроизвольно коснулись губ. Две недели... Сколько можно успеть за это время? Или... больше? В углу качалки зазвенел телефонный диск. Кто-то засмеялся. Кто-то громко спорил о чем-то. Но Лера уже не слышала этого. Она сидела, улыбаясь в пустоту, и думала о человеке, который, возможно, и сам не понимал, что стал для нее гораздо больше, чем просто временное пристанище в прошлом. Где-то за стеной скрипнула дверь. Может, это он? Может, он тоже сейчас думает о ней? Улыбка Царевны стала еще шире. Саша подсел к ней на диван. Старые пружины жалобно скрипнули под его весом. Он смотрел на неё: внимательно, преданно, с той самой тихой грустью, которая всегда появлялась в его глазах, когда он смотрел на любимую. — О чём задумалась? — спросил он, слегка наклонившись, чтобы перекрыть шум качалки. Лера встретила его взгляд, но её улыбка не исчезла. Лишь стала чуть мягче, чуть искусственнее. — Да так... Вспомнила один смешной момент, — она сделала тяжку, чтобы дать себе паузу. Туркин ждал. Он всегда ждал, если речь шла о ней. — Представляешь, у бабушки Нины был кот... — Лера закатила глаза, будто действительно вспоминая что-то нелепое. — Так он однажды залез в холодильник и съел весь холодец. Весь! А потом ходил такой довольный, с мордой в желе... Она звонко рассмеялась, чуть наигранно. Парень улыбнулся в ответ, но в его глазах промелькнуло понимание. Саша знал её слишком хорошо. — Кот, говоришь... — он кивнул, делая вид, что верит. — Ну да, смешно. Его пальцы сжали край дивана. Он хотел сказать что-то ещё: спросить правду, признаться в чём-то своём... Но вместо этого просто встал. — Ладно, не задерживайся тут допоздна, а? — потрепал подругу по плечу, как делал всегда, когда хотел скрыть, что ему больно. Лера кивнула, и её улыбка наконец стала настоящей – благодарной. — Не буду. Туркин ушёл. А она снова осталась одна со своими мыслями. С мыслями о другом. И с лёгким чувством вины, которое тут же потонуло в воспоминаниях о тёплых руках, о шёпоте в темноте, о двух неделях, которые могли стать вечностью... Если захочет старик-часовщик. Если захочет он. И если... Если она сама решится. В каморку к старшим залетели Илюха с Женькой. Те перевели на них непонимающие взгляды. — Чё? — закурил «Беломор» Костя. — Пап, Кащей, вопрос серьезный, — почесал затылок мальчик. — Где-то в Вашем времени можно купить шоколадный торт или шоколадные эклеры? — продолжил Женя. — В Юлдыз продаются. А зачем Вам? — приподнял бровь Вова. — Так у Лерки День рождения завтра. В будущем мы б заказали по интернету. А тут не знаем что делать. — А хули Вы молчали целый день? — выдохнул дым колечками Кащей. — Так Вы не спрашивали... — перевел взгляд с одного на второго Илья. — Блять, а чё мы должны были спросить? А? — закатил глаза Костя. — Мы чё знали? — Простите... — потупил глаза Женя. — Сейчас как дам! Отошью! — крикнул Суворов. — Пацаны не извиняются! Криминальный авторитет встал и прошелся, размышляя. День рождения Лерочки... Девочка из будущего, пролетевшая сквозь время, как случайный луч сквозь щель в ставнях. Она была нездешней. Говорила странные вещи, смеялась над тем, чего ещё не случилось, и смотрела на мир так, будто знала его наизусть. Задела его оледеневшее сердце. — Чё она любит? — спросил Кащей, выдохнув ядовитый дым. — Кроме эклеров ваших. Побрякушки, мож какие? Платья там, косметику? Мальчик замялся, но ответил: — Малину. Костя непонимающе уставился на него: — Чё? — Ну ягода такая. Она готова за неё душу продать. А у нас аллергия на неё... — вздохнул Женя. — Мы только клубнику едим. А она и то и то. Даже противно. Всегда у нас крадет. Кащей усмехнулся и покачал головой. Вдавил окурок в пепельницу. — Ну понятно, чё. Понятно. — Деньги то есть на торт? — прищурился Адидас. — Есть, — кивнули мальчики. — Хорошо. Передайте пацанам, чтоб украсили тут как-нибудь. Праздник устроим. Ты ж не против, Кащей? — Нет. Валяйте. Чтоб по красоте всё было, — махнул он рукой, снова плюхаясь на диван. Илья с Женей улыбнулись и вышли. Ночь в Казани дышала теплом, пропитанным ароматом нагретого за день асфальта и цветущих лип. Фонари, словно тусклые звезды, отбрасывали на тротуар неровные круги света, в которых кружилась летняя мошкара. Группа растянулась по улице, смех и переклички постепенно растворялись в темноте. Адидас, бросив последний оценивающий взгляд через плечо, увел пацанов за собой. Кащей и Лера свернули в другую сторону. Они шли молча. Его шаги были тяжелыми, размеренными, ее – легкими, почти неслышными. Между ними оставалось расстояние в полметра. Неблизкое, но и не далекое. Достаточное, чтобы чувствовать тепло друг друга. И тогда, на середине пути, где тень от старого дуба полностью скрывала их от посторонних глаз, он протянул руку. Его грубые пальцы, в шрамах и татуировках осторожно обхватили ее ладонь. Нежно. Бережно. Будто боялись, что она вырвется. Царевна не вырвалась. Она лишь развернула кисть, позволив их пальцам сплестись в единое целое. И они продолжили путь. Уже не двое, а вместе. Где-то впереди мерцал свет его квартиры. Где-то позади оставалась качалка, мастерская часовщика, весь этот безумный мир, в который они попали. Но здесь и сейчас существовали только эти двое. И их руки, которые больше не хотели разжиматься. И две недели. Которые вдруг показались такими короткими.