9. Именины

Ещё не рассвело, но небо на востоке уже начало светлеть, размывая границу между ночью и днём. Воздух был свежим, пропитанным запахом росы и нагретой за день земли, отдающей ночную прохладу. Кащей проснулся раньше обычного. Не от звонка будильника и не от чьего-то настойчивого стука в дверь, а от странного, почти детского нетерпения. Надел простую белую майку, старые, но крепкие джинсы, потрёпанные кеды. Ничего лишнего. Перед выходом задержался у зеркала, провёл рукой по щетине, но бритьё отложил. Сегодня он не собирался быть тем вором в законе, которого боялись. Просто будет тем, кого убил в себе на зоне. Не Константином, нет. Костей Вершининым, который, как влюбленный подросток, хочет понравиться и сделать что-то светлое для той, кого... любит? На улице было тихо. Дворы спали, лишь где-то вдалеке скрипела калитка, да из открытого окна первого этажа доносился храп. Он подошёл к Волге, стоявшей в тени развесистой акации, провёл ладонью по капоту. Машина была холодной, покрытой мельчайшими каплями росы. Завёл мотор. Низкий рокот двигателя нарушил утреннюю тишину. Дорога за город пустовала. Асфальт, ещё не раскалённый солнцем, мягко гудел под колёсами. Окна были опущены, и ветер, свежий, с лёгким запахом полыни и речной воды, бил в лицо. Кащей курил, держа сигарету в зубах, и вспоминал, где в этих краях растёт малина. Не ту, что продают на рынке – крупную, но безвкусную, а дикую, душистую, ту, что прячется в оврагах и на опушках, залитых солнцем. Он свернул на в знакомый просёлок, машина замедлилась, подпрыгивая на ухабах. По обочинам тянулись бесконечные заросли иван-чая, их розовые соцветия покачивались от ветра. Где-то в траве трещали кузнечики. Наконец, он остановился у старого заброшенного сада. Когда-то здесь была дача его бабушки с дедушкой, теперь же только кусты малины, разросшиеся буйно и беспорядочно, оплетали покосившийся забор. Костя вылез из машины, потянулся, разминая затекшие мышцы. В воздухе стоял густой, сладкий запах спелых ягод. Он подошёл к кустам, аккуратно раздвигая колючие ветви. Малина была разной. Где-то уже перезревшая, почти рассыпающаяся в пальцах, где-то ещё твёрдая, но уже налитая соком. Он собирал неторопливо, выбирая самые лучшие, те, что прятались в тени листьев, не тронутые ни жарой, ни насекомыми. Пальцы постепенно окрасились в тёмно красный сок, на руках оставались царапины от колючек, но он не обращал внимания. В голове крутилась только одна мысль: как Лера удивится. Когда маленькая плетёная корзинка, которую прихватил из дома, наполнилась до краёв, Вершинин ещё немного постоял, глядя на сад. Потом раздавил между пальцами одну ягоду, вдохнул её аромат: терпкий, с лёгкой кислинкой. «Как из детства. Пойдёт», — подумал он и направился к машине. Солнце уже поднялось выше, день начинался по-настоящему. А он вез Суворовой ягоды. Такие же яркие и неожиданные, как она сама. Девушка проснулась от солнечного луча, пробившегося сквозь незадернутую штору. Воздух в комнате был тёплым, чуть сладковатым от запаха цветущих за окном лип. Она потянулась, улыбаясь. Сегодня был её день. Двадцать четыре. В её времени, в том далёком будущем, она бы уже получила кучу сообщений, звонков, может, даже подарок от коллег. Но здесь... Здесь всё было иначе. Повернулась на бок, рука инстинктивно потянулась к тому месту, где вчера вечером лежал Кащей. Простыня была холодной. Она приподнялась, оглядела комнату. Пусто. Только пылинки танцуют в солнечных лучах, да за окном воркуют голуби. — Кащей? — позвала тихо. Тишина. Сердце неприятно сжалось. Может, вышел ненадолго? Может, за сигаретами? Но почему тогда не сказал? Она встала, босиком прошлась по прохладному полу, заглянула в кухню – нет. В ванной – пусто. Дверь в квартиру закрыта снаружи, значит, ушёл, пока она спала. На столе стоял недопитый остывший стакан чая. Рядом лежала смятая пачка «Беломора». Лера опустилась на стул, пальцы нервно постукивали по столешнице. Может, он просто не придал значения? Может, для него это просто ещё один день? Но вчера... Вчера он спрашивал у Ильи с Женей, что она любит. Разве это не и значит, что он запомнил? Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. Глупо, конечно, расстраиваться. Она же знала, кто он. Кащей не дарит подарков, не отмечает Дней рождений, не цепляется за чувства. Он – ветер. Его нельзя удержать. Но всё равно... Всё равно было обидно и больно. Она подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу. Во дворе играли дети, смеялись. Где-то далеко сигналила машина. Мир жил своей жизнью, а ей вдруг стало так одиноко. — Ну и ладно, — прошептала она. — Обойдусь. И в этот момент ключ в замке провернулся. Сердце ёкнуло. Царевна подпрыгнула и пошла к входной двери. Лера замерла на пороге, и время будто остановилось. Перед ней стоял Кащей. Весь в утреннем золоте, с чуть растрёпанными ветром волосами, с руками, исцарапанными колючими ветками. В его пальцах бережно покоилась корзинка, где каждая ягода малины переливалась на солнце, как драгоценный камень – одни рубиново-алые, другие почти прозрачные, с лёгкой дымкой спелости. И запах: сладкий, тёплый, с нотками летнего леса и утренней росы, окутал её, как самое нежное объятие. Она увидела его глаза. Обычно такие холодные, сейчас в них светилось что-то неуловимо тёплое, почти робкое. Он не говорил ничего, просто протягивал этот простой, но бесценный дар. И тогда у девушки дрогнули губы. Сначала уголки её рта потянулись вверх. Улыбка родилась сама собой, чистая и сияющая, как тот самый луч, что разбудил её сегодня. Но в следующее мгновение в глазах выступили слёзы. Они заискрились на ресницах, словно капли росы на паутинке, и покатились по щекам, оставляя влажные дорожки. Она не пыталась их смахнуть. — Ты... — её голос дрогнул. — Ты собирал это... для меня? Кащей слегка нахмурился, будто её слёзы причиняли ему почти физическую боль. — Ну, не для Адидаса же, — пробормотал он, но в его грубоватых словах сквозила такая нежность, от которой она рассмеялась сквозь слёзы. Царевна сделала шаг вперёд, обняла его, прижалась щекой к его груди, чувствуя, как сильно бьётся его сердце. Малина оказалась зажата между ними, и сладкий сок чуть запачкал майку, но разве это имело значение? — Спасибо, — прошептала она, и эти два слова вместили в себя всё: и радость, и нежность, и даже лёгкий укор за те минуты, когда она думала, что он забыл. Кащей осторожно обнял её в ответ, его губы коснулись её волос. — С Днём рождения, Лерочка, — сказал он тихо, и в его голосе звучало что-то неожиданно нежное, чего раньше она никогда не слышала. Лера медленно отстранилась, ее пальцы еще дрожали от тепла его тела, а на ладонях оставались следы малинового сока – липкие и сладкие, как само это утро. Глаза, все еще влажные от слез, смотрели на него с невысказанной грустью. Потом встала на цыпочки. Босые ноги едва касались прохладного пола. Ее дыхание смешалось с его дыханием, в воздухе застыл аромат малины, лета и чего-то неуловимо – его. Суворова коснулась губами уголка его рта. Легонько, едва-едва, словно боялась разбудить что-то спящее в затвердевшей душе. Этот поцелуй длился меньше секунды, но в нем было все: благодарность за утро, начавшееся с корзинки малины. И боль от понимания, что она – случайный гость в этом времени. Когда она опустилась на пятки, между ними повисла тишина. Не неловкая, а какая-то хрупкая и прозрачная, как первый лед на осенней луже. Кащей не шевелился, только его глаза потемнели, стали глубже, будто в них упала тень от чего-то важного, что он только сейчас осознал. А за окном шумел город, жил своей жизнью, не подозревая, что в обычной квартире с обоями в горошек только что случилось что-то, что заставит его сердце оттаять. Лера сделала шаг назад и улыбнулась. Печально и светло одновременно. — Я запомню этот день, — сказала Царевна. В ее голосе звучала вся нежность мира. Девушка скользнула босыми ногами по прохладному линолеуму, оставляя за собой невидимый след малиновых ощущений. Дверь на кухню приоткрылась с тихим скрипом, впуская полосу солнечного света, в которой танцевали пылинки. Она не оглядывалась. Знала, что он стоит там, в прихожей, застывший между двумя мирами: тем, где он был Кащеем, и тем, где стал просто человеком. На кухне пахло чаем и летом. Она взяла в руки белую глубокую тарелку с синими цветочками по краю. Малина пересыпалась в посуду с тихим шелестом, каждая ягода, как капля застывшего рубинового света. Старшой не двигался. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто пытаясь удержать что-то ускользающее. Он смотрел на свою тень, растянувшуюся по полу, и не узнавал себя. Почему? Холодность, что всегда была его броней, таяла, как иней на августовском окне. Он ловил себя на мысли, что считает минуты до её смеха. Что запоминает, как морщится её носик. Что специально накрывает по ночам и не хочет, чтобы она плакала. Она делает меня... счастливым? Это слово казалось ему чужим. Из кухни донесся звон ложки о фарфор. Потом лёгкий вздох. Он представил, как она берёт первую ягоду, как сок окрашивает её губы в алый цвет. Лера поднесла малину к губам. Вкус взорвался на языке. Сладкий, с лёгкой лесной кислинкой. Она закрыла глаза. В этом вкусе было больше, чем просто ягода. В нём было утро, которое он начал для неё. Его руки, исцарапанные кустами. Его молчаливая забота, которую он сам ещё не понимал. За стеной кто-то включил радио. Лёгкая мелодия пробилась сквозь стены, смешалась с пением птиц за окном. Костя наконец сделал шаг. Потом ещё один. Его отражение в зеркале у вешалки казалось ему незнакомым. В уголках глаз появились лучики морщинок, которых раньше не было. Он шёл на звук её присутствия, как корабль на маяк. Не зная, что скажет. Зная только, что должен быть рядом. А малина на кухонном столе, освещённая утренним солнцем, продолжала излучать тёплый рубиновый свет, как маленькие сердца, подаренные одним неловким, но настоящим человеком другому, случайно залетевшему из будущего. Сувовора обернулась к нему с тихим шорохом. Солнечный свет, льющийся через прозрачную занавеску, вдруг заиграл в её волосах золотистыми бликами. Она сделала несколько шагов. Босые ступни едва касались пола, словно боялась раздавить эту хрупкую тишину между ними. Кащей замер. Его тень на стене дрогнула. Девушка остановилась в сантиметре от него. Так близко, что он чувствовал тепло её кожи и лёгкий аромат душистого мыла с оттенком чего-то сладкого, может, той самой малины. Улыбка Леры была тёплой и чуть лукавой, будто она знала какой-то секрет, который ему только предстояло узнать. — Приоткрой рот, — прошептала она. Он не сопротивлялся. Губы сами собой разомкнулись, будто подчиняясь какой-то старой, забытой им самим программе. Лера бережно поднесла к его рту ягоду. Та была тёплой от её пальцев, слегка влажной от росы, которую сохранила с утра. Алый шарик малины коснулся его губ, и он почувствовал, как на языке растекается сладость, смешанная с лёгкой терпкостью. — Нравится? — спросила она, наблюдая, как его обычно твёрдый взгляд смягчается. Кащей не ответил. Он просто смотрел на неё: на эти глаза, в которых отражалось всё лето, на резко проступившие веснушки на носу, на губы, чуть испачканные малиновым соком. И в этот момент он понял, что никогда в жизни не пробовал ничего слаще. Не этой ягоды. А этого мгновения. Её, случайно залетевшей к нему из будущего, подарившей настоящее. И когда Лера рассмеялась, вытирая пальцы о край футболки, он впервые за долгие годы почувствовал, что значит жить не по понятиям, а по зову сердца. А за окном качались на ветру тополя, и где-то далеко кричали чайки над Волгой, и весь мир будто говорил: «Вот она, твоя малина. Лови момент». Царевна подхватила с тарелки несколько ягод, одну за другой, будто собирала рассыпанные бусины. Малина лопалась во рту, выпуская сладкий сок с легкой терпкостью. Она прикрыла глаза на мгновение, словно пытаясь запечатлеть этот вкус – вкус утра, подаренного им. А потом случился внезапный порыв. Суворова стремительно подбежала к Кащею, и прежде чем он успел опомниться, её руки обвили его шею, прижались к его груди, вдохнули запах его кожи – смесь табака, одеколона, свежего воздуха и чего-то неуловимого, только его. — Спасибо, — прошептала она. Голосок прозвучал прямо в сердце, обойдя все привычные барьеры. И так же стремительно исчезла. Лёгкие шаги зазвучали по коридору, дверь в спальню прикрылась тихим щелчком. Вершинин стоял посреди кухни, будто вкопанный. Его пальцы непроизвольно потянулись к тому месту на груди, где только что была её голова. Там ещё оставалось тепло. Он медленно опустился на стул. Закурил. Его взгляд упал на тарелку с малиной. Несколько ягод отсутствовало. Ровно столько, сколько она успела съесть. Он провёл пальцем по краю тарелки, собирая капли сока. Что она со мной делает? Мысли путались, как провода после грозы. Он – Кащей, которого уважают и боятся, чьё слово в городе закон, кто давно забыл, что значит дрогнуть от чьего-то прикосновения. А теперь... Теперь он ловил себя на том, что ждёт, когда она выйдет из комнаты. Что запоминает, как она морщит нос, когда смеётся. Что готов собирать для неё малину каждое утро, если это заставит её улыбаться так же, как сегодня. Радиоприёмник на подоконнике тихо играл какую-то мелодию. За окном кричали дети, гоняя мяч. Жизнь шла своим чередом. А он сидел и думал. Думал о том, что, возможно, впервые за долгие годы почувствовал себя не Кащеем. А просто человеком. Человеком, который почему-то счастлив. И это пугало больше, чем любой ствол, направленный в спину. Шаги. Лёгкие, быстрые. Он даже не успел до конца выдохнуть дым, как она уже стояла в дверях. Короткая юбка, обтягивающая футболка, светлые волосы, заплетенные в две объемные косы. И эта её улыбка – чуть хитрая, чуть смущённая, но такая уверенная в том, что между ними теперь есть. — Ну что, Бессмертный, — сказала она хихикая. — Сидишь, думаешь о вечном? Он хмыкнул, потушил сигарету, но не успел ответить, как она подошла и без лишних слов уселась к нему на колени. Тёплая, лёгкая, пахнущая вишневыми духами. Суворова обвила его шею пальцами. Прикосновения лёгкие, как крылья мотылька. Он хотел что-то сказать, но её губы коснулись его рта, и слова потеряли смысл. Царевна целовала его медленно, словно пробуя на вкус, то отстраняясь на мгновение, то снова приближаясь. Старшой ответил тем же: без прежней грубости, без той дикой страсти, что была у них прошлым утром, а как-то... по-другому. Как будто этот поцелуй был не просто желанием, а чем-то большим. — Кащей, — прошептала она его имя, отрываясь на секунду. В её серо-зелёных глазах светилось что-то, от чего у него ёкнуло внутри. Он не сказал «люблю». Не мог. Просто прижал к себе крепче, и в этом объятии было всё, что он пока не решался произнести вслух. А за окном качались тополя, и июньский ветер нёс с собой запах свободы. Она наклонилась. Губы едва коснулись его уха. Тёплое дыхание, сладкое от малины, обожгло кожу, заставив его напрячься. — А я хочу тебя... — прошептала она так тихо, что слова почти растворились в воздухе, но он услышал. Костя замер. В горле пересохло, пальцы непроизвольно сжали её бёдра. Он привык к грубости, к резким словам, к тому, что желание – это просто потребность, которую можно удовлетворить без лишних слов. Но Лера говорила иначе. Не как Люда, не как те, кто боялся его или льстил. Она говорила так, будто это не просто плотский голод, а что-то большее. — Сейчас? — голос прозвучал хрипло, почти сдавленно. Она ответила без слов: провела губами по его скуле, потом по линии челюсти, оставляя за собой лёгкий, обжигающий след. Её пальцы вплелись в его тёмные кудри, слегка потянув, заставив откинуть голову назад. — Да... И в этом одном слове было всё: и нетерпение, и вызов, и та нежность, которую до сих пор не мог принять без внутренней борьбы. Вершинин легко поднял её на руки, будто она ничего не весила. Лера обвила его ногами, прижалась грудью. Он почувствовал, как бешено стучит её сердце. Он уже собирался понести девушку в спальню – туда, где всё привычно, где можно не думать ни о чём, кроме её кожи под пальцами. Но Суворова вдруг упёрлась ладонью в его грудь, остановив его. — Нет... — прошептала она. В глазах вспыхнул озорной огонёк. — Я хочу тут. На столе. Кащей замер, потом медленно ухмыльнулся. — Дерзкая Царевна... — его голос звучал низко, хрипловато, но в нём уже не было насмешек. Только тёмное, густое желание. Он не стал спорить. Развернулся, посадил её на край кухонного стола. Дерево было прохладным под её бёдрами, но его руки, его губы, его тело... всё горело. Костя наклонился, прижал её к себе, и их рты слились в поцелуе – горячем, влажном, без намёка на сдержанность. Его зубы слегка зацепили её нижнюю губу, потом сползли к шее. Он знал, что оставляет следы. Тёмные, заметные, но сейчас ему было плевать. Пусть видят. Пусть знают, чья она. — Кащей... — её голос дрогнул, когда его язык провел по чувствительной коже над ключицей, прямо рядом с татуировкой. Он не ответил. Вместо этого одной рукой приподнял футболку, оголив живот, и тут же прижался губами к тонкой коже под рёбрами. Она вздрогнула, пальцы впились в его волосы. — Ты... ты специально? — Лера задохнулась, когда его ладонь скользнула под юбку, грубые пальцы провели по внутренней стороне бедра. — Конечно, — он хрипло рассмеялся прямо в её кожу, оставляя ещё один засос – уже на груди, чуть выше края лифчика. Его руки гуляли по ней, как воры в запретном саду: нагло, жадно, без спроса. Ладонь сжимала её грудь через тонкую ткань, другая задирала юбку выше, обнажая кружевные трусики. Он видел, как она покраснела, но не смутилась. Наоборот, её бёдра сами раздвинулись чуть шире, приглашая. — Вот чёрт... — прошептал против её губ, прежде чем снова захватить её рот в поцелуй. Царевна ответила тем же – страстно, без стыда. Её ноги обвились вокруг его бёдер, пятки упёрлись в поясницу, притягивая его ближе. Он почувствовал, как она хочет его, и это сводило с ума. Стол скрипну под ними. Чашка с недопитым чаем упала на пол, разбилась, но никто не обратил внимания. Он больше не думал ни о чём. Только о ней. О её коже, её дыхании, её стонах, которые она старалась подавить, но они всё равно вырывались: тихие, хриплые, только для него. Его пальцы скользнули под тонкое кружево, отодвинули в сторону с нетерпеливой грубоватостью, которая заставила её содрогаться. Кожа там была уже горячей, влажной, и когда подушечка его большого пальца медленно провела по её клитору, она резко вдохнула, ногти впились в его плечи. — Тише... — прошептал он, но сам звучал хрипло, срываясь. — А нас то услышат... Но ему было плевать, кто услышит. Плевать на весь мир. Сегодня её день. И он хотел, чтобы она запомнила каждую секунду. Его палец начал выводить медленные, чёткие круги – нежно, но с таким давлением, что её бёдра тут же дёрнулись навстречу. Он знал её тело уже достаточно, чтобы чувствовать, как она заводится: по дрожи в ногах, по прерывистому дыханию, по тому, как пальцы то сжимали его, то разжимались, будто она не могла решить: притянуть его ближе или оттолкнуть, чтобы выдохнуть. — К-Кащей... — её голос был едва слышен, но он уловил в нём ту нотку, которую любил больше всего: смесь мольбы и нетерпения. — Я тут, — прижался губами к её шее, продолжая свои чёртовы круги, то ускоряясь, то замедляясь, доводя до грани, но не давая сорваться. Лера уже была вся в мурашках, живот вздрагивал при каждом его движении. Он видел, как её грудь поднимается чаще, как соски набухли под тонкой тканью футболки. И он хотел видеть больше. Свободной рукой он резко задрал её футболку, обнажив грудь, и тут же накрыл её горячим ртом. Она вскрикнула, но он тут же заглушил её звук поцелуем. Глубоким, влажным, в котором тонули все стоны. Его пальцы не останавливались. Теперь он добавил ещё один. Скользнул ниже, едва коснулся входа, почувствовал, как она пульсирует вокруг него, как хочет его. Но он не торопился. — Терпи... — прошептал в её губы. — Я ещё не закончил. И продолжил мучить пальцами, губами, языком. Каждое прикосновение было рассчитано, каждое движение, как нота в симфонии, которую он писал только для неё. Суворова задыхалась, её тело напряглось, и он знал: ещё немного, и она сорвётся. И только тогда, когда её стоны стали совсем отчаянными, когда её ноги затряслись вокруг него, он наконец позволил ей кончить сильным, влажным, дрожащим спазмом, который заставил её закричать. Он не останавливался, пока её тело не обмякло, пока её пальцы не разжали его волосы. — С Днём рождения, — хрипло прошептал Костя, целуя её в потный лоб. В его голосе впервые за долгие годы не было ни цинизма, ни насмешки. Только нежность. — Мне такие подарки нравятся, — хихикнула она, запрокидывая голову, когда его пальцы зацепились за последнюю преграду и сбросили кружевные трусики на пол. В её смехе звенела наглая радость, в глазах – тёмный блеск, а на шее и груди уже краснели следы его зубов. Кащей не стал церемониться. Резким движением спустил брюки, даже не снимая их до конца. Просто освободил себя, и этого было достаточно. Он был твёрдым, горячим, каждая жилка пульсировала от желания. — Ну что, именинница... — его голос звучал низко, почти зверино, когда он раздвинул её бёдра шире и притянул к краю стола. Она не успела ответить. Один резкий толчок и он вошёл в неё до конца, снова заставив вскрикнуть. Но не от боли, от этого дикого, сладкого ощущения заполненности, от того, как её тело сразу приняло его, обожгло изнутри. — Бля... — он выдохнул сквозь зубы, на секунду замер. Её тепло, её влага, её судорожные сокращения вокруг него. Всё сводило с ума. А потом начал двигаться. Грубо. Резко. Без прелюдий. Они уже были позади. Каждый толчок заставлял стол скрипеть, чашки дребезжать, а её глухо стонать, кусая свою же руку, чтобы не кричать слишком громко. — Не глуши себя, — выдернул её руку от рта, прижал к столу. — Хочу тебя слышать. И она застонала – громко, без стыда. Каждый звук, каждый её вздох только распаляли его. Вершинин наклонился, прикусил её сосок через ткань футболки, чувствуя, как она выгибается под ним. — Да... — ноги сжимали его бёдра, пятки впивались в ягодицы, подталкивая глубже. Он ускорился. Руки вцепились в её бёдра, пальцы оставляли синяки, но ей было плевать. Она извивалась под ним, то закрывая глаза, то снова открывая, чтобы поймать его взгляд. — Кончай со мной... — он прошипел, чувствуя, как волна накатывает и его. Она кивнула, губы дрожали. Её тело напряглось, потом затряслось в оргазме. И это стало последней каплей. Он выдохнул её имя без насмешки, без злости, и кончил, впиваясь в неё. Стол под ними дышал, как живой. В воздухе пахло сексом, малиной и разбитой чашкой. — Лучший подарок, — хрипло рассмеялась Царевна, обвивая его шею руками. И он, чёртов вор в законе, вдруг понял, что согласен. ***** Лера шла рядом с Кащеем, чувствуя, как его пальцы то и дело сжимают ладонь, будто проверяя, что она всё ещё здесь, рядом. Солнце слепило, но он вёл её уверенно. — А куда мы идём? — засмеялась Суворова, спотыкаясь о неровный асфальт. — Увидишь, — ответил старшой. Когда они подошли к знакомой двери подвала, он вдруг остановился. — Закрой глаза, — приказал Костя, но в интонации была лишь просьба. Она послушалась. Его грубые ладони, в порезах и татуировках, легли на её веки бережно, будто боялись причинить боль. — Всё, шагай. Они спускались медленно. Подвал пах сыростью, металлом и... чем-то сладким? Лера уловила аромат конфет, духов, может быть, даже торта. И вот его руки убрались. — Открывай. Она ахнула. Качалка, обычно мрачная и задымлённая, сейчас сияла. Стены украшены самодельными гирляндами из фантиков и цветной бумаги. На столе торт (немного кривой, явно домашний. Девочки с пацанами и скорлупой всё-таки решили не покупать, а сами испечь), бутылки лимонада, даже какие-то фрукты – дефицит в их времена. Но главное – люди. Все тут. Адидас, стоит с ухмылкой, но в глазах привычная теплота. Турбо и Зима держат что-то в руках. Явно подарок, завёрнутый в газету. Ксюша с Алиной тут, смущённо улыбаются. Сашка прячет за спиной что-то большое. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! — раздаётся хор голосов, и тут же все бросаются к ней. Кто-то хлопает по плечу, кто-то целует в щёку, кто-то обнимает. Вова, неловко кряхтя, протягивает свёрток: — Это тебе, дочка. Лера разворачивает. Внутри старый, но отполированный до блеска нож с кожаной рукоятью. — Чтобы не давала себя в обиду, — поясняет он. Турбо с Зимой подходят и вручают большую коробку. — Мы это, к фарцовщикам ходили. Присмотрели кое-что для тебя, — улыбается Туркин. — Думаем, тебе понравится, — добавляет Вахит. Суворова легонько прикусывает губу и осторожно разворачивает газету. Открывает крышку. Перед глазами появляется что-то нежно-розовое, белое и желтоватое. — Там два платья, туфли, — поясняет Зималетдинов. — Мужик сказал, что эт последний писк моды. — Спасибо, дядя Валер, дядя Вахит! — крепко обнимает парней Царевна. Они отвечают на объятия, искоса смотря на контролирующего старшого. — Лучше просто: Валера и Вахит, — шепчет Турбо. — Мы ж пока младше тебя. — Хорошо, — отстраняется девушка, кладя подарок на стул. К ней подходит Сашка и легким движение из-за спины достает большой букет белых роз. — С Днём рождения, Лерчик, — протягивает ей и смущенно улыбается. — Как ты любишь. Оббегал три цветочных, только чтобы посвежее найти. — Спасибо, дорогой! — принимает она белоснежные цветы и тут же оказывается в крепких объятиях друга. Парень целенаправленно целует её в висок и отстраняется. Кащей сжимает кулаки. На лице выступают желваки. Адидас замечает это, быстро подхватывает его под локоть и выводит из зала качалки. — Так, идём курить! — пытается удержать он друга. — Отпусти! — процедил Вершинин сквозь зубы. — Нет, — спокойным тоном говорит Суворов, выталкивая Костю на улицу и перегораживая путь обратно. — Саша и Лера сугубо друзья. Они знакомы с пеленок. — Дя блять. Вижу какие они друзья! Отойди, рожа автоматная! А то и тебе въебу! — глаза авторитета наливаются кровью, появляется звериный оскал, грудь ходит ходуном. — Не любит она его! Как ты не понимаешь? Ревнивец хренов! — повысил голос Вова. — После дискотеки, на которой ты с Людкой обжимался, он проводил ее. Поцеловать хотел... — ОН БЛЯТЬ ЦЕЛОВАТЬСЯ К НЕЙ ПОЛЕЗ?! Я УБЬЮ ЕГО НАХУЙ! — рванулся вперёд Вершинин. — НЕ РАЗРЕШИЛА ОНА ЕМУ! ЛЮБИТ ТЕБЯ, ДУРОЧКА! УЖЕ ТОГДА ИСПЫТЫВАЛА ЧУВСТВА! — не выдержал он, вцепившись в друга. — Обозначила, что они – друзья, не более. Сашка ещё пришел пьяный к нам с Ильей и Женькой, разбудил. Не понимал: чё Лерка нашла в тебе, почему отвергла такого положительного его. Остынь, дебил. Лучше позже культурно объясни ему, чтоб не лез, намерения свои объясни. Хочешь из-за своей сраной ревности праздник ей испортить? Она ведь счастлива. Ты видел её глаза? Они светятся, когда на тебя смотрят. Кость, может, не понимаешь, но я со стороны вижу. Любит тебя, маленькая моя девочка. И никакие Туркины ей не нужны. Старшой резко развернулся и отошел на несколько шагов. Достал из кармана пачку «Беломора». Закурил, прислонился к прохладной стене и прикрыл глаза. — Чё ты вообще чувствуешь к ней? — выдохнул Суворов, доставая «Яву». — Ревнуешь Лерку. Неужели и правда тебе она нравится? Или как Людкой лишь для траха? — Нет. Не как с Людой, — выдохнул дым Вершинин. — Тут чёт другое. Знаешь, я начал ловить себя на мысли, что не хочу чтоб она плакала, хочу видеть её улыбку, заботиться. Я блять даже за сраной малиной в хуево-кукуево утром ездил. Чтоб поработать. — Еба... неужели железный Кащей начал испытывать что-то кроме потребности опустошить яйца... — покачал головой удивленный Вова. — В том то и дело, Адидас. Я не понимаю чё делать мне. Она ж такая хрупкая, маленькая и светлая. Из одних плюсов. Я никогда такого не чувствовал. Она блять своим присутствием всю мою броню 26-ти летнюю разломала. Как блять? Как? — взялся за голову Костя. — Сука... она у меня в голове сидит. И не выкинуть. Встает от единого её прикосновений. Как будто я блять подросток какой-то, а не мужик взрослый. — Влюбился ты, Вершинин. Вот и весь ответ, — ухмыльнулся Суворов. Похлопал друга по плечу и затянулся. — Не делай ей больно. Не только как её отец говорю, как друг твой. Попытайся проявлять заботу: завтрак там приготовь, донеси, накрой, помоги. И признайся, если хотя б не ей, то себе, в том что любишь её. — А если я сломаю ее? Не на вечно ж она тут. Улетит. — Кто б мне говорил, что я непостоянный. Сам вчера трещал, что Вы разберётесь без помощи, а сегодня... — усмехнулся Вова. — Чё в видео я тебе сказал? А? — Чтоб не терял время и скорее признал свои чувства. Не совершал хуйни всякой, особенно под конец. Помогал, защищал, принял ее предложение и так далее. — А чё за предложение? — А я ебу? У тебя спросить надо. — Придерживайся наших слов и не сломаешь. Тебе два человека говорят одно и тоже. И всё хорошо будет. К старшим Универсама уверенной походкой подошел улыбающийся старшой Разъезда. — Здоров, Кащей, Адидас, — протянул им руку мужчина. — Салам, Серый, — пожал ладонь сначала Костя, потом Вова. — Принес? — Ага, — достал из кармана небольшую коробочку он. Вершинин выхватил и, убедившись в сохранности содержимого, кивнул. — Треть долга закрыта. Жду оставшиеся две в течение двух недель. Свободен. — Понял, тогда денечков через 5 приду. Давайте, пацаны. — Ага. Они снова пожали друг другу руки и удалились. Вершинин с Адидасом спустились вниз. В подвали все порхали вокруг Лерки: «не жарко?», «не холодно?», «удобно?». Суворов прошел в толпу, обнимая и целуя дочь в макушку. Кащей стоял чуть в стороне, скрестив руки, но она видела – он доволен. Его взгляд говорил: «Это всё для тебя». — Ну что, именинница, — Вершинин наконец подходит ближе. — Теперь гуляем? И подвал взрывается смехом, поздравлениями, звуками открываемых бутылок. А Лера просто улыбается. Это её день. Её люди. Её странное, неправильное, но такое родное счастье. Тени от самодельных гирлянд пляшут по бетонным стенам, цепляясь за ржавые гантели и потёртые боксёрские мешки. Воздух густой: смесь табачного дыма, дешёвого одеколона и сладкой газировки. Но сегодня здесь пахнет праздником. Царевна сидит на краю стола, босые ноги качаются в такт музыке, что льётся из старенького магнитофона – что-то бодрое, советская эстрада, но кто-то уже сунул кассету с западным роком, и вот гитары режут тишину. — Ну-ка, Суворова, откусывай! - Турбо тычет в её сторону торт. Он кривой, крем расплылся, но сверху старательно выведено «Лерка» малиновым вареньем. Она смеётся, наклоняется и тут Кащей сзади хватает её за подбородок. — Не торопись, — его голос обжигает шею. Он берёт нож отрезает кусок и подносит ей. Но не даёт взять держит перед её ртом. — Сначала попробуй. Все устремляют взгляды на эту «сладкую парочку». Девушка закатывает глаза, но покорно откусывает. Варенье сладкое, слишком сладкое, но она улыбается. — Вкусно? — Кащей приподнимает бровь. — Объедение. Она облизывает губы и вдруг резко мажет кремом по его носу. Подвал взрывается хохотом. Адидас хлопает Кащея по плечу: — Ну чё, старшой, досталось? Но тот только усмехается, слизывает крем с её пальца. Нарочно медленно, заставляя её краснеть. А потом начинается настоящее. Зима достаёт спрятанную бутылку «Столичной». Не для Леры. Ей наливают лимонад. — За нашу бедовую девочку! Стекло звенит о стекло. Ксюша и Алина тянут ее в центр: — Пошли танцевать! И девочки пускаются в пляс: небрежно, смешно, нарочно пародируя то брейк, то какие-то балетные па. Ребята хохочут, кто-то подхватывает. Кащей не танцует. Он сидит на корточках у стены, курит, но его глаза не отрываются от неё. Она, как огонь в этом подвале. Вдруг Адидас хватает гитару и начинает бренчать. Голос хриплый, но он поёт про любовь, про верность, про дружбу и веселье. Костя встаёт, подходит, берёт её за руку. — Устала? Суворова качает головой. — Тогда пошли. — Куда? — смутилась Лера, натягивая кроссовки. — На крышу. Хочу тебе ещё один подарок показать. И они выходят, оставляя за спиной шум, смех, музыку. А на улице – июньская ночь, тёплая, звёздная. Их ночь. Парень с девушкой поднялись по скрипучей пожарной лестнице. С каждой ступенькой шум праздника оставался где-то далеко внизу. Лера шла первой, чувствуя, как пальцы Кащея сжимают её талию, будто боялся, что она оступится, упадёт, исчезнет в этой тёмной высоте. Но она не исчезла. Темнота обволакивала их, словно бархатный платок. Где-то внизу еще слышались обрывки песен и смеха из подвала, но здесь, наверху, царила тишина, нарушаемая лишь шепотом теплого ветра. Ночная Казань – огни окон, тёмные ленты улиц, где-то вдали мерцающая гладь реки. Воздух был тёплым, пропитанным запахом нагретого за день асфальта и тополиных почек. Лера подошла к самому краю, чувствуя, свободу и легкость. Не такую, что была в 2025-м. Кащей стоял немного позади, не спеша. Его пальцы нервно перебирали что-то в кармане брюк. — Ну? — она обернулась к нему, ветер играл её светлыми волосами. — Где же мой подарок? Он медленно выдохнул, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, и шагнул вперед. — Закрой глаза. Она послушалась, улыбаясь. Чувствовала, как он берет ее руку, как его пальцы, грубые, привыкшие к боли и железу, вдруг становятся нежными. Что-то холодное и гладкое коснулось ее кожи. — Теперь смотри. Лера открыла глаза. На ее пальце сверкало колечко. Простое, без вычурности, но такое красивое. Тонкая полоска из белого золота, в которую был вплетен крошечный камешек, переливающийся в лунном свете. — Это... — она не нашла слов. — Не фианит, — быстро сказал Кащей, избегая ее взгляда. — Самый настоящий бриллиант. Он говорил грубовато, но в голосе слышалась неуверенность, будто он боялся, что подарок не понравится. Лера рассмотрела колечко ближе. Оно было идеально обхватывало её худенький пальчик. — Ты... как ты угадал размер? — Пальцы запомнил, — он пожал плечами, делая вид, что это ерунда. — Кащей... Она подняла на него глаза, и в этот момент увидела то, что он так тщательно скрывал. Страх. Страх быть отвергнутым. Страх, что его подарок недостаточно хорош. Страх, что она рассмеется, скажет «нет», уйдет... Лера не дала ему опомниться. Встала на цыпочки и прижалась губами к его рту. Это был не страстный поцелуй, не порыв желания, а что-то тихое, теплое, как обещание. — Спасибо, — прошептала она, отрываясь. Он не ответил. Просто притянул ее к себе, обнял так крепко, что она почувствовала, как бьется его сердце: часто, неровно, будто он все еще не верил, что это происходит наяву. А вокруг них раскинулась ночь. Огромная, бескрайняя, полная тайн. Где-то внизу Адидас затянул новую песню. Кто-то крикнул: «Где именинница?!» Но они не торопились спускаться. Потому что сейчас, в этом тихом мгновении, под звездами, которые светили и на 1989 год, и на ее далекое будущее, были только они двое. И колечко на ее пальце, которое больше не было просто украшением. Оно стало обещанием. Он пока не сказал «люблю». Она не потребовала слов. Но когда их губы снова встретились, в этом поцелуе было все, что они не решались произнести вслух. Тишина на крыше была такой густой, что слышно было, как где-то внизу падает окурок и шипит в луже. Лера всё ещё прижималась к нему, её пальцы перебирали новое колечко. Нервно, будто проверяя, не исчезнет ли оно. Кащей смотрел куда-то поверх её головы, в тёмное небо, где редкие звёзды пробивались через городскую засветку. — Ты мне... нравишься. Слова вырвались глухо, будто их вытащили клещами. Он сразу сморщился, как от боли. Говорить такое было против его природы. Лера замерла. Даже дыхание затаила. — Я... — он замялся, проглотил ком в горле, — ...постараюсь. Стать лучше. «Лучше» – какое глупое слово. Он не знал, что оно значит. Но она подняла на него свои серо-зелёные огромные, мокрые от внезапно потекших дурацких слёз глаза. — Ты и так... — начала Царевна, но Костя резко прикрыл её рот ладонью. — Не ври, — голос его дрогнул. — Я – мразь. Знаю. Потом, неожиданно даже для себя, прижал лоб к её плечу. Дышал тяжело, как после драки. — Но для тебя... попробую. Она обняла его за шею, и он почувствовал, как по его спине, той самой, где была наколота змея с кинжалом, побежали мурашки. — Я тоже буду стараться, — прошептала Лера. Он фыркнул: — Ты-то зачем? Ты и так... — Научиться тебя не бояться. Даже когда ты рычишь. Кащей коротко, хрипло рассмеялся. Над собой. Над всей этой дурацкой ситуацией. А потом просто стоял, обняв её, слушая, как бьётся её сердце. Где-то за спиной упала звезда. Он не загадывал желание. Потому что всё, что было нужно, уже держалось в его руках: тёплое, живое, с малиновым вкусом на губах. И впервые за 26 лет Кащей подумал, что завтра не просто ещё один день в череде одинаковых сумерек. А начало чего-то нового. Они спустились по скрипучей лестнице, ещё не отпуская руки друг друга, когда снизу их встретил говор. Двор гудел, как растревоженный улей. Из дверей подвала вывалилась их шумная компания. Адидас шёл первым, гордо неся на плече полупьяного Зиму, который что-то восторженно орал про «лучшую именинницу всех времён». Турбо, раскрасневшийся, с бутылкой «Столичной» в одной руке и самодельным фейерверком в другой, пытался что-то объяснить Сашке, Ксюше и Алине, но те только хихикали, прикрывая рты ладонями. — Опа-на! — Зима, заметив Леру, с трудом оторвался от плеча Адидаса и сделал неуклюжий поклон, едва не грохнувшись лицом в асфальт. — Королева спустилась к простолюдинам! Лера рассмеялась, но звук потонул в грохоте. Валера, наконец-то разобравшись с фитилём, поджёг свой «салют». Огненная змейка с шипом взмыла в небо и... Ба-бах! Над их головами рассыпался невнятный, но яркий веер искр. — Ура-а-а! — завопила компания, и даже Кащей не смог сдержать ухмылки, когда Лера, взвизгнув от восторга, прижалась к нему. — Это же опасно! — крикнула она, но глаза её сияли, отражая падающие огни. — Ты у нас одна! — крикнул Адидас и вдруг схватил Леру за талию, поднял в воздух, как ребёнка. — Кто не пьёт за именинницу – тому в рыло! Все загрохотали, даже Кащей, который обычно лишь снисходительно хмыкал в таких ситуациях. А потом было всё сразу: Турбо, размахивающий второй бутылкой, пытается открыть её зубами. Зима, с серьёзным видом объяснял Ксюше, что «настоящий мужик должен уметь поджечь спичку о ботинок». Алина, осторожно пробовала каплю водки на язык и тут же поморщилась. Сашка, курящий и улыбающийся во все 32 зуба. И их Лерка, кружащаяся посередине двора, под дождём из искр, с новым колечком на пальце и Вершининым, который, скрестив руки, стоит в тени и смотрит на неё так, будто она – единственный источник света в этом тёмном мире. — Эй, Костян! — Адидас вдруг толкает его плечом. — Ты чего бухой не валяешься? Кащей лишь хмыкает, но берёт протянутую бутылку. — За неё, — коротко говорит он и делает глоток. Огни фейерверка освещают его лицо: жёсткое, с грубыми чертами, но сейчас, в этом свете, оно кажется почти... счастливым. А где-то высоко, над крышами Казани, июньская луна улыбается их маленькому, шумному, такому живому празднику. Лера стояла под дождём из искр, с распахнутыми глазами, в которых отражались огни фейерверков, и вдруг почувствовала, как что-то горячее и огромное подкатывает к горлу. — Вы... Вы самые лучшие! — её голос сорвался, звонкий и чуть хриплый от эмоций. И тогда она побежала к ним босиком по тёплому асфальту. Ко всем. Первым оказался отец. Она врезалась в него, обвивая руками шею, чувствуя, как его накачанные мышцы напряглись от неожиданности. — Пап... — прошептала она ему в грудь, и он, ошарашенный, неловко погладил её по голове, бормоча что-то вроде «ну ладно, ну хватит». Потом Зима, который едва устоял на ногах, но расцвёл, как мальчишка, когда она чмокнула его в щёку. — Лерка, ты... ты вообще-то моя любимая девочка! — важно провозгласил он, но глаза его смеялись. Турбо с Сашей получили объятия и тут же, краснея, сунули ей в руки полупустую бутылку: — Выпей за нас, дорогая! Она залилась смехом, звонким, как колокольчик в этой пьяной ночи, и сделала несколько глотков. Алкоголь обжег горло. Девушка тут же скривилась. — Горько! Ксюша и Алина висли на ней с двух сторон, шепча что-то про «самую крутую именинницу», а она хохотала, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, но это были слёзы того самого счастья, о котором она даже не мечтала. И, наконец, Кащей. Он стоял чуть в стороне, курил, делая вид, что всё это его не касается. Но когда Царевна подбежала к нему, запрыгнула, обвив ногами его талию, даже не дрогнул. Просто принял её вес, как что-то само собой разумеющееся. — Спасибо, — она прошептала прямо в его губы, пахнущие табаком и водкой. — Такого Дня рождения у меня никогда не было. Он ничего не ответил. Только прижал её к себе одной рукой, а другой смахнул с её щеки мокрую прядь. А вокруг них бушевал их безумный, пьяный, преданный мирок: Адидас с Турбо запели похабную песню, переделанную в её честь. Зима пытался станцевать «казанского рок-н-ролла» и чуть не снёс забор. Саша все это фотографировал на Лерен полароид и свой iPhone. Ксюша с Алиной, обнявшись, подпевали, путая все слова. А Лера смеялась так искренне, что даже звёзды, кажется, замигали ярче. ***** Квартира пахла малиной, тёплым деревом, остатками праздничного торта и чуть уловимым ароматом дорогого мужского одеколона. Суворова сидела на краю кровати, босые ноги поджаты под себя, а перед ней на покрывале лежали фотографии. Яркие, чуть размытые снимки, запечатлевшие сегодняшний хаос. Она взяла один кадр: Зима с тортом на голове, крем капал ему на брови, но он смеялся, как безумный. Второй: Алина, Ксюша, Илюха и она танцуют под какую-то песню. Третий: Адидас с гитарой, его обычно хмурое лицо сейчас было раскрепощённым, почти молодым. И ещё... Кащей. Он стоял чуть в стороне, на заднем плане, но на этом снимке он смотрел на неё. Даже через бумагу этот взгляд заставлял её кожу покрываться мурашками. Лера глубоко вздохнула, потянулась за дневником. Открыла на чистой странице. Чернильная ручка замерла на секунду над бумагой, а потом буквы начали выплывать одна за другой: «Сегодня был день, который я не забуду никогда. Даже если вернусь в своё время. Даже если всё это исчезнет, как дым...» Она остановилась, прикусив губу. За стеной шумела вода. Кащей в душе, смывает с себя уличную пыль и, возможно, остатки своей привычной холодности. «Он встал рано утром. Бережно собрал малину. Ту, которую я безумно люблю. Ради меня! Ради меня!!! Затем они устроили мне праздник. Настоящий. Не из-за долга, не потому что «так надо». А просто потому что... потому что я для них своя. Даже Кащей. Особенно Кащей.» Её рука дрогнула, когда она писала дальше: «Он подарил мне кольцо. Самое красивое на свете. Для него, можно сказать, это как кусок души, вырванный с мясом. Я видела, как ему было сложно сказать эти слова... «Ты мне нравишься». Для него это, как признание в любви.» Лера оторвалась от дневника, взяла ещё один снимок: она и Кащей на крыше. Он только что надел ей кольцо, и на фотографии было видно, как её глаза сияют, а его рука лежит на талии с неожиданной нежностью. «Я боюсь. Боюсь, что если мы починим машину времени... Я не смогу уехать. Или ещё хуже: смогу, но часть меня останется здесь. С ними. С ним. А может... может он согласится... Или нет... Надо решать проблемы по мере их поступления!» Капля упала на бумагу, размывая чернила. Суворова даже не заметила, что плачет. За дверью ванной вода перестала шуметь. Скоро он выйдет – мокрый, с каплями на груди, с полотенцем через плечо. Увидит её с фотографиями и дневником. Возможно, хмыкнет. Возможно, просто обнимет. Но пока было тихо. И в этой тишине Лера дописывала последнюю строчку: «Я не хочу терять этот мир. Даже если он жёсткий, несовершенный, иногда жестокий... Он настоящий. И я, кажется, влюбилась. В него. В них. В этот 1989-й год.» Она закрыла дневник, быстро вытерла щёки. Как раз вовремя. Дверь ванной открылась, и в комнату вошёл Вершинин. И всё, что было написано, все её страхи и надежды, вдруг стали проще. Потому Кащей он был здесь. А значит: всё будет хорошо. Хотя бы сегодня. Хотя бы сейчас. Капли воды стекали по груди, исчезая в полотенце, накинутом на шею. Он уже собирался бросить что-то привычное вроде: «Чего смотришь?» — но слова застряли в горле. Лера сидела на кровати, поджав ноги, с фотографиями в руках. В свете ночника он разглядел влажные дорожки на ее щеках. — Что случилось, Царевн? — спросил он неожиданно мягко, сам удивляясь этому тону. Она быстро провела рукой по лицу, сделала вид, что улыбается: — Ничего. Просто... сегодня было так хорошо, что даже страшно. Он знал, что она врет. Чувствовал это каждой клеткой. Но не стал давить. Вместо этого подошел и лег рядом, небрежно, как будто просто устал. Потом потянул ее к себе. Нежно, но твердо. — Дурочка, — пробормотал он, но в этом слове не было колкости. Лера прижалась к его мокрому плечу, вдыхая запах мыла и чего-то неуловимо – его. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — прошептала она в темноту. Кащей не ответил. Просто наклонился и медленно прижался губами к её лбу, словно ставя точку в этом разговоре. Она закрыла глаза. Через несколько минут ее дыхание стало ровным, глубоким. А он лежал и смотрел в потолок. В голове крутились обрывки мыслей: «Что ты со мной сделала?» «Почему мне так важно, чтобы ты не плакала?» «Какого черта я готов менять ради тебя все?» Он повернулся на бок, обнял ее крепче. Лера во сне вздохнула и прижалась к нему. Кащей закрыл глаза. Впервые в жизни он не боялся утра. Потому что знал: она будет рядом. И это было страшнее и прекраснее любой кражи, любой драки, любой опасности, которую он когда-либо знал. Он любил. И пусть не говорит это вслух, но сейчас, в темноте, он позволил себе почувствовать. А за окном качались тополя. Июньская ночь шептала что-то о вечности.