10. Вместе

Резкий стук в дверь нарушал утреннюю тишину. Солнце било в глаза. Лера моргнула, зажмурилась, пытаясь оправиться ото сна. Тяжелая мужская рука лежала на её талии. Кащей заворчал что-то нечленораздельное, нехотя поднимаясь на локте. — Кто там бля... — хрипло прошептал он. Стук повторился, но уже настойчивее. Следом зазвонил телефон в коридоре. Два звука слились в какой-то тревожный диссонанс. Вершинин поднялся с кровати, потянулся. Кости хрустнули. Лера прикрыла глаза, притворяясь спящей, но сквозь опущенные ресницы видела как он наспех натягивает брошенные на пол треники, как мышцы спины играют при каждом его движении. — Не вставай, Царевн, — наклонился к Суворовой, легко касаясь лба губами. — Сейчас разберусь. Парень вышел из спальни и направился к входной двери. Но девушка уже встала. Наспех накинула желтый сарафан, подаренный вчера Зимой и Турбо. И неспешно проследовала за ним, оставаясь незамеченной. Дверь распахнулась. Запах подъездной сырости и знакомых дешевых духов ворвался в квартиру. На пороге стояла она. Люда. Всё те же небрежно уложенные волосы, алые ногти, серебристое обтягивающее платье, едва прикрывающее жопу. — Котииик! — прозвучало слишком резко. Лера аж передернулась от неожиданности. И прежде чем Кащей успел что-то сказать, она обвила руками его голый торс, прижимаясь всем телом. Ее рот нашел его губы. Влажный, громкий поцелуй эхом отдался в пустой прихожей. Лера замерла. Сарафан вдруг стал колючем, воздух густым, словно малиновый сироп. Она чувствовала каждый мускул его спины, напрягшийся под этим прикосновением. Видела, как его пальцы на секунду сжались в кулаки, потом разжались... но не оттолкнули. Боль ударила внезапно. Не в сердце, а куда-то глубже, в самое нутро. Будто кто то взял и резко выдернул из неё что-то важное. Кащей слегка отстранился, но не сразу. — Люда, ты... — он начал что-то говорить, но Суворова уже не слышала. «Пожалеешь», — вспомнились ей слова Кащеевской швабры. И в этот момент Лера впервые подумала, что та, возможно, была права. Царевна... а Царевна ли она теперь вообще? Пробежала в спальню, наспех провела пальцами по волосам, сгребая светлые пряди в небрежный хвост. Схватила две резинки. Одну на запястье, другую в зубы. И уже через секунду волосы были стянуты, будто это могло хоть как-то собрать её мысли. Телефон, наушники, подик, белые кроссовки. Всё по классике. Суворова вышла в коридор. Мир резко перевернулся. И снова эта сучка, прижатая к Кащею, как второе дыхание. Её длинные ногти впивались в его голый торс, оставляя красные полосы на коже, которую Лера считала своей. А другая рука... скользнула вниз, к поясу его треников, сжимая то, что не имела права трогать. Губы в дешевой помаде примкнули к его рту. Девушка застыла. Кащей не отталкивал её. Просто стоял с прикрытыми глазами. И Люда видела стоящую в коридоре беловолосую с резинкой на руке, как дуру. Видела её широко открытые глаза, дрожащие губы. И тогда Люда улыбнулась. Медленно, победно, не отрываясь от его рта. Это длилось секунду, может, две. Но ей хватило. Она рванула вперёд, проскочила мимо них так близко, что почувствовала запах духов Люды - дешёвых, удушливых. — Лерка... — голос Кащея наконец прорвался сквозь туман в голове, но она уже неслась вниз по лестнице, толкнула входную дверь плечом и вырвалась на улицу. Яркое, весёлое июньское солнце ударило в глаза, будто ничего не случилось, будто её сердце не треснуло там, на пороге, между его «Лерка...» и Людиным «Котииик». Она мчалась, не зная куда. Подальше от этого дома, от воспоминаний, от его рук, которые... которые не оттолкнули ее. Девушка бежала, пока в легких не осталось воздуха. Кроссовки стали тяжелыми от речной грязи. Наконец остановилась, упав на старое, выбеленное солнцем бревно у самой кромки воды. Перед ней текла широкая, равнодушная Волга. «Почему?» — вопрос бился в висках, словно пойманная птица. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он обнимал ее этой ночью. Целовал на крыше. Подарил кольцо. А утром позволил Люде прикасаться к себе так, словно между ними ничего не было, будто все эти дни были просто игрой. Лера подняла голову к небу. «Может, я ошиблась? Может, для него это ничего не значило? Может, все эти нежности были просто случайностью, а настоящий он – тот, кто до сих пор хочет, чтобы эта швабра так искусно стонала под ним?» Река не отвечала. Только волны обнимали берег. Где-то внутри росло чувство, сводившее живот. Не просто боль. Стыд. За то, что поверила, за то, что позволила себе думать, что он может измениться, подарила ему свое доверие, а он... даже не побежал за ней. Музыка в наушниках сменилась на более грустную. Песня о разбитых сердцах и пустых обещаниях стала как не крути кстати. Суворова закрыла глаза, чувствуя, как слезы льются по щекам. — Что со мной не так? — едва слышно сказала девушка, поджав коленки к груди. Открыв телефон, всхлипнула. Несколько капель упали на экран, светясь по контурам розово-зелеными цветами. Дрожащими пальцами начала набирать текст. Каждая буква будто обжигала. «Я думала, что я для него что-то важное. Но, кажется, просто очередная. Как Люда. Как все. Только глупее, потому что поверила...» Где-то вдали проплыла баржа, глухо урча двигателем, но она не подняла голову. «Почему он так поступил? Почему вчера целовал меня так, будто я его – воздух, а сегодня...» Она стерла последнюю фразу. Слишком больно. Ветер шевелил страницы воображаемого дневника, вырывая обрывки фраз: «Может, я сама придумала эти чувства? Может, для него это просто игра?» ***** Как только дверь захлопнулась за Лерой, в воздухе повисло что-то тяжелое и невыносимое. Кащей стоял, будто парализованный, пока губы Люды все еще жгли его кожу отвратительным привкупом дешевой помады. И вдруг пришло осознание. Она видела. Царевна. Та самая девчонка, что заставила его сердце биться иначе. Та, что смотрела на него без страха, с доверием, которого он не заслуживал. Она видела эту мерзость. В душе Вершинина что-то надломилось. — ТЫ ЧЁ, АХУЕЛА?! — голос прогремел, как взрыв, заставив девушку отпрянуть. Он отшвырнул ее от себя так резко, что та едва удержалась на ногах. Его обычно холодное и надменное лицо, сейчас искажала ярость, но не к Люде. К самому себе. — Каще... — Завали ебало! — он впился пальцами в ее плечи, толкнул к стене. — Ты специально? Да? Чтобы она увидела? Люда попыталась улыбнуться, но это вышло жалко и наиграно. — Ну что ты, котик, я просто скуча... — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! Его крик эхом разнесся по подъезду. Где-то хлопнула дверь, наверное, соседи испугались. Костя тяжело дышал, ноздри раздувались, в глазах стояло что-то дикое. — Слушай сюда, шлюха, — теперь он говорил тише, но от этого было только страшнее. — Если ты еще раз появишься в моей жизни, я тебя в Казанке утоплю. Поняла? Она побледнела, ведь знала: это не пустые угрозы. — Но... но мы же... — Нет никаких «мы»! — старшой перебил ее, сжимая кулаки. — Есть только ОНА. Лера. Та, которую я... Голос вдруг сломался. Он отвернулся, провел рукой по лицу, будто стирая следы ее прикосновений. — Которую я люблю. Слова повисли в воздухе, такие невероятные для Кащея, что даже Люда остолбенела. — Теперь вали, — сказал слишком спокойно, но так, что по спине побежали мурашки. — Если хоть слово Лере скажешь, найду и убью. А ты меня знаешь, тварь. Сделаю всё чисто. Так, что ко мне никто и никогда не подкопается. Люда дрожала. Впервые за все годы она испугалась его по-настоящему. Не дожидаясь ответа, Кащей развернулся и бросился вниз по лестнице. Он должен был найти ее. Объяснить. В конце концов извиниться, хоть это и не по-пацански. А за спиной осталась смятая, униженная, с размазанной тушью Люда и последняя жалкая фраза, брошенная вдогонку: — Она тебя все равно бросит! Но Костя уже не слышал. Он несся к ней, как бегут от смерти. Стремительно, отчаянно, срывая кожу на костяшках о стены подъездов. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и лететь впереди него, быстрее, еще быстрее. Вокруг мелькал знакомый город: серые пятиэтажки, лужи после ночного дождя, редкие прохожие, шарахающиеся по сторону от этого бешеного, полураздетого парня с татуировками и дикими глазами. «Она видела», — мысли били по вискам, словно огромные молоты. «Видела, как Люда трогает его. Видела, как он не отталкивает...» Кащей стиснул зубы так сильно, что боль пронзила челюсть. «Черт, черт, черт!» Он представил ее лицо: то самое, счастливое, когда она вчера кружилась во дворе под фейерверками. А теперь... теперь там будут слезы, разочарование и боль. И самое страшное: он заслужил это. Ноги сами несли его к реке. Вершинин догадывался, что Царевна могла быть там. Где еще прячутся, когда больно? «А если не захочет меня видеть?» Мысль ударила, как нож под ребро. Вершинин споткнулся, едва не упал, но снова рванул вперед. «Если скажет, что все кончено?» Его дыхание стало прерывистым, но не от бега, от страха. Он впервые в жизни боялся не ножа в спину, не пули, не ментов, а потерять ее. На секунду Кащей замедлился, хватаясь за фонарный столб. Левая сторона груди горела. Не какая-то рана, нет. Что-то глубже. «Блять! Как я мог?» Вчера он подарил ей кольцо, целовал, как единственную. А сегодня... Кащей снова побежал. Он должен был найти ее, объяснить. Даже если она отвернется. Даже если плюнет в лицо. Должен был попробовать. Потому что без нее... Без нее весь этот мир: качалки, воровские понятия, власть вдруг стал пустым. Как карман после неудачной кражи. Как он сам без нее. И когда вдали показалась широкая и равнодушная река, Кащей побежал еще быстрее. К ней – своему последнему шансу. К единственному человеку, который смог растопить его каменное сердце. Костя увидел её издалека. Маленькую, сжавшуюся в комочек на бревне. Будто она хотела стать невидимой для этого жестокого мира. Ветер играл с растрепанными белыми волосами. Солнце, пробивающееся сквозь ветви ив, освещало её лицо с мокрыми от слез дорожками и тенью от опущенных ресниц. Вершинин подбежал так быстро, что песок вылетал из-под кроссовок. И вдруг упал на колени перед ней, не заботясь о достоинстве. — Лер, Лерочка, солнышко... Она медленно вынула наушники. В глазах не было ни злости, ни упреков. Только усталость и такая глубокая боль, что ему захотелось вырвать себе сердце. — Я... — он задыхался, но не от бега. Слова, которые всегда давались ему легко, теперь застряли где-то в горле. Кащей протянул руку, но не посмел коснуться. — Это не то, что ты подумала. Суворова молча смотрела на него. Где-то за спиной плескалась Волга, слишком равнодушная к их драме. — Я не хотел... — сглотнул. — Я не должен был допустить этого. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Я прогнал ее. Навсегда. Тишина. Только чайки кричат где-то над водой. Девушка вздохнула и наконец тихо заговорила: — Почему ты не оттолкнул ее? Кащей закрыл глаза. Правда жгла, как спирт на ране. — Потому что я – идиот, — выдохнул он. — Потому что я... не знал, что значит быть с кем-то по-настоящему. Старшой посмотрел на нее. Во взгляде не осталось ни капли привычной жесткости. Только голая, глазная правда. — Я люблю тебя... Слова, которые он никогда никому не говорил. Даже себе. — Только тебя. Лера дрогнула. В глазах что-то изменилось. Лед тронулся. — Докажи. Костя достал из кармана тот самый нож, что подарил ей Адидас. Положил рукоять ей в ладонь, острие направил себе в грудь. — Если я еще раз причиню тебе боль, зарежь меня. Она резко отдернула руку, нож упал на песок. — ДУРАК! — в ее голосе впервые прорвалась жизнь. Кащей схватил ее руки, прижал к своей груди, где бешено стучало сердце. — Я буду лучше, научусь. Я... — не успел договорить он, как Царевна приглянула его у себе, зарываясь лицом в плечо. — Ты и так уже начал, — прошептала она. И в этот момент, на грязном речном берегу среди окурков и битого стекла, что-то старое и ненужное сломалось внутри него. А на его месте родилось новое. Он обнял ее крепче, зарывшись в ее волосы. Солнце жгло. Мир существовал, не обращая внимания на двоих влюбленных. Но им было достаточно этого момента. Друг друга. И тихого шепота: — Я люблю тебя. Суворова отстранилась. Нежные пальчики обхватили его лицо, находя опору в резких чертах, щетине и шрамах, которые он когда-то считал своими единственными украшениями. Кащей замер, дыхание перехватило. Девчушка притянула ближе и прикоснулась своим губами к его. Поцелуй отличался от прошлых. Не страстный, жадный, полный огня. Наоборот. Мягкий, как первый снег. Глубокий, как Волга в ночи. Исцеляющий. Губы дрожали, но не отступали. Они говорили то, что не нужно было озвучивать: я злюсь; мне больно; но выбираю тебя. Костя не дышал, боясь, что это мираж, что сейчас она исчезнет, и он очнётся один среди пустых бутылок и воровских песен. Но она была реальной, ставшей за несколько дней такой родной и его. Парень ответил медленно, осторожно, будто прикасался к чему-то хрупкому. К тому, что опять чуть не разбил. Когда они разъединились, Лера едва слышно прошептала: «Ты только мой». А Кащей и не сопротивлялся. Лишь кивнул, не в силах сказать и слова. В этот момент существовали только эти двое. На коленях в песке, с солью на губах от её слёз и его покаяния. И это было начало чего-то нового, настоящего, их. Девушка вздохнула и, вытирая последние следы слёз пальцами, уткнулась носом ему в плечо: — Пойдём домой. Он не ответил. Просто встал и резко подхватил её на руки, будто хотел доказать, что она всё ещё здесь в его мире, в его руках. — Эй! Так не честно! — засмеялась она, не сопротивляясь и обвивая руками его шею. Прищурилась, вычисляя его намерения. — До самого дома понесёшь? Кащей лишь хмыкнул. В его глазах стояло что-то новое, твёрдое, как клятва. — Да. И понес мимо косо смотрящих и улыбающихся людей, серых многоэтажек, уличных котов, равнодушно провожающих их глазами. Она прижалась к его нагой груди, слушая ровный, живой стук его каменного сердца. — Тяжело? — шепнула Лера. — Пушинка, — прижал её крепче, и в этом слове было больше нежности, чем во всех стихах мира. И когда они наконец поднялись по лестнице к их двери, Царевна не сразу отпустила шею. — Спасибо, — прошептала ему в губы. Не за то, что донёс. А за то, что вернул. Старшой прикрыл дверь ногой, не выпуская её из рук. Потому что дом это не стены, не мебель и не крыша. Теперь это она. И он больше не ошибётся. Солнечный свет лился сквозь занавески, играя золотистыми бликами на кафеле. Лера, стоя у плиты, ловко встряхнула сковороду. Пельмени весело подпрыгнули, обдавая воздух ароматом подрумянивающегося теста и лука. Кащей прислонился к дверному косяку, скрестив руки. Но в его взгляде не было привычной критики. Только тихое обожание. — Что уставился, Бессмертный? — бросила взгляд через плечо, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Тобой любуюсь. Нельзя? — ответил он с привычной хамоватой ухмылочкой. Она фыркнула, смахивая со лба прядь волос тыльной стороной ладони: — Помог бы лучше, а то любуется он. Но старшой не шевелился. Потому что в этот момент Суворова была совершенна: в старом желтом сарафане, с растрепанными волосами, веснушками, татуировками и сосредоточенно нахмуренными бровями. — Готово! — Лера ловко переложила пельмени на тарелки, украсила их сметаной и дольками помидоров. Кащей подошел, обнял сзади за талию и прижался губами к ее виску: — Красиво получилось. Она рассмеялась. — Это же просто пельмени! — Не просто, — взял вилку Костя, поддевая один, подул. — Ты же готовила. И в этом слове было больше нежности, чем во всех кулинарных шедеврах мира. Они ели молча, из одной тарелки, попеременно отпивая из кружки чая. А за окном качались тополя. Июньский ветер шептал что-то о простоте счастья, которое иногда прячется в поджаренных пельменях, в смешке на кухне, в тепле руки, нечаянно коснувшейся твоей за столом. Посуда звякнула в сушке. Костя вытер руки, прислушиваясь к шуму воды за стеной. Когда душ стих, он прошел в спальню и застыл у окна, куря, но не видя дыма. Мысли бежали вперед, туда, где сейчас она, мокрая, теплая, пахнущая своим вишневым шампунем. Дверь в комнату скрипнула. Вошла Лера, закутанная в полотенце. Волосы тяжелыми прядями падали на плечи, оставляя мокрые следы на коже. Она потянулась к шкафу, но не успела сделать и шага, как мощные руки подхватили её под колени. И вот Суворова уже летит на кровать. Полотенце разворачивается, обнажая влажные бедра, живот, грудь. — Подожди, я же не... — слова теряются в поцелуе. Кащей накрывает её своим мощным телом, не спрашивая разрешения и не давая выбора. Но в этом нет привычной грубости. Только жажда. Губы скользят по ее шее, вылавливая капли воды, оставшиеся в ямке у ключицы над татуировкой. Ласки на мгновение прекращаются. Костя опускается перед ней на колени. Лера приподнимается на локтях. Глаза, полные непонимания и немых вопросов, впитывают каждое его действие. Он чувствует как его руки, привыкшие ломать, забирать, наказывать, дрожат, касаясь её бёдер. Вершинин никогда этого не делал. Внутренний голос нашептывает где-то в глубине: «Это ниже достоинства вора». Но когда девичьи пальцы робко коснулись его щеки, проводя по царапине, все эти правила рассыпались в прах. Он наклонился. Первый вдох. Её запах ударил в нос. Не духи, не мыло, просто она. Настоящая. Неуверенное касание языка. Царевна вздрогнула, ноги непроизвольно сжали его плечи. «Я делаю что-то не так?» Но потом пальцы вцепились в его волосы, не отталкивая, а притягивая ближе. И тогда он понимает: нет, всё правильно. Кащей закрыл глаза. Теперь он чувствовал каждую складочку, дрожь, сдерживаемые вздохи. Язык скользил медленно, изучающе, пока не нашёл то место, от которого она резко выгнулась, прошептав: — Да... там... Он задержался на этом маленьком, пульсирующем бугорке и впервые в жизни почувствовал настоящую власть. Не ту, что дают страх и уважение. А эту, когда девушка трясётся под твоим ртом, стоны становятся выше, чаще, а руки бессильно дергают простыни. «Бля, она вся мокрая... Это я? Это из-за меня?» — мысль ударила по самолюбию сильнее любой удачной махинации. Костя осторожно добавил палец, боясь сделать больно. Но Суворова приняла его легко, горячо. Ее внутренние мышцы сжались вокруг пальца, как будто не хотя отпускать. — Кащей... я сейчас... — голос сорвался. Он ускорился, чувствуя, как тело напрягается, готовое взорваться. И когда она кончила, вскрикнув и дернув его за волосы так, что стало больно, старшой впервые за долгие годы улыбнулся по настоящему. Подняв голову, увидел растрёпанную, раскрасневшуюся, с глазами, полными какого-то немого благоговения Царевну. — Ты... Вам же нельзя... — Молчи, — прижал её к матрасу, чувствуя, как спина покрывается мурашками. — Плевать на понятия. Я сделаю всё только чтобы ты была счастлива. В голове вопреки всем законам крутилась мысль: «Я снова хочу слышать ее сладкие стоны. Снова и снова». Ловким движением сорвал с себя треники и вошёл в неё без предупреждения. Не резко, но твёрдо, заполняя собой почти до упора, пока её спина не выгнулась в немом экстазе. — Ты моя, — прошипел Вершинин, чувствуя как её горячие и влажные внутренности сжимаются вокруг него. Лера не ответила. Только впилась ногтями в его плечи, оставляя красные следы на татуировках. Костя не спеша начал двигаться, вымеряя толчки, чтобы она почувствовала каждую прожилку, изгиб, каждый сантиметр. — Глубже? — он знал ответ, но хотел услышать, как Царевна срывает голосок. — Да... — шепот прекратился в стон. Кащей приподнял её бёдра, изменив угол. Теперь бил точно в ту точку, от которой её глаза закатывались, а пальцы сжимали простыни. Её ноги обвились вокруг его поясницы, пятки упёрлись в ягодицы, подталкивая ещё глубже. Старшой ускорился, не в силах сдерживаться. Он не думал ни о чём, кроме того, как это хрупкое тело принимает его, пульсирует вокруг члена, как её сладкие губки шепчут его имя. Суворова закинула голову. Оргазм сильными волнами накрыл её, вырывая из груди что-то между криком и молитвой. Он не стал держаться. Отпустил себя, сделав ещё несколько толчков и вливаясь в нее глубоко, намертво. Будто хотел запечатать этот момент навсегда. Потом, тяжело дыша, рухнул рядом, держа руку на её животе и прислоняясь губами к виску. Стоя перед зеркалом, Лера заплетала волосы в два объемных колоска. Желтый сарафан чуть выше колен мягко облегал бедра. Босоножки на высоком каблуке делали ноги невероятно длинными. Кащей наблюдал, прислонившись к косяку, с сигаретой в зубах. — Красивая, — бросил он сквозь дым, не уточняя то ли про сарафан, то ли про нее саму. Она улыбнулась, поправляя косу: — A то. Они вышли на улицу. Суворова шла вприпрыжку, то и дело наступая на трещины в асфальте, а он сзади, не спеша, но глазами не отпуская. Подвал качалки встретил их гулом голосов и запахом пота. — Опа, наша любовь пришла! — поднял Турбо бутылку пива в приветствии. Зима, сидя на тренажере, присвистнул: — Лерка, ты в нашем сарафанчике, как солнышко в этот ясный, теплый день. — Правда? Вам нравится? — девушка рассмеялась и крутанулась, чтобы он разлетелся. — Обалдеть, — Ксюша с Алиной переглянулись. — Мы думали, что они, как всегда, какие-то смешные вещи выберут. А тут оказывается у них вкус прорезался. Кащей тем временем окинул взглядом помещение: — Где Адидас? Женя, сидящий и что-то набирающий на своем ноутбуке в компании Ильи и остальной скорлупы, поднял глаза. — Так он за мамой с папой поехал. Ну за Маратом и Айгуль. В воздухе повисла немая, густая тишина. Кащей подошел и приобнял Царевну за плечи, подталкивая к своей каморке. Как они объяснят Марату, что его будущий сын и племянники сейчас тут в 1989 году? Как скажут Айгуль, что все они из времени, которого ещё нет? Воздух был густым, пропитанным запахом табака, кожи и чего-то неуловимого. Наверное, их общего тепла. Лера сидела у него на коленях, босые ноги скрещены за его спиной. Пальчики медленно вплетались в его темные кудри, слегка потягивая, царапая ногтями кожу головы. Было видно, но он получает удовольствие от такой манипуляции. Кащей откинулся на спинку дивана, глаза полуприкрыты, губы слегка приоткрыты. — Нравится? — прошептала она, чувствуя, как он подается вперед, едва ее ручки ослабляют хватку. Он не ответил. Только хмыкнул. Его руки, обычно такие жесткие, лежали на ее бедрах, пальцы впивались в кожу сквозь тонкую ткань желтого сарафана. Она продолжила, теперь уже обеими руками, массируя виски, затылок, спускаясь к шее. Каждое прикосновение будто растворяло в нем все то, что делало его Кащеем – авторитетом, вором, человеком с окаменевшей душой. — Ты мурлыкаешь, — рассмеялась Суворова, почувствовав низкую вибрацию в его груди. — Врешь, — приоткрыл один глаз, но не стал отрицать дальше. Ее пальцы спустились ниже, к мышцам плеч, зажатым в вечном напряжении. — Расслабься, Кащейка, — губы коснулись его лба. — Не умею. — А ты научись. И, словно повинуясь ей, его тело дрогнуло и сдалось. Он потянулся к ней и прижал к себе, спрятав лицо в ее шее. — Лерочка... Одно слово. Всего одно. Но в нем было столько, что у нее перехватило дыхание. Она знала, что он не умеет говорить о чувствах, не умеет просить, не умеет быть слабым. Но здесь, в этой каморке, где никто не видел, он позволял себе просто сидеть, обняв ее, пока тоненькие и ловкие пальчики разглаживали его тревоги, как морщины на простыне. За дверью кричали ребята, где-то гремела музыка, но в этом маленьком мире, время остановилось. Им было достаточно друг друга: прикосновений, дыхания на коже и спокойной тишины. Но блаженство не длится долго. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме стояли шестнадцатилетний, взъерошенный, с глазами, полными азарта, Маратик и Айгуль, застывшая в шаге, как оленёнок перед фарами. — Ну чё, пацаны, я верну... — начал мальчик, но голос тут же оборвался, увидев ребят. Ксюша, Алина, Илья, Женя. Все те, кого не должно было быть здесь, в сборе. Ладно, почти все. Марат замер на секунду, потом, как ураган, рванул вперёд. — Вы кто такие? — он подлетел к девочкам, разглядывая их с ног до головы. — Правда, что Вы, ну, – дочери Зимы? Ксюша хихикнула, Алина закусила губу, но кивнули. — Офигеть! — Марат рассмеялся, непонимающий, но уже влюблённый в эту безумную историю. Потом подскочил к Илье, оглядел его: — А ты... мой племянник? — Да, — Илья ухмыльнулся. — Только не называй меня так, ладно? — Договорились! — Адидас Младший хлопнул его по плечу, уже как старший товарищ, хотя разницы в возрасте почти не было. И наконец – Женя. Марат остановился перед ним, став серьёзным. — А ты... мой сын? Тишина. Женя медленно поднял глаза подтвердил: — Ну типо. Никаких доказательств. Никаких долгих объяснений. Но Суворов поверил сразу. — Ну чё, сынок... — он неловко потрепал ровесника по волосам. В глазах светилось что-то тёплое, почти отцовское. А потом голос подала Айгуль. Бледная девчушка переводила глаза с одного на другого. Пальцы нервно сжимали край юбки. — Вы... Вы все серьёзно? — голос дрожал. — Вы и правда из... будущего? — Да. Мы не хотим тебя пугать, — улыбнулся Илья. — Просто... теперь ты часть этой истории, — добавила Ксюша. Ахмеярова медленно опустилась на ближайший ящик, словно ноги отказали. — Боже... А Марат уже обнимал всех подряд, смеялся, задавая кучу вопросов: — А как там в будущем? А чё я там делаю? А я крутой отец? А Женя хоть в кого-то нормального вырос? В каморке Кащей усмехнулся. Губы дрогнули в едва уловимой ухмылке, наблюдая за Маратом через приоткрытую дверь каморки. — Дядька твой приехал, — бросил Лере, не отрывая взгляда от разворачивающейся перед ним сцены. Суворова поднялась с его колен, обулась. Ее пальцы на мгновение задержались на мужском плече, прежде чем она направилась к двери. Дверь распахнулась, открываясь в шумный мир качалки. Девушка облокотилась о косяк, скрестив руки на груди и наблюдая, как Марат носится между ребятами, словно ураган, полный неиссякаемой энергии. — Ну в будущем я хоть крутой? — мальчик размахивал руками. Глаза горели любопытством, а голос звенел от возбуждения. — Круче некуда, — рассмеялся Илюха, отстраняясь от дружеского объятия Марата. Сзади Кащей медленно подошёл к Лере. Руки обвились вокруг её талии, притягивая спину к своей груди. Он опустил голову, едва коснувшись губами виска. Суворова почувствовала, как их дыхания смешались в одно единое. — Ну чё? Довольна, Царевн? — прошептал низко с лёгкой хрипотцой Костя ей на ухо. Но в голосе сквозила та нежность, которую он позволял только ей. Лера прикрыла глаза на мгновение, чувствуя, как его тепло проникает сквозь тонкую ткань сарафана. — Ещё бы, — ответила она, слегка повернув голову, чтобы поймать его взгляд. — Теперь у нас ещё больше родни, за которой нужно присматривать. Кащей фыркнул, его руки слегка сжали ее тельце. — Ты хочешь сказать: за которой мне опять нужно присматривать. В лагерь только отправили, перекрестились, а Адидас его опять привез. Хорошо, что без Пальто. — Ты про Андрея? — Да. Вроде так его звать. Чем в будущем заниматься будет? Лера замолчала и потупила взгляд. — Его убьют на зоне в 25. Почти под конец срока. Он перейдет дорогу какому-то местному авторитету. Его приближенные вечером порежут, потом запинают. Только утром станет известно, что Пальто мертв. — Ну пиздец, чё. У каждого своя судьба, — хмыкнул старшой. — Так, мы чёт от темы отошли куда-то не туда. Вон смотри как этот ненормальный насается. Марат пытался выяснить у Жени, не вырастет ли тот «ботаником» и «чушпаном», а Айгуль всё ещё сидела на ящике, широко раскрыв глаза, словно пытаясь осознать, что всё это не сон. — Ты же наш главный бандит, Кащейка, — дразняще потыкала его в бок локтем. Вершинин покачал головой, но улыбка всё-таки тронула уголки губ. — Ты меня в могилу сведёшь, Суворова. Но в его словах не было ни капли сожаления. Только обещание остаться и быть рядом, даже если этот безумный мир теперь включал в себя шестнадцатилетних дядю и тётю Леры. Мальчик, размахивавший руками в оживлённом споре с Женей, вдруг замер. Его взгляд зацепился за фигуры в дверном проёме. За нее. Лера стояла в своём жёлтом сарафане, с двумя косами, спадающими на плечи. А за ней, как тень, но слишком близкая, стоял его старшой. Руки в наколках обвивали её талию, пальцы сплетались на животе, подбородок покоился на макушке. — Это... кто? — Суворов указал на Леру. Голос его внезапно стал тише. — У Кащея же Люда, а эта такая милая и на вид не ш... — Маратик, чёт смотрю ты больно осмелел в лагере. Сейчас как уебу. Адидас, прислонившийся к штанге, гордо выпрямился: — Моя дочь. И твоя племянница, кстати. Тишина. Марат открыл рот, закрыл, снова открыл. Его взгляд метался от Леры к Кащею, к их слишком очевидной близости, потом обратно к Адидасу. — Твоя... дочь? — он прочистил горло. — И она... с ним? Кащей не шевельнулся, только слегка прижал Царевну к себе, как бы говоря: «Да, моя». — Я блять не пойму: чё тебе не нравится? Племяшку твою не обижу. Пылинки вот сдуваю, — подул на волосы девушки парень и крепче приобнял. Лера почувствовала, как его дыхание стало чуть глубже и горячее у неё в волосах. Она знала, что он наслаждался этим моментом. — Привет, дядь, — улыбнулась Царевна Марату, подняв руку в нерешительном приветствии. Марат остолбенел. — ЧЁ. Адидас рассмеялся, довольный эффектом: — Ну, я же говорил: «у нас тут семейный сбор». Марат схватился за голову: — Стойте, то есть ты... — он ткнул пальцем в девушку. — Моя племянница из будущего... и ты... — палец переметнулся на Кащея, который обычно даже смотреть на девушек дольше пяти секунд не удостаивался, а сразу трахал. — ...с ним? Лера почувствовала, как Кащей усмехнулся ей в волосы. — Да, — она ответила, пожимая плечами. — Вот так бывает. — БЫВАЕТ?! — Марат взвизгнул. — Да это ж... это ж... Он не нашёл слов. Просто развёл руками. Костя закатил глаза и, отстранившись от Царевны, стремительными шагами двинулся к Адидасу Младшему. Тот опешил, понимая, что договорился. Старшой остановился и со всей силы прописал по фанере. — Если я ещё раз чёт про себя или Леру услышу, уебу, даже не обращая внимания, что ты её родственник. Понял? — Понял, — зашипел мальчик, потирая затылок. Вершинин развернулся и снова подошел к Суворовой. Лера рассмеялась, откинув голову ему на плечо. А он прижал губы к ее виску. Всё было так, как должно было быть. Дверь скрипнула, впуская поток дневного света. В проеме появилась она – Наташа. Светлые вьющиеся волосы, собранные в небрежный хвост, простенькое платье в мелкий цветочек, глаза такие же серо-зеленые, как у дочери. Она замерла на пороге, оглядывая шумную компанию, пока ее взгляд не наткнулся на ту самую девушку, с которой она пару раз болтала на дискотеке. — О, Лерка, ты здесь... — начала было она, но к ней решительно подошел Адидас. Он встал перед любимой, вдруг став серьезным, без привычной ухмылки. — Нать... — голос дрогнул. Марат, стоявший посреди качалки, резко подбежал к племяннице и дернул за рукав. — Это... твоя мама? — округлил глаза он, шепча. Царевна просто кивнула, не в силах вымолвить слово. В горле стоял ком. Сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу. Наташа смотрела на Адидаса, потом на Леру, потом снова на Адидаса. — А что тут происходит? — голосок дрогнул. Адидас сделал шаг вперед: — Это наша дочь, Нать. Лера. Она... она из будущего. Тишина. Наташа медленно подняла руку ко рту, глаза наполнились слезами, но непониманием. — Что?.. Лера не выдержала, отстранилась и, сделав шаг к ней, остановилась. — Мама... — прошептала она. Рудакова задрожала. — Как... Вова осторожно взял ее за руку: — Она правда наша. Посмотри на нее. Наташа всмотрелась в девушку: в ее глаза, в черты лица, в ту самую родинку над губой, которая была и у нее. — Боже... Суворова чувствовала, как Кащей встал у нее за спиной, его рука легла на ее плечо, как опора, якорь в этом шторме. А Марат, все еще сидя на диване, прошептал: — Ну и денек... Айгуль встала и обняла Наташу за плечи, будто боялась, что та упадет. — Давайте сядем... Но Наташа не двигалась. Она смотрела на дочь. В глазах были шок, страх, нежность, и какая-то глубокая, древняя любовь, которая, казалось, прорвалась сквозь время. — Ты... настоящая? — наконец выдохнула она. Лера кивнула, слезы катились по щекам. — Да, мам. Я настоящая. И тогда, не выдержав, Рудакова рванулась к ней и обняла так крепко, будто боялась, что та исчезнет. — Доченька... Кащей осторожно отошел, давая им пространство. Адидас стоял рядом, глаза блестели. Это было воссоединение, начало чего-то нового. И даже Костя, привыкший ко всему, чувствовал: здесь и сейчас время остановилось, давая им этот момент. А потом Наташа отстранилась и, оглядев всех, рассмеялась сквозь слезы: — Надо же... А я думала, просто симпатичная девчонка... Лера рассмеялась в ответ, вытирая щеки. Они были вместе. Здесь и сейчас. И это было все, что имело значение. Наташа вдруг решительно шагнула вперед, схватила дочь за одну руку, Айгуль за другую и повела к каморке Кости, широко распахнув дверь. — Вон, — бросила она Вершинину, указывая пальцем на выход. Старшой, сидевший на своем потертом кожаном диване с сигаретой в зубах, поднял брови. — Чё? — Я сказала – вон! — Наташа щелкнула пальцами, как выгоняют кошку с кухни. — Нам нужно поговорить по-женски. Лера едва сдержала смех, видя, как обычно непроницаемое лицо Кащея отразило целую гамму эмоций: от шока до возмущения и, в конце концов, покорности. — Да Вы охренели... — пробурчал он, но поднялся, швырнув сигарету в пепельницу. — Если бы ты не была моей тёщей... Проходя мимо Леры, он наклонился к ее уху: — Ты у меня потом за это ответишь, Суворова. Но в его голосе не было злости. Только обещание, от которого у девушки заныло где-то внизу живота. Дверь захлопнулась. В каморке стало тихо. Рудакова усадила Леру на диван, сама устроилась рядом. Айгуль – напротив, на стуле, все еще с круглыми глазами. — Ну что, дочка, — Наташа выдохнула. — Рассказывай. Какая я там? Суворова улыбнулась, глядя на такое знакомое, но такое молодое мамино лицо. — Ты... потрясающая, — взяла она ее руки в свои. — Главный врач хирургического отделения. Лучшая в городе. И... — голос дрогнул. — У тебя есть еще и сын. Илюшка. Он тоже здесь. Наташа замерла. — Илья... — она прошептала это имя, как будто пробуя на вкус. Айгуль ахнула: — Боже, Нать, значит, у тебя будет двое детей! Она вдруг звонко рассмеялась: — Да я сама еще ребенок! Мне восемнадцать! Лера откинулась на спинку дивана, наблюдая, как мама... нет, пока еще не мама, крутит головой, пытаясь осознать. Айгуль хихикнула: — Ну, похоже, у Вас с Вовкой все серьезно! За дверью раздался громкий голос Вершинина: — Вы там скоро? Теща крикнула в ответ: — Нет! И снова повернулась к дочери: — А что... что будет с нами? Лера сжала ее руки. — Все будет хорошо, мам. Большой особняк, деньги и любящая семья. Это «мам» снова повисло в воздухе. Странное, волшебное, правильное. Она вдруг притянула её к себе. — Спасибо, что пришла, дочка. А за дверью Кащей кому-то читал лекцию, Адидас нервно курил, а Марат развлекал Илью и Женю рассказами о том, «как мы будем рубиться в эти ваши компьютеры». Ахмеярова, сидя на краешке табуретки, нервно перебирала складки юбки. — А я?.. — её голос прозвучал тише шелеста листьев за окном. — Что будет... со мной? Лера повернулась к ней. На лице вспыхнула мягкая улыбка. — Ты – моя тётя. Выйдешь замуж за Маратика, — начала она, видя, как глаза Айгуль округляются. — У вас родится сын. Женя. Девочка ахнула, прикрыв рот ладонью. — ЖЕНЯ?! Тот самый? За дверью, как будто почувствовав своё имя, мальчик громко чихнул. Суворова рассмеялась, но тут же продолжила: — А ещё ты станешь учителем. Преподаёшь музыку. Играешь на скрипке и замечательно поешь. Айгуль замерла. — Ого... — прошептала она. — Но я же только учусь... — Научишься, — твёрдо сказала Лера. — И будешь завучем в музыкальной школе. Дети тебя обожают. Наташа, сидевшая рядом, нежно тронула плечо Айгуль: — Слышишь? Ты – педагог! Ахмеярова вдруг расплакалась. Но это были слёзы не горя, а предвкушения. — Я даже не знала.... что всё так... Лера наклонилась к ней: — Всё будет. Скрипка. Семья. Любовь. За дверью Марат внезапно заорал: — ЧТО?! Айгуль, ты что, правда выйдешь за меня?! Она залилась краской. — Замолчи, дурак! — крикнула она в дверь, но её глаза светились. В этот момент дверь распахнулась. В проёме возник недовольный Кащей. — Вы закончили с секретами? — бросил взгляд на Леру. — А то у нас тут Марат чуть не разнёс качалку. Царевна встала, подошла к нему. — Всё, впускаем тебя, — потрепала его по щеке. Он хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое. Айгуль, вытирая слёзы, вышла в зал в объятия Марата, который тут же засыпал её вопросами. — Значит, ты моя жена? А как же... Но она лишь прижала палец к его губам: — Подожди. Всё будет. И в этом «будет» звучала уверенность, которой не было ещё час назад. Суворова наблюдала за ними, прислонившись к Вершинину. — Ну что, бандит, теперь у тебя вся семья в сборе. Он обнял её за плечи: — Ты – моя семья. Остальные... так, довесок. Но она знала, что старшой врёт, потому что когда Женя подошёл к Айгуль и неловко обнял, Кащей отвернулся, будто пряча то, что блеснуло в его глазах. Что-то похожее на гордость, а может, даже на любовь. Лера медленно провела взглядом по шумному помещению. Марат что-то громко доказывал Адидасу, Женя и Илья спорили о музыке, Рудакова с Ахмеяровой шептались в углу. Но кого-то не хватало. — А где Саша? — спросила она, поворачиваясь к компании. В воздухе на мгновение повисло напряжение. Костя, чуть заметно напряг плечи, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Зима, лукаво ухмыляясь, оторвался от своего стакана: — А, Туркин... с моей сестрой Танькой в кино смотался. Тишина. Потом резкий взрыв. — ЧТО?! — хором вскрикнули почти все. Марат даже поперхнулся лимонадом: — Сашка? И Таня? Да она ж всех как волков боится! Адидас задумчиво почесал подбородок: — Ну, видимо, перестала бояться... Лера удивленно подняла брови. Она повернулась к Кащею и увидела, как на его обычно хмуром лице расплывается самодовольная ухмылка. — Что-то ты очень доволен, — прищурилась она. Старшой пожал плечами, но глаза его светились торжеством: — Не знаю, о чём ты. Но она-то знала. Он радовался, что Саша наконец переключился на кого-то другого. Что больше не будет этих взглядов, этой неловкой заботы, этих попыток «спасти» её от Кащея. Ксюша, хихикая, толкнула Леру локтем: — Ну что, дорогая, теперь у тебя только один поклонник. Суворова покачала головой, но не смогла сдержать улыбки. А Кащей тем временем налил себе в стакан водки, чокаясь с невидимым соперником где то в воздухе. — За здравый смысл, — провозгласил он и выпил залпом. Айгуль, всё ещё красная от недавних откровений, вдруг сказала: — Может, и правда, любовь витает в воздухе? Марат тут же обнял её за плечи. — Ты чё, уже тренируешься быть моей женой? Все засмеялись. И только Лера заметила, как Кащей, обычно такой сдержанный, расслабился. Плечи опустились, взгляд стал мягче. Она прижалась к нему. — Ну что, ревнивец, теперь спокоен? Он наклонился к её уху. Его губы коснулись мочки: — Когда речь идёт о тебе, никогда. Теперь в голосе не было прежней жёсткости. Только уверенность в том, что она его и ничья больше. А где-то в кинотеатре Саша неловко пытался взять Таню за руку, даже не подозревая, что стал развязкой одной истории и началом другой. Поздний летний ветер с Волги внезапно налетел порывом, играя подолом её сарафана, пробрался под тонкую ткань и заставил девушку слегка поёжиться. Она инстинктивно прижалась к Кащею. Её плечо коснулось его руки и между ними пробежала молния тепла. — Холодно? — его голос прозвучал глубже обычного, с новой, незнакомой ей ноткой заботы. Она лишь отрицательно качнула головой, но пальцы уже цеплялись за его рукав, словно ища защиты от внезапной прохлады. Парень, не раздумывая, снял свою кожанку и накинул ей на плечи. Ткань пахла им: табаком, летним ветром и чем-то неуловимо родным. Царевна утонула в этом запахе, закутавшись с головой, как в детстве, когда пряталась от мира в самых простых вещах. — Теперь я похожа на тебя, — засмеялась она, высовывая из-под огромного ворота только нос и глаза, блестящие от счастья. Старшой не ответил. Просто притянул ближе, обнял за плечи. Его большая ладонь согревала её оголённую руку. Они стояли так, глядя, как последние солнечные блики гаснут на воде, где-то вдалеке проплывает баржа, оставляя за собой тёмный след. Ветер снова попытался добраться до них, зашелестели листья на тополях, но теперь он был бессилен. Они стали единым целым, тёплым и нерушимым. И когда Лера подняла лицо, чтобы сказать что-то, Кащей уже наклонился. Их губы встретились в поцелуе, в котором было больше, чем страсть. Была благодарность, обещание, слова: «я здесь, с тобой, несмотря на ветер, на время, на всю нелепость этого мира». Ее ответ пришел не сразу. Сначала было мимолетное замирание, будто она хотела запомнить это мгновение навсегда: его губы, чуть шершавые от ветра и сигарет, тепло его дыхания, смешанное с вечерней прохладой. А потом – ответный вздох, тихий, почти неслышный, но насыщенный чувством, что у него самого перехватило дыхание. Она приподнялась на цыпочках, руки сами собой вплелись в его волосы, слегка потянув, будто боясь, что он исчезнет, если ослабить хватку. Ее губы ответили мягко, но уверенно. Сначала робкое прикосновение, затем глубже, словно она хотела передать ему все, что не решалась сказать вслух. Где-то за спиной у них шумела Волга, в городе зажигались огни, но здесь, на этой набережной, время будто остановилось. Когда влюбленные наконец разомкнули губы, она не отстранилась, прижимаясь лбом к его плечу, пряча лицо в складках его рубашки. Темнота уже обняла набережную. Вдруг его хрипловатый голос прорезал тишину: — Костя. Лера замерла, будто не расслышала. Подняла голову. В свете далёкого фонаря её глаза были огромными, тёмными, полными вопроса. — Что? — прошептала она, боясь спугнуть это мгновение. Пальцы парня осторожно коснулись её щеки, провели по линии скулы, словно проверяя: действительно ли она здесь, действительно ли она та самая? — Костя Вершинин, — повторил он чётче. В голосе звучала странная смесь гордости и уязвимости. — Никто, кроме Адидаса не знал моего имени. Теперь я доверяю его тебе. Суворова почувствовала, как что-то горячее и острое сдавило ей горло. Это было больше, чем доверие. Это было отречение. Он отдавал ей то, что хранил годами, что прятал под маской Кащея, под слоями страха и силы. Свою настоящность. — Костик... — она произнесла медленно, будто пробуя на вкус. Имя казалось таким тёплым, таким человечным на её языке. Он закрыл глаза на секунду, будто её голос, называющий его по-настоящему, был одновременно болью и бальзамом. — Больше никто, — повторил он, и в этих словах была вся его исповедь: я больше не хочу быть Кащеем. Не с тобой. Лера прижала ладонь к его груди, прямо к сердцу, чувствуя, как оно часто, неровно бьется. — Костя Вершинин, — сказала Царевна снова. В этот раз голос звучал твёрдо, будто давая клятву. — Я запомню. И тогда он наклонился и прижал лоб к её лбу. Они стояли в темноте под звёздами, которые видели и его, и её время. Двое людей. Одно имя. И больше никаких тайн между ними. А Волга текла дальше, унося в ночь старое имя «Кащей» и оставляя на берегу только его, только Костю – человека, который наконец-то смог назвать себя вслух и довериться той самой.