11. «Сыночек»

«» в названии = НЕТ. Лера проснулась раньше. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески. Кащей спал на спине, одна рука закинута за голову, другая все еще лежала там, где и перед сном, обнимая ее талию. Дыхание ровное, губы слегка приоткрыты. Сейчас он выглядел почти беззащитным. Не авторитетом, не вором, а просто мужчиной, который доверился сну. Она осторожно приподнялась, следя, чтобы пружины кровати не скрипнули, и на цыпочках подошла к шкафу. Черная рубашка – та самая, что пахла им: табаком, кожей, чем-то только его. Суворова натянула ее на себя, закатала рукава, потом надела джинсы. В зеркале отразилась не она, а какая-то другая Лера. С растрепанным хвостом, в слишком большой одежде, с причудливыми завитками на ключицах, выглядывающих из-под ворота рубашки. Его Царевна. Кошелек Кости лежал на тумбочке. Она прикусила губу, взяла несколько купюр. Он бы даже не фыркнул, узнав об этом, а лишь сказал: «Молодец. Я чё не в состоянии обеспечить свою девушку?» Дверь скрипнула, выпуская девушку в подъезд. Вершинин не проснулся. Просто перевернулся на другой бок, прижимаясь к подушке, пахнущей её духами. Улица встретила ее прохладой. Редкие прохожие, дворники, сонные продавцы. Город медленно просыпался. Суворова шла, засунув руки в карманы джинс, вдыхая утренний воздух. В магазине неподалеку женщина оценивающе оглядела Леру, хмыкнула и, поправив зачесанные крашеные волосы, крикнула: — Чё дать Вам? — Колбасу, молоко, хлеб, яйца и... несколько жвачек. — Ага, — сложила в пакет продукты продавщица Отдав нужную сумму, Лера вышла из магазина, переполненная каким-то светлым, почти детским весельем. Солнце играло в светлых волосах, в руках аккуратно покачивались пакеты. Она уже представляла, как Кащей проснётся, как удивится, увидев её с покупками, как, возможно, даже не станет ворчать, а просто притянет её к себе... И в этот момент удар. Твёрдый, неожиданный. Плечо мужчины, лет пятидесяти, в потрёпанной кожаной куртке, врезается в неё со всего размаху. — Ой, чёрт! Мир на мгновение переворачивается. Девушка летит назад, чувствуя, как пакеты выскальзывают из рук. Хлопок. Бутылка с молоком разбивается о бетон, белая лужа растекается по тротуару. Хруст. Яйца превращаются в жёлто-белую лужу, смешиваясь с молоком. Суворова приземляется на ладони, мелкие камушки впиваются в кожу. — Боже мой, девушка, простите! — мужчина с испуганными лицом тут же опускается перед ней на корточки. Он хватает её за локоть, помогает подняться. — Я не заметил, честное слово! Лера отряхивает джинсы. К счастью целы, только ладони немного поцарапаны. Она смотрит на разбитые продукты, на растекшуюся лужицу молока. Вздыхает, но тут же натягивает улыбку. — Да ладно, со всеми бывает. Незнакомец смотрит на неё, будто ожидая криков, оскорблений, но Царевна лишь приседает, подбирает уцелевшие покупки и аккуратно складывает их в уцелевший пакет. — Вы... точно в порядке? — он всё ещё не верит её спокойствию. — Абсолютно! — искренне улыбается она ему. — Просто надо будет снова в магазин сходить. Он судорожно лезет в карман: — Позвольте хоть компенсировать... — Не надо, — Лера машет рукой. — Хорошего Вам дня! Поворачивается и идёт прочь. Суворова уже почти свернула за угол, но вдруг услышала за спиной торопливые шаги. — Девушка! Постойте! Она обернулась. Тот самый мужчина, смущённый и запыхавшийся, бежал за ней, держа в руках новый пакет, из-под которого виднелась бутылка молока, аккуратная коробка яиц и плитка шоколада. — Возьмите, пожалуйста, — он протянул пакет, пытаясь отдышаться. — Я не мог просто так уйти... Лера покачала головой, делая шаг назад: — Не стоит, правда. Я сама куплю. Но он настаивал. Его руки, грубые и жилистые, с потрескавшимися костяшками пальцев, крепко сжимали пакет, словно боясь, что она снова откажется. — Я Вас подвёл. Позвольте хоть так исправиться. В его глазах читалась такая искренняя настойчивость, что она невольно улыбнулась. — Хорошо. Спасибо. Девчушка взяла пакет, их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Может, донесу до дома? — робко предложил он, тут же добавляя. — Я не какой-то маньяк, честно. Просто... совесть замучила. Лера рассмеялась. В его лице не было ни капли лукавства, только морщины у глаз, загар от частого пребывания на улице и что-то... очень знакомое. — Давайте, — неожиданно для себя согласилась она. Они пошли рядом, не спеша. Мужчина осторожно нёс второй пакет, стараясь идти в ногу с её лёгким шагом. — Вы местная? — спросил он после минутного молчания. — Ну как Вам сказать... Я во Франции училась с 7-ми до 18-ти лет. Потом приехала. Здесь родители, братья и любимый человек. А Вы? — Я тоже. С женой недалеко живем, 5 остановок. Работаю на стройке за райцентром. Мужчина говорил просто, без прикрас, и в этом была какая-то тёплая правда. Суворова представила, что, возможно, где-то в другом времени этот человек является чьим-то отцом, дедом или добрым соседом. — Вот мой дом, — она остановилась у знакомого подъезда. Мужчина протянул пакет, ещё раз извинился: — Простите ещё раз за неловкость, — сощурился и, чуть помявшись, добавил. — А Вы тут живете, если не секрет с кем? — Пустяки. Спасибо за помощь! — Лера улыбнулась. — С молодым человеком. Он кивнул, поправил кепку. — Знаете, редко встретишь таких светлых людей, как Вы. Будто... ангел с неба. Суворова улыбнулась: — Ой, вряд ли. — Точно ангел. Она смеялась, поправляя пакеты в руках. Внезапно дверь подъезда распахнулась, встретившись со стеной с громким металлическим звоном. В проеме застыл Кащей. Его обычный взгляд стал стеклянным, пальцы впились в дверной косяк так, что побелели костяшки. Мужчина поднял голову. Девушка увидела, как по его грубоватому лицу пробежала судорога. — Костя... — вырвалось у него хрипло. Вершинин двинулся вперед, но не к нему. Парень подошел к Лере, одной рукой притянул за шею и жестко прижал губы к ее губам. Этот поцелуй был не о нежности, а о метке, о границе. — Иди домой, — прошептал он, отпуская ее. Голос звучал хрипло, будто сквозь стиснутые зубы. — Всё нормально? — подняла на него глаза с опаской. — Да. Беги, солнышко. Она кивнула, зашла в подъезд, но осталась за поворотом, прижимаясь к холодной стене, сердце колотилось где-то у горла. — Зачем ты здесь? — голос Кащея разрезал воздух, словно нож. — Я... помог девушке. Испортил продукты, купил новые, — мужчина говорил сдавленно, будто ему не хватало воздуха. — Кто она тебе? Кащей резко засмеялся. Звук получился рваным, неприятным. — А тебе какое дело? Ведь я ж тебе не сын, да? Как ты кричал на первом свидании в колонии: «У меня нет сына-урода!» Лера прикусила губу до крови. Колония. Значит, не просто ушел, отрекся. Мужчина пошатнулся, будто получил удар. — Я... был слаб. Испугался тюрьмы, испугался, что ты... — Вырос таким же? — парень оскалился. — Поздравляю, получилось. Он развернулся к подъезду, но мужчина вдруг бросился вперед: — Я каждый день жалел! Думал: выйдешь, поговорим. Искал тебя... — Нашел. Увидел. Нам не о чем говорить. Можешь идти. Дверь захлопнулась. Лера видела, как Костя, уже в подъезде, впервые за все время прислонился к стене, закрыв лицо руками. Его грудь с плечами нервно вздымались. Нет, он не плакал. Скорее задыхался. А за дверью стоял человек, который когда-то назвал его «уродом»... и который теперь сам стал призраком из прошлого. Девушка медленно подошла, не решаясь прикоснуться. Но Кащей сам притянул ее к себе так крепко, будто она была единственным якорем в этом шторме. Тяжелая дверь квартиры захлопнулась за ними, как последний аккорд в этом утреннем кошмаре. Царевна молча прошла на кухню, ставя пакеты на стол. Руки подрагивали, доставая сковороду, яйца, хлеб, масло. Все обычные вещи казались теперь чужими в этом новом, перекошенном мире. Костя зашел следом. Не глядя на нее, рывком открыл холодильник. Достал бутылку водки, открутил крышку. Первый резкий, обжигающий глоток. Второй глубже, чтобы наконец-то перестать чувствовать. Он подошел и распахнул окно. Утренний воздух ворвался на кухню, смешавшись с сигаретным дымом. Закурил, глубоко затягиваясь, будто пытался выпустить из себя боль, что колом сидела в груди. — Сергей, — наконец произнес Вершинин. — Мой отец. Лера не оборачивалась. Разбила яйцо на сковороду. — Когда меня взяли в первый раз, ему позвонили, — голос парня был хриплым, ровным, будто он рассказывал не о себе, а о каком-то постороннем человеке. — Пришел на свидание. Стоял за стеклом. Сказал... Он резко затянулся, дым вырвался из ноздрей. — «У меня нет сына-урода. Ты мне не теперь никто». Сковорода зашипела громче. Лера сжала лопатку так, что пальцы побелели. — А потом? — спросила она тихо. Кащей опрокинул бутылку снова. Водка стекала по подбородку, смешиваясь с потом. — А потом – нихуя. Сидел, как дебил, ждал. Надеялся он вернется, скажет, что это шутка, — резко рассмеялся. — А он просто ушел. И сегодня первый раз за десять лет... Лера наконец обернулась. Увидела его. Ее Костю, ее бандита с окаменевшим сердцем, стоящего у окна с бутылкой, сигаретой и глазами, в которых плавилась ярость, смешанная с детской болью. Она выключила плиту. Подошла. Медленно забрала бутылку и поставила на стол. — Теперь ты пьешь молоко, — сказала тихо. — И ешь мою яичницу. Вершинин замер. Потом вдруг согнулся от настоящего, пусть и хриплого смеха. — Суворова, ты... Но она уже крепко его обнимала, чтобы он почувствовал, что теперь не один. Отстранившись, Царевна разложила завтрак по тарелкам. Кащей сидел, обхватив кружку с чаем большими руками. Пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали, поднося напиток к губам. — Мать... — начал он вдруг, и голос его был тише обычного, — Галя. Она приходила. Суворова замерла с вилкой в воздухе. — На каждое свидание. Даже когда узнала, что я – «вор в законе», — он усмехнулся, но в глазах не было смеха. Только та самая боль, которую обычно прятал где-то очень глубоко. — Говорила: «Костик, ты же хороший. Просто запутался». Лера протянула руку, накрыла его ладонь своей. — А отец? Костя отпил чай, поставил кружку с лёгким стуком. — Они живут вместе. В пяти остановках отсюда, — потянулся за сигаретой, но передумал, просто покрутил её в пальцах. — Я к ней хожу. Когда знаю, что его нет. Царевна представила картину: большой, опасный Кащея, крадущийся к родному дому, как мальчишка. — Деньги подкладываю в ящик комода. Она делает вид, что не замечает, — в голосе вдруг появилось что-то тёплое, что-то, что Лера слышала редко. — Иногда просто сидим. Пироги печёт... Вершинин замолчал, резко сжав её пальцы. — А он так и не знает? Кащей покачал головой: — Она не скажет. Никогда. Лера вдруг поняла: это была его тайная жизнь. Тайная любовь. Тишина. — Хочешь, я с тобой как-нибудь? — спросила она осторожно. Костя долго и пристально смотрел на неё. Потом вдруг по-настоящему, без привычной усмешки улыбнулся. — Давай. Сегодня. Его как раз дома нет. Они доели завтрак под тихий звон ложек. А где-то в пяти остановках от них женщина по имени Галина, не зная этого, уже ждала своего сына. Через несколько часов, когда солнце висело в зените, они вышли из подъезда. Лера в розовом платье, чуть прикрытом белой рубашкой с закатанными рукавами. Девчушка выглядела как само лето: легкое, светлое, нежное. Ее волосы, заплетенные в две пухлые косы, покачивались в такт шагам. Кащей шел рядом, непривычно тихий. Его обычная уверенная походка сегодня была чуть медленнее, словно каждый шаг требовал усилия. Курил, дым клубился вокруг него, словно дымка воспоминаний. — Мама любит розовое, — вдруг сказал он, кивнув на ее платье. Суворова улыбнулась. — Значит, угадала. Они шли через дворы, мимо детских площадок, где кричали малыши, мимо старушек на лавочках, перешептывающихся за спинами. Вершинин вел ее окольными путями, будто даже здесь, в своем районе, боялся быть узнанным. Дом был старый, кирпичный, с облупившейся краской. Вершинин остановился у второго подъезда, затянулся последний раз и бросил окурок под ноги. — Готова, Царевн? Лера кивнула, поправила рубашку. Они поднялись на третий этаж. Парень достал обычный, ржавый ключ. Дверь открылась с тихим скрипом. В нос ударил домашний запах. Пироги, легкие нотки стирального порошка и что-то неуловимо родное. — Ма? — Костя шагнул внутрь, голос его стал мягче. Из кухни вышла невысокая женщина с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Ее глаза, такие же карие, как у сына, расширились: — Сыночек! Галина, прижалась к его груди, обнимая. И Суворова увидела, как грозный, непоколебимый Кащей вдруг стал мальчишкой. — А это кто? — женщина посмотрела на спутницу, глаза блестели. — Лерочка, — представил просто, без лишних слов. Но мать всё сразу поняла по тому, как он посмотрел на эту девушку в розовом платье, по тому как впервые привел кого-то с собой. — Заходите, родные, я как раз пироги достала... И пока Галина хлопотала на кухне, Костя стоял у окна в гостиной, глядя на знакомый с детства двор. Царевна подошла, тихо взяла его руку. — Твоя мама – прекрасная женщина, — прошептала она. Он кивнул, сжал ее пальцы. Здесь, в этой квартире, не было Кащея. Был просто Костик. И это казалось самым большим чудом из всех, что знала Лера. — Садитесь, родные мои! — прозвенел голос, зовя гостей. Они переступили порог кухни. Стол был накрыт по-простому. Блестящий, как новенький самовар. Яблочный пирог, с румяной корочкой, ещё дымящийся. Вишневое варенье в хрустальной пиалочке. Парень неловко потянул стул для девушки жестом, которого она никогда не видела за всё время их знакомства. — Ну, знакомь нас, сыночек, — Галина уселась напротив, сложив на столе руки, покрытые тонкой паутинкой морщинок. — Кто это у нас такая прелестная? Кащей откашлялся. Крепко взял руку Суворовой в свою, будто боялся, что она исчезнет. — Ма, это Лера. Моя... — он запнулся, губы дрогнули. — ...невеста. Лера почувствовала, как её сердце замерло, потом забилось чаще. Женщина ахнула, прижала руки к груди. — Наконец-то! — в глазах появились слёзы. — Я уж думала, мой сорванец так и останется вечным холостяком. — Она танцами занимается. Преподает, — торопливо добавил парень, будто боясь, что мать начнёт расспрашивать о других деталях. — И французский в совершенстве знает. — Ой, какая прелесть! — Галина тут же налила чай, толкнула тарелку с пирогом. — Значит, мой Костик наконец остепенился? Он покраснел. Суворова никогда этого не видела. — Ма, хватит... Но Галина уже не слушала. Она разглядывала Леру так, будто видела не просто девушку, а чудо, приведшее её блудного сына домой. — Ты знаешь, он у меня в детстве тоже танцевать любил, — вдруг сказала она, подмигивая Лере. — МА! — Вершинин закатил глаза, будто подросток. Царевна рассмеялась. — Обязательно расскажите! И пока женщина, сияя, вспоминала, как маленький сынок отплясывал под «Ласковый май», а сам Костя прятал лицо в ладонях, Лера вдруг поняла: это и есть настоящая семья, ради которой стоит жить, меняться. Часы на кухне тикали, солнце ласкало скатерть, и где-то далеко, за окном, шумел город. Галина вдруг встала, стул скрипнул по. Она скрылась в коридоре с таинственным видом. Через мгновение вернулась, держа в руках потрёпанную картонную папку, перевязанную розовой ленточкой. — Вот, посмотри-ка, — женщина развязала ленту с ловкостью фокусника, раскрывая папку, откуда пахнуло временем, пылью, старыми страницами и чем-то неуловимо детским. Первая фотография выскользнула на стол. — Вот он, мой комочек, — Галина провела пальцем по пожелтевшему снимку, где кареглазый карапуз лет двух сидел в песочнице, серьёзно нахмурив бровки, с полным совком в руках. — Всегда таким вдумчивым был! В три года уже философские вопросы задавал: «Мама, а куда девается солнце ночью?» Костя хмыкнул, отпил чаю, но Лера видела как его глаза не отрывались от фотографии. Вершинина листала дальше. Первое сентября. Щуплый мальчишка с огромным букетом гладиолусов, утопающим в руках Школьные годы. Вот он на утреннике в костюме зайчика, вот на лыжах, вот с разбитой коленкой, но гордо улыбающийся. — А это, — Галина вдруг захихикала, доставая снимок, где пятилетний Костя в маминых буслах и с помадой на губах, важно позировавший перед зеркалом. — Его «свадьба». Два часа ревел, когда я сказала, что женихи не красятся! Лера рассмеялась, а Кащей закрыл лицо руками: — Мам, ну хватит! Но Галина уже показывала следующий снимок. На нём мальчишка лет десяти, с бантом на голове, в юбке из занавески, изображает балерину. — После этого он месяц со мной не разговаривал, — шепнула она Суворовой, подмигивая. Солнце, пробиваясь через занавески, играя на фотографиях и оживляя прошлое. Девушка видела другого Костю. Не сурового бандита, а мальчишку с озорными глазами, который боялся темноты до семи лет, прятал под кроватью котят и писал стихи маме на 8-е марта. — А вот его первая любовь, — женщина показала карточку, где он, сгорбившись, стоит рядом с девочкой в бантах. — Катюша из 5 «Б». Месяц ходил как тень за ней, а признаться так и не решился. Кащей вдруг встал, пошёл к окну и закурил. Но Царевна знала: он слушает об этой потерянной версии себя. Галина перевернула последнюю фотографию. Выпускной. Костя в строгом костюме, без татуировок, шрамов и той тяжести во взгляде, что появилась позже. — Таким он ушёл от меня, — тихо сказала она, и вдруг по её морщинистой щеке скатилась слеза. Лера взяла её руку. — Но он вернулся, — прошептала девушка. Костя обернулся. Его глаза в солнечном свете стали чистыми, как у того мальчишки с фотографий. — Да, — сказал хрипло он. — Вернулся. Галина аккуратно сложила фотографии обратно в папку, лента мягко обвила картон, будто завязывая невидимую рану. Она подняла мудрые, чуть влажноватые глаза и спросила: — А что привело Вас сегодня? Вопрос повис в воздухе, смешавшись с ароматом остывающего пирога. Костя замер. Пальцы сжали чашку до побелевших костяшек. Лера увидела, как он борется между привычной маской и правдой, которая сегодня начала вырываться наружу. — Утром... — хрипло начал он, сделав глоток чая. — Я встретил отца. Тишина. Женщина не шелохнулась, но Суворова заметила, как у неё дрогнули ресницы. — Он помог Лере, когда она упала и продукты разбила... — говорил медленно, слова трудно давались. — Узнал меня сразу. Галина закрыла глаза на мгновение. Когда открыла в них читалась вся боль десятилетнего ожидания. — Что он сказал? Кащей резко встал, подошёл к плите. Повернулся спиной, но Лера видела, как его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. — Спрашивал, кто мне Лера. — И что ты ответил? Он обернулся. В его взгляде бушевала ярость, обида и что-то ещё, более глубокое. — Сказал, что не его дело. Напомнил, что он сам отрёкся. Мать вздохнула. Поднялась и подошла к нему. Её маленькие руки обняли его. — Он всегда был слабым, сынок. Вершинин не обнял её в ответ. Но и не отстранился. — Он живёт на стройке. Дома редко появляется. Работает. — Я знаю, — прошептала Галина. Костя резко отпрянул: — Ты ЗНАЛА? Лера затаила дыхание. Женщина кивнула, медленно вернулась к столу и села. Тишина снова заполнила кухню. Даже часы на стене, казалось, тикали тише. Царевна встала и, протянув руку, накрыла ладонь любимого. — Может... это шанс? — осторожно сказала она. Он резко выдохнул: — Нет. Галина налила свежего чая. Руки дрожали, разливая его по чашкам. — Пирог остыл, — вдруг сказала она, будто это было самое важное в мире. И они молча ели. Каждый, поглощенный своими мыслями, пока солнце за окном медленно клонилось к закату. Спустя несколько часов тишину кухни разрезал резкий скрип входной двери. Вершинина замерла с чашкой в руке, чай дрогнул, оставив золотистый след на блюдце. — Галя? — из прихожей донёсся хриплый, грубоватый голос с небольшой дрожью. Костя вскочил так резко, что стул грохнулся на пол. Его лицо исказила та самая, первобытная ярость, ещё из тех времён, когда он был мальчишкой, брошенным отцом. — Спрячемся, — прошептала Лера, хватая его за руку. Он сопротивлялся, она утащила его за выступ стены так, чтобы их не заметили. Галина с дрожащими руками вышла в прихожую. — Серёжа? Почему так рано? В дверном проёме появился тот самый мужчина с улицы, но теперь ещё более разбитый. Глаза красные, в руках смятая кепка. — Я... видел его сегодня, — голос сорвался. — Костю. Он... он вырос, — мужчина говорил, словно давился каждым словом. — Такой высокий. Крепкий. Как я... в молодости. Кащей рядом с Суворовой напрягся, дыхание стало тяжёлым, горячим. Она молча сжала его руку. — Он тебя узнал? — спросила женщина тихо. — Да. — И что? Мужчина согнулся, будто от удара. — Сказал... что я ему не отец. Девушка почувствовала, как сжалась рука парня в её ладони. Галина медленно подошла к мужу. — А ты чего хотел, Серёж? — голос звучал неожиданно жёстко. — Ты сам сказал это в колонии. Когда ему было шестнадцать. Он зарыдал. — Я... я боялся! Боялся, что он станет... как я! Костя дёрнулся, будто от удара. Лера едва удержала его. — А он стал хуже, — прошептала Галина. — Потому что ты бросил его, когда он больше всего нуждался. Мужчина упал на колени. Кепка покатилась по полу. — Я знаю... Тишина. Лера видела, как Кащей – её бандит с каменным сердцем, закрыл глаза, стараясь не видеть и не чувствовать этого. А потом он вышел из-за стены. — Вставай, — сказал он хрипло. — Не унижайся. Отец поднял голову и, увидев сына, снова разрыдался. Лера осталась в тени, чувствуя, как надежда, может, прощение медленно пробивается сквозь толщу лет боли. — Кость... Пойдём поговорим. Хоть раз... по-мужски. Парень неподвижно стоял, губы слишком сильно сжимались. — Не о чем говорить. — Сынок... — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! Лера видела, как Галина вздрогнула, но подошла к ней, взяла за руку. — Дай им, — прошептала она. Кащей резко развернулся и пошёл в соседнюю комнату, не соглашаясь, но и не сопротивляясь. Отец встал и поковылял следом. Дверь прикрылась. — Они... — начала девушка, но женщина покачала головой, подводя её к столу. — Пусть. И тогда началось. Сначала глухие голоса. Потом взрыв. — ТЫ БРОСИЛ МЕНЯ В КОЛОНИИ! Стук. Будто кулак по столу. — Я БОЯЛСЯ! — А Я? МНЕ БЫЛО ШЕСТНАДЦАТЬ! Галина сидела, сжимая Лерину руку так, что костяшки побелели. Только лицо было спокойным. — Они должны, — сказала она просто. — ТЫ ДАЖЕ НЕ ПРИШЁЛ НА СУД! — Я... я не смог... — ТРУС! Тишина. Потом, грубый, полный боли стон, от которого Суворова впервые пожалела этого незнакомца. — Прости... — ПОЗДНО. Но в этом слове уже не было ярости, лишь какая-то вечная усталость. Галина вдруг встала, налила два стакана воды. — Теперь, — сказала она Лере. — Они будут молчать. А потом... может, начнут говорить по-настоящему. Комната была залита косыми лучами заката, окрашивающими всё в багровые тона. Отец стоял у окна, его сгорбленная фигура отбрасывала длинную тень на потертый ковёр. — Зачем ты пришёл сюда? — спросил он, не оборачиваясь. Голос хриплый, будто пропущенным через сигаретный пепел. Костя сидел в кресле, пальцы впились в подлокотники так, что ткань захрустела. — Не твоё дело. — Сынок... — Я сказал: не твоё дело! — Костя вскинул голову. В глазах загорелся тот самый холодный огонь, которым он привык выжигать всё на своём пути. Сергей обернулся. — Я имею право знать. Парень резко вскочил, кресло откатилось с глухим стуком. — КАКОЕ ЕЩЁ ПРАВО?! — голос сорвался на крик. — Ты лишился всех прав, когда на первом свидании в колонии сказал, что у тебя нет сына! Когда назвал меня уродом! Отец пошатнулся, будто от удара. Его рука непроизвольно потянулась к сердцу. — Я... я не знал, как ещё... — Как спасти свою жопу? — он заходил по комнате, как зверь в клетке. — Вот в чём вопрос! Ты испугался, что твои дружки-зэки узнают, что их кореш – отец такого же уголовника, да? Каждая фраза вонзалась как нож. Вершинин старший закрыл лицо руками. — Я боялся за тебя... — ВРЁШЬ! — врезал кулаком в стену. Штукатурка осыпалась мелкой пылью. — Ты боялся за себя! Боялся, что твоя репутация пострадает! В соседней комнате Лера вздрогнула, услышав этот удар. Галина схватила её за руку. — Не иди, — прошептала она. — Они должны докричаться до конца. А в гостиной отец вдруг опустился на колени. Не для мольбы, просто ноги больше не держали. — Ты прав... — прошептал он. — Я был тряпкой. Трусом. Но я... каждый день... — поднял он глаза, полные слез. — Я ходил мимо твоей квартиры. Каждый день. Ждал, что увижу тебя... Тишина. Костя повернулся к окну. Его плечи дрожали. — Выходит... — его голос вдруг стал тихим, почти детским. — Мы оба... стояли по разные стороны двери, боясь постучать? За стеной Лера прикрыла глаза, осознавая всю ситуацию. Костя резко распахнул дверь, шагнув на кухню. Его лицо было каменным, но девушка сразу увидела бушующую в глазах бурю. Он подошёл к ней, жестко, почти болезненно обхватил её за талию, словно она была единственным его спасением. — Пошли, — бросил коротко. Царевна встала, кивнула Галине, сидящей за столом с белым от напряжения лицом. Но в дверном проёме вдруг возникла тень. Сергей. Он стоял, широко расставив ноги, перекрывая выход. Его глаза, так похожие на Костины, расширились, когда увидели Леру. — Ты... — он обернулся к сыну. — Ты не сказал, что здесь находится девушка. Кащей оскалился. — Я тебе ничего не должен. Лера почувствовала, как его пальцы болезненно впиваются ей в бок. Отец не отступал. Он пристально, изучающе смотрел на неё. Потом внезапно улыбнулся. Неловко, по-стариковски, обнажив жёлтые от табака зубы. — Красивая. И правда ангел, — пробормотал Сергей. — Прям как Галя в молодости. Женщина аж подпрыгнула на стуле. Костя напрягся, но Лера почувствовала как его хватка ослабла. — Мы уходим, — повторил парень, но уже без прежней злости. Отец, не двигаясь, смотрел на сына, будто видел впервые. — Прости, — вдруг сказал он слишком. — Я... я рад за тебя, за Вас. И отошёл в сторону. Костя замер на секунду. Потом резко потянул Леру за собой. Но в последний момент обернулся: — Ма, я... в течение недели... Галина кивнула, глаза блестели. А Сергей стоял у стены и смотрел им вслед. Когда дверь захлопнулась, Суворова услышала за ней тихий стон то ли отца, то ли Галины. А Кащей шагал по лестнице так быстро, будто за ним гнались призраки. Его рука не отпускала её талию. Они шли быстрым шагом, оставляя за спиной дом с его ранами и воспоминаниями. Уличные фонари зажигались один за другим, бросая их двойные тени на асфальт. Девушка осторожно коснулась его руки. — Кость... Вы пришли к чему-то? Он не ответил сразу. Шёл, сжав челюсти, глаза прищурены от набегающего ветра. Потом вдруг остановился у старого тополя, прислонился к нему спиной, будто ища опору. — Он... — голос был неузнаваем. — Плакал. Лера притихла, давая ему время. Костя провёл рукой по лицу, словно стирая невидимые следы. — Говорит, все эти годы жалел. Что... — сжал кулаки. — Ходил вокруг нашего дома, но не решался постучать. В его голосе не было злости теперь. Только усталое недоумение. Лера прижалась к нему, чувствуя, как глухо стучит его сердце сквозь тонкую ткань рубашки. — А ты? — прошептала она. Вершинин закрыл глаза. — Я сказал, что не прощаю. Но в этих словах уже не было прежней ненависти. Была чистая, детская, незаживающая боль. Он вдруг обнял её, прижал к себе так крепко, что ей стало трудно дышать. — Но когда он плакал... чёрт, Лерка... я вдруг вспомнил, как он учил меня кататься на велосипеде. Голос дрогнул, прервался. Над ними шелестели листья тополя, шепча что-то важное, что нельзя было сказать вслух. Лера понимала: это не примирение. Это первый шаг или трещина в той стене, которую Кащей выстроил за все эти 10 лет. Они пошли дальше, уже медленнее, молча, просто прижавшись друг к другу. Костя чувствовал ее поддержку, тепло. Если бы не эта девушка, свалявшаяся к нему из будущего, он бы ни за что не переступил через себя и не сделал, пусть и маленький, но такой значимый шаг. ***** Галина сидела за кухонным столом. Пальцы медленно водили по краю чашки, оставляя на стекле разводы от невысохших слёз. Сергей стоял у окна, его спина, обычно такая прямая, теперь сгорбилась под невидимым грузом. — Кто она? — спросил он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, будто сквозь толщу воды. Галина вздохнула. — Эта прелестная девочка – Лера. Его девушка. Вершинин обернулся. Его потускневшие глаза расширились. — Он... серьёзно? Жена кивнула и поправила седую прядь, выбившуюся из пучка. — Он называет её своей невестой. — Лера слишком чистая для него. Воспитанная, добрая, невинная. Наш сын её погубит, — потер виски мужчина. — Бежать ей надо. А не замуж за него выходить. Что ее ждёт в отношениях с ним? Пуля? Покушение? Тюрьма за его дела? — Да, она занимается танцами, преподает. Училась во Франции и язык знает, но... — помедлила женщина. — Не нам решать их судьбу. Я видела как они смотрят друг на друга. Костик любит Лерочку, а она его. Он не допустит, чтобы её кто-то тронул. Защитит. Тишина повисла между ними, густая, как сигаретный дым в их молодости. — Он... приходил раньше? — Сергей произнёс это так тихо, что Галина едва расслышала. — Каждый месяц. Клал деньги в ящик комода. Иногда просто сидел со мной, ел пироги. Вершинин сжал подоконник так, что пальцы побелели. — Почему не сказала? Она подняла на него глаза. Впервые за вечер прямо, без страха, без жалости. — Ты сам отрёкся от него, Серёжа. В тот день в колонии. Ты сам сказал, что у тебя нет сына-урода. Каждое слово падало, как молот. Он кочнулся, будто от удара. — Я боялся... ты же знаешь. — Все боятся! — вскочила она, чашка грохнулась о стол. — Я боялась, когда одна растила его! Боялась, когда он попал в тюрьму! Но я НИКОГДА не отрекалась! Её голос разрезал тишину кухни, как когда-то давно крик новорождённого, впервые огласивший эту квартиру. Мужчина опустился на стул. — Он... он стал таким из-за меня? Галина подошла к нему, взяла его лицо в свои руки. — Он стал сильным. Несмотря на тебя. Благодаря себе. За окном завыл ветер, забушевала листва. Где-то вдали прогремел гром. Первая летняя гроза подкрадывалась к городу. — Он простит? — прошептал Сергей. Она не ответила. Только прижала его голову к своей груди, как когда-то их плачущего сына. А за окном хлынул сильный, очищающий, смывающий пыль десятилетий дождь. И где-то в этом городе двое влюбленных шли под этим ливнем, не замечая его. Просто держась за руки и продолжая свою прекрасную историю.