14. Сломанная душа

В тексте главы будет использоваться французские вставки (в диалогах). В них вписаны русские действия. Как было в первых главах. Пример: — pspspsospep, — усмехнулась она. — fpdpdpdppspsspps. Так что не упустите из внимания. Под ними будет в скобочках перевод. Приятного чтения ❤️ Тусклый свет отбрасывал неровные тени. Кащей сидел на краю дивана, его большие, привыкшие к жестокости руки сейчас двигались с хирургической точностью. Он аккуратно обрабатывал рану на её плече, стараясь не причинить лишней боли, хотя Лера даже не вздрагивала. Перекись шипела, пузырясь в рваных краях раны. Зеленка, казалось, пропитала мраморную кожу девушки. — Потерпи, Царевн, — прошептал Костя, хотя знал, что она уже не чувствует боли. Шов за швом, игла ловко скользила сквозь кожу, стягивая края раны. Его пальцы, обычно такие грубые, сейчас были нежными, будто боялись оставить на ней ещё один шрам. Когда Вершинин закончил, Суворова уже дремала. Дыхание стало ровным, но прерывистым, словно даже во сне она чувствовала боль. Кащей осторожно приподнял её, отнес в спальню и уложил на кровать. Сам лёг рядом, притянув к себе. Царевна инстинктивно прижалась к его груди, ища тепла, защиты. Он обнял крепче, чувствуя, как сердце бьётся под его ладонью. И тогда нахлынули мысли. «Я опоздал», — это жгло сильнее любой раны. «Если бы пришёл раньше... если бы не оставил её одну...» Костя закрыл глаза. Перед ним снова всплывала картина: Лерочка, его маленькая девочка, прижатая к полу, её глаза, полные ужаса, крики, слёзы... Кащей стиснул зубы. «Я должен был это предвидеть. Должен был защитить». Но вместо этого... Он чувствовал её тепло, дыхание на своей коже. Она была здесь, живая, целая. «Но какой ценой?» Пальцы непроизвольно сжались в кулак. «Они заплатят. Все. Каждый, кто знал, что так будет. Кто мог остановить, но не стал». Но даже месть не могла заткнуть эту дыру внутри, потому что он подвёл её. Лера слабо пошевелилась сквозь сон. Пальцы вцепились в его рубашку. Костя наклонился, прижал губы к её лбу. — Прости, солнышко, — прошептал так тихо, что даже сам едва услышал. А за окном начинало рассветать. Но в этой комнате, в его объятиях, девушка, наконец, спала спокойно. А он... просто лежал и смотрел в потолок, думая, что больше никогда подобного не допустит. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, ложась золотистыми полосами на спящую Леру. Светлые волосы растрепались по подушке, ресницы отбрасывали тени на бледные щеки. Вершинин осторожно приподнялся, стараясь не потревожить сон. Нагнулся и, едва ощутимо, коснулся губами её виска. — Спи, Царевн, — прошептал он, укутывая тельце в одеяло. Костя достал из пачки сигарету, закурил. Дым клубился в неподвижном воздухе квартиры. Вышел из спальни и пошёл в коридор к телефону. Парень медленно набрал номер, словно давая себе время передумать. — Алло, — хрипловато пробормотал Адидас. — Она дома, — сразу сказал Кащей, не здороваясь. — Приходи. С Наташей. Пауза. — Зачем? — Нам нужно решить вопрос. Я не могу оставить ее одну. А Наташа ей – мать. Снова пауза. — Понял. Бандит повесил трубку, не прощаясь. Подошел к окну, докуривая сигарету и глядя на пустынный двор. Где-то вдалеке кричали дети, играя в футбол. Обычный день. Но для него мир не будет прежним. Дом Быт. Снежинка. Разговор. Сегодня все точки будут расставлены. Кащей раздавил окурок о подоконник, оставив черный след на выцветшей краске. Лера для него стала той самой, ради которой он был готов убить каждого. Она была его слабостью и, одновременно с этим, силой. Понятия, пацаны, улица... больше ничего не имело значения. Главное, чтобы Царевна снова почувствовала себя живой и счастливой. ***** В дверь постучали ровно три раза. Кащей открыл, пропуская внутрь друга с Наташей. Взгляд девушки, сразу метнулся в сторону спальни, словно она всё поняла без слов. — Приготовь завтрак, — прошептал Кащей так, что каждое слово звучало как приказ. — И следи за ней. Ни о чём не спрашивай. Рудакова кивнула и молча прошла на кухню, сразу же начав греметь кастрюлями. Кащей направился в спальню. Лера всё ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом. Он присел на край кровати, осторожно положил руку на её плечо. — Лерочка, — позвал он тихо. Она вздрогнула и сразу же открыла глаза. — Кость? — голос хрипловатый ото сна, но с нотками тревоги. — Мне надо уйти. Ненадолго, — провёл пальцами по её щеке, стараясь говорить мягче. — Адидас со мной. Наташа на кухне. Она побудет с тобой. Суворова сразу же приподнялась, глаза расширились. — Нет... не уходи... — она схватила его за руку. Пальцы подрагивали. — Я скоро вернусь, — он наклонился, прижал губы к её лбу, потом к губам. Коротко, но крепко. — Всё будет хорошо. — Ты обещаешь? — Обещаю, — встал, поправил одеяло. — Не открывай никому. У меня есть ключи. Девушка кивнула. Глаза блестели от слёз. Кащей вышел, не оглядываясь. В прихожей уже ждал Адидас, лицо напряжённое, руки в карманах. — Готов? — спросил Вова. Бандит кивнул, доставая из тумбочки пистолет и проверяя обойму. — Поехали. Дверь закрылась за ними с глухим щелчком. А в спальне Лера прижала пальцы к губам, стараясь не заплакать громко. Потянулась и достала дневник. Бумага под пальцами казалась шершавой, ручка чуть дрожала в неуверенной хватке. «Как это описать?» Она прикусывает губу, чувствуя, как подступает ком к горлу. Первые строки ложились на бумагу неровно, буквы прыгали. «Вчера я чуть не умерла». Пауза. «Нет, не так. Это не про смерть. Это про... Они держали меня. Их руки были повсюду. Я кричала, но это только смешило их. Колик... его дыхание... я до сих пор чувствую его на себе. Грязное. Липкое. Как будто он не человек, а что-то другое. Существо без души, без совести». Она замечает, что пишет с бешеной скоростью, пытаясь выплеснуть на бумагу то, что нельзя произнести вслух. Чернила растекаются или это слезы? «А потом пришел он». Рука дрогнула. Вспомнился грохот распахнутой двери, выстрелы и его нечеловеческие глаза в тот момент. Не Кащея. Не Кости. Безжалостного Бессмертного. Бога смерти. «Он убил их. Не колеблясь. Не сомневаясь. И когда поднял меня на руки... я вдруг поняла: он дрожит. Сильный, страшный Кащей дрожал, как ребенок». Лера отрывает взгляд от дневника. Встает и смотрит на себя в зеркало. Её отражение слишком бледное. Осунувшееся лицо, синяки под глазами и на теле, перевязанное плечо. «А что, если я уже не та? Если что-то во мне сломалось там, на том полу?» Снова садится на кровать. Ручка касается бумаги, теперь уже осторожнее. «Костя сказал, что я всё равно красивая. Что ему плевать. Что никто никогда не узнает. И знаешь? Я поверила. Потому что когда он так говорит, это звучит, как закон. Как приговор. Но... я же не могу выдернуть из памяти эти события...» Слёзы начинают литься по её щекам. «Он достоин любви, достоин большего. Нормальной девушки. Чистой... не такой, как я. Я не хочу, чтобы его авторитет пострадал из-за какой-то ш... пусть даже и Люды». Она закрывала дневник, убрала под подушку. Легла, прижав ладони к горячим векам. «Я не хочу быть для тебя обузой. Не хочу чтобы ты вспоминал какая я. Без меня тебе будет лучше». Дверь в спальню отворилась. Наташа стояла на пороге, держа в руках поднос с завтраком. Салат из свежих овощей и яичница с аккуратно поджаренными краями, кусок чёрного хлеба, чашка чая с дымящимся паром. Дыхание перехватило, когда она увидела дочь. Её маленькая девочка лежала, свернувшись в тугой комок, уткнув лицо в подушку, плечи мелко подрагивали. — Лерочка — Наташа поставила поднос на тумбочку и осторожно присела на край кровати. — Я приготовила завтрак. Царевна не повернулась, только тихо пробормотала: — Спасибо... я не хочу. Наташа не стала настаивать. Вместо этого легла рядом и, медленно, будто боясь спугнуть, обняла дочь. Лера сначала напряглась, но потом её прорвало. Она развернулась и прижалась к матери, спрятав лицо у неё на груди. Так они и лежали. Часы на стене тикали, отсчитывая минуты. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавеску, медленно полз по стене. Спустя целый час молчания, Суворова заговорила. — Они... держали меня... — голос был едва слышен, слова выходили прерывисто. — Цыган прижимал руки... а Жук специально давил на рану... Наташа стиснула зубы, но не перебивала. Молча гладила дочь по волосам, успокаивая. — А потом... Колик... — Лера вдруг замолчала, тело содрогнулось. — Можешь не продолжать, — прошептала Рудакова, но Лера покачала головой. — Нет... я должна. И она рассказала. Всё. Каждое прикосновение. Каждое издевательство. Каждый свой крик. А Наташа слушала, и с каждой фразой сердце разрывалось всё сильнее. — А потом пришел он... Лера произнесла это так, будто эти два слова значили больше, чем все остальные. — Он убил их... всех... включая Желтухина. Девушка закрыла глаза, зная о ком речь. — Он спас тебя, милая. Я не осуждаю его поступок. Пацаны действовали по указке Вадима. Кащей... — не успела закончить она. Лера замотала головой. Пальцы вцепились в мамину рубашку. — Но я теперь... — Ты жива, Лер, — перебила Наташа, крепче обнимая дочь. — Это главное. ***** Снежинка Кафе встретило старших Универсама запахом жареных вафель и чем-то слащавым. Тусклый свет пробивался сквозь завешенные шторками окна. Казалось, что никто не замечал отсутствие Желтого, будто он вышел или ещё не приехал. Со стула у барной стойки спрыгнул мальчишка лет пятнадцати с коротким темным волосом в спортивных штанах и легкой футболке. Взгляд устремился на без эмоциональное лицо Кащея. Сердце пропустило удар. Внутри всё похолодело. — Здравствуйте! — подбежал, несмотря на страх мальчишка, протягивая руку. Суворов с Вершининым презрительно оглядели скорлупу, будто перед ними стоял не человек, а отшитый чушпан. Руку, естественно, жать не стали. Мальчишка растерялся, переводя взгляд то на одного, то на другого. — Старших и автора сейчас нет. Если у Вас есть какие-то вопросы, я могу выслушать и передать им. Либо подождите. — Звать тебя как? — наконец-то подал голос бандит, доставая из пачки сигарету. Прикурил и затянулся. — Я – Миша Ломов. Или Лом, — держался он стойко, только вот дрожащий голос выдавал страх. — Слежу за скорлупой. — Вот чё, Мишка, — выдохнул Кащей ему дым в лицо. — Собери всех. Разговор есть серьезный. — Но... — не успел договорить мальчик. — Я непонятно говорю? — наклонился к нему старшой. — Чтобы через 15 минут пацаны стояли сзади Снежинки. — Х-хорошо... — кивнул запуганный Ломов, выбегая из кафе. Через отведенное на сборы время, с запасного входа вальяжно вышли Суворов с Вершининым. В глазах Кости вспыхнул опасный огонек, на лице вырисовывалась опасная ухмылка. Пацаны тут же притихли, увидев старших Универсама. Все ждали Желтухина, но увы. — Итак. Сразу к делу, — выдохнул дым бандит, затушив бычок о стену Снежинки. — Ваши старшие и супера поступили не по пацански. Ради своей выгоды они напали на девушек, похитили и избили. По толпе прошло оживленное шушуканье. Кто-то закатил глаза, кто-то покачал головой, потупил взгляд. Даже скорлупа знала, что не по понятиям трогать прекрасный пол. — За это они были отшиты и переданы блатным. Авторитеты разберутся с ними, наказав по всем правилам, — Кащей достал из кармана нож. Лезвие блеснуло в солнечных лучах. — Теперь у Вас есть выбор: примкнуть к Универсаму или... — К вам? — усмехнулся кто-то из толпы, перебив Вершинина. — К таким гнидам? Ды ни за что. — И кто ж это такой смелый? — подал голос Суворов, расплываясь в ухмылке. — Выйди и обоснуй. За кривой базар надо отвечать. Пацаны расступились, пропуская вперед небезызвестного супера – Толика Колова. Весь Дом Быт затаил дыхание, понимая, что Универсам – одна из сильнейших и масштабных ОПГ Казани, соблюдающая понятия и законы преступного мира. — А чё обосновывать? — рассмеялся Кол, кладя руки в карманы. — Ваши девки ходят по улицам во всем открытом, мулюются, вызывающей ведут себя, а значит – вафлёрши. А вы – помазки. — Эй, Толь, ты чё несёшь? — вышел к нему ошарашенный Лом. — Универсам по понятиям живёт. В их кругах такого нет. — Чё, уже вживаешься в роль жополиза? Молодец, хорошо получается, — рассмеялся супер. Мальчишка стиснул зубы и сжал кулаки. — Раз ты такого мнения, значит сам далеко от них не ушел. — Заткнись, — процедил Миша. Замахнувшись, рука прорезала воздух и встретилась с щекой Кола. Пацан отшатнулся. Глаза налились кровью, появился животный оскал. — Ах ты, сучонок, мелкий! — ринулся он и на Лома, повалил и начал без разбора сыпать ударами по лицу. На старшего супера тут же налетели Домбытовские, оттащив в сторону. Удары стали прилетать по накаченному телу парня. Он пытался закрыться от толпы, но силы, явно, были не равны. Яростные крики превратились в тихие хрипы. — Отошли! — спокойно сказал Кащей, закатывая глаза и качая головой. Не послушали. Последовал крик. — ОТОШЛИ БЛЯТЬ! Толпа неохотно расступилась. Перед старшими лежало окровавленное, но живое тело Кола. Бандит подошел и сел перед ним на корточки. — Мне кажется, в этой ситуации всё ясно. Ты отшит своими же пацанами за брехню, — усмехнулся он и, замахнувшись, со всей силы ударил в скулу. Голова встретилась с асфальтом. Послышались громкие болезненные стоны. Вершинин встал и плюнул ему в лицо. Перевел взгляд на толпу. — Итак. У вас есть выбор: примкнуть к Универсаму или играть в войну. В ней вы не одержите победу. Решение за вами. На раздумья один день. Завтра жду Лома с ответом. Старшой развернулся к поднявшемуся мальчику и протянул руку. Глаза Миши округлились. На лице появилась улыбка. Гордо подняв подбородок, крепко пожал ладонь. Костя с Вовой развернулись и пошли в глубь Снежинки. Пацаны так и остались стоять на заднем дворе кафе под палящим солнцем с выбором, который либо их погубит, либо сделает сильнее. Волга с ревом трогалась с места. Вершинин крепко сжимал руль, погруженный в свои мысли о Лере. «Как она там? Поела? Не отходит ли от неё Наташка?» — Кость? — прорезал тишину Адидас. — Мы не вывезем войну с ними. Нас мало. Все пацаны по разъехались. Ребятки, прилетевшие, не готовы. У них только Сашка в форме. Кто биться будет? — Не будет войны, — спокойно сказал Кащей. — Почему ты так уверен? — вскинул брови Суворов, вопросительно смотря на друга. — Потому они хотят жить по понятиям. Знают, что если пойдут против нас, их настигнет такая же участь, как и Жёлтого с его шайкой, — не отрываясь от дороги, говорил Вершинин. — И другие группировки на них пойдут. Хадишевские, Разъезд, Кинопленка. Их просто напросто замочат. — Ты уверен? — Да. — Хорошо. Этот вопрос решили, — закурил Адидас, выпуская дым колечками. — А с Лерой чё? Они ж похитили её. Никто там не... — Нет! — резко отрезал Костя, не давая ему закончить. — Она чистая. Моя. А даже если б и тронули, моё решение осталось неизменным. Я люблю её. Всё. Тема закрыта. — Понял. ***** Дверь скрипнула, впуская в квартиру Кащея и Адидаса. Воздух внутри был тяжёлым, пропитанным лекарствами и тишиной. Наташа вышла им навстречу. Лицо бледное, тени под глазами. — Как она? — Костя сбросил куртку, не сводя с неё глаз. — Не вставала весь день, — Рудакова перевела взгляд на Адидаса, потом обратно. — Плачет. Выпила таблетки, но есть отказалась. Бандит кивнул, сжав кулаки. — Идите домой. Вова хотел что-то сказать, но лишь накрыл плечо Наташи ладонью. Они вышли, оставив его одного. Вершинин медленно прошёл в спальню. Лера лежала на боку лицом к стене, закутанная в одеяло. Даже его шаги не заставили её обернуться. — Лерочка, — сел на край кровати, голос был мягким, но настойчивым. — Надо поесть. Она не ответила. Он потянулся, хотел коснуться её плеча, но Суворова резко дёрнулась, отползая к стене. — Не трогай меня! — голос был хриплый, подрагивающий. — Я... я грязная... Кащей замер. — Ты не... — УЙДИ! — она закричала, сжимая одеяло в кулаках. — Пожалуйста... просто уйди... Слёзы текли по щекам. Девушка даже не пыталась их вытереть. Парень почувствовал, как что-то сжимается в груди. Остро, больно, словно заточку загнали под ребра. — Хорошо, — он встал, не споря. — Если что-то понадобится... зови. Он вышел, закрыв за собой дверь. В гостиной было темно. Кащей опустился на пол рядом с дверью спальни, уткнув лицо в ладони. Он не плакал. Просто сидел и впервые за долгие годы чувствовал себя бессильным. Ведь самое страшное это не драки, не пули и уж тем более не кровь. А не иметь права прикоснуться к тому, кто тебе дороже жизни. Тишина в квартире стала гнетущей, нарушаемой только приглушенными всхлипываниями из-за двери спальни. Костя сидел в темноте гостиной, локти на коленях, пальцы вцепились в волосы так, что кожа на лбу натягивалась. Каждый ее вздох, каждый сдавленный стон отзывались в нем физической болью. Будто кто-то медленно вырывал его сердце из груди. «Она там одна. И я не могу... ничего не могу сделать». Он закрыл глаза, но перед ними снова всплыло ее лицо, искаженное отвращением к самой себе, глаза, полные стыда, которого она не заслуживала. «Я должен был прийти раньше. Должен был предвидеть. Должен был...», — мысли кружились, как рой пчел. «Она сломана. Я позволил этому случиться». Самым страшным были не в ее отказе от еды или лекарств. Даже не в то, что она не давала к себе прикоснуться. Самое страшное было в ее глазах. В том, как Лера смотрела на него сегодня. Не с любовью, не с доверием, а со стыдом. Будто она была чем-то испорченным, недостойным. Вершинин резко встал, подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. «Я их всех перестрелял, сжёг. Но этого мало». Он хотел разбить что-нибудь. Кричать. Устроить такую бойню, чтобы весь город вспомнил, кто такой Кащей. Но это не вернуло бы ей покой. Не смыло бы грязь, которую они оставили в ее душе. За спиной раздался новый приступ сдавленных рыданий. Костя зажмурился. «Как ей помочь? Как...» Он не знал. Бессилие жгло сильнее любой пули. Бандит был готов убивать, умереть за нее. Но как сражаться с врагом, которого нельзя достать ножом или пулей? Как вернуть ей себя? Кащей медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене рядом с ее дверью. Сидел в темноте, слушая, как плачет любимая девушка, и впервые в жизни молился незнакомым богам, судьбе, черту ли. Лишь бы ее боль ушла. Лишь бы она снова стала собой. А если для этого нужно исчезнуть... «Я уйду...» Тени в комнате казались гуще обычного, будто сама тьма сгустилась, чтобы скрыть её боль. Лера лежала на кровати, прислушиваясь к тишине за дверью. Там, за тонкой преградой, сидел он. Костя. Тот, кто видел её сломанной, униженной, осквернённой. Взгляд скользнул к аптечке на тумбочке. Белый пластик холодно блестел в свете уличного фонаря. «Слишком много боли... Слишком много стыда...» Она поднялась. Движения были медленными, словно сквозь воду. Аптечка открылась тихим щелчком. Внутри аккуратно лежали коробочки, пузырьки. Пальцы нашли то, что искали. Плоская упаковка с таблетками. Она не читала название, не думала о последствиях. Просто высыпала горсть на ладонь. «Он сказал, что ему всё равно... Но как ему может быть всё равно, если мне... нет?» Первая горькая таблетка прилипла к языку. Вторая. Третья. Она глотала, не запивая, чувствуя, как они застревают в горле, словно сама судьба пытается остановить её. Боль, та, что сидела глубоко внутри, разъедая душу, начала отступать. Сначала по краям сознания, потом глубже. Мир поплыл, краски смешались. Она упала на подушку. Последнее, что увидела перед тем, как тьма поглотила сознание – его лицо. То самое, с тёмными глазами, в которых читалась боль, смешанная с любовью. — Прости, Кость... — прошептала едва слышно, уже не чувствуя себя. Пальцы разжались. Пустая упаковка беззвучно упала на пол. А за дверью, ничего не подозревающий Вершинин, сидел, уставившись в стену, и думал, что завтра всё будет по-другому. Как он найдёт слова, как поможет ей, как они справятся... Он ещё не знал, что завтра может не наступить. Не для неё. Тишина. Слишком резкая, слишком неестественная после долгих часов рыданий. Костя замер у двери, прислушиваясь к пугающему безмолвию. В груди что-то сжалось. Холодное, предостерегающее. — Лерочка? Ответа не последовало. Он вскочил, дверь распахнулась с грохотом. И мир остановился. Она лежала на кровати, неестественно бледная, губы синеватые, пальцы разжаты. На полу пустая упаковка, несколько таблеток рассыпаны рядом, будто последние капли её отчаяния. — Нет... Слово вырвалось хрипом. Сердце пропустило удар, потом заколотилось с такой силой, что боль пронзила грудную клетку. Кащей бросился к ней, схватил за плечи, затряс так, что голова беспомощно болталась. — ЛЕРА! ЛЕРА, ПРОСНИСЬ! Веки не дрогнули. — ДУРА! ДУРА ЭГОИСТИЧНАЯ! — кричал он, уже не осознавая слов и подхватывая на руки. Тело было слишком лёгким, слишком безжизненным. Ванная. Зеркало. Его собственное лицо, искажённое ужасом. Он посадил её перед унитазом, одной рукой придерживая, другой засовывая пальцы в рот глубже, до рвотного рефлекса. — БЛЮЙ, ДУРОЧКА, СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! Её тело содрогнулось. Первые спазмы. Потом жёлтая пена, кусочки таблеток, не успевших раствориться. Костя не останавливался, снова и снова, пока пальцы не онемели от напряжения, пока её рвота не стала чистой. — Держись, держись, пожалуйста... — он уже не кричал, а умолял, прижимая её мокрое от пота лицо к своей груди. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: «скорая». Но он боялся отпустить её даже на секунду. — Ты не смеешь! Слышишь? Не смеешь меня так бросать! Её пальцы слабо дрогнули в его руке. Слабый, едва уловимый признак жизни. И тогда он громко, по-детски разревелся, обхватив её голову руками, целуя висок, шепча что-то бессвязное между рыданиями. Она пришла в себя, но казалось, не до конца. Глаза были мутными, веки тяжелыми, словно придавленными грузом всего мира. Губы дрожали, а пальцы слабо сжали его руки, когда она с трудом подняла голову. — Зачем... — голос был хриплым, разбитым. — Зачем ты меня спас? Слёзы беззвучно катились по её щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Она выглядела опустошённой. Не просто уставшей, а сломанной, словно кто-то взял и вытряхнул из неё всё, что делало её той самой Лерой. Костя сидел рядом, его руки всё ещё дрожали. Он смотрел на неё. Не с осуждением, не с жалостью, а с чем-то таким неистовым, что даже в её опустошённом взгляде мелькнуло что-то похожее удивления. — Потому что ты – моя, — сказал он. Голос звучал не как угроза, а как клятва. — Потому что я люблю тебя. Не ту, что была до этого, не ту, что, как тебе кажется, должна быть. Всю тебя. Вот эту. Сейчас. Такую. Она попыталась отвернуться, но он не дал. Взял её за подбородок, заставил смотреть ему в глаза. — Думаешь, ты грязная? — он говорил тихо, но каждое слово било, как молот. — Это они – грязь. А ты живая. Ты выжила. И я не позволю тебе сдаться. Суворова попыталась вырваться, слабо, без настоящей силы, но он не отпустил. — Кость, я не могу... я не... — Можешь, — перебил Вершинин. — Потому что я буду рядом. Потому что каждый раз, когда тебе будет казаться, что ты не справишься, буду напоминать тебе, что ты сильнее, чем думаешь. Она снова заплакала. Не тихо, не красиво. Громко, надрывно, как ребёнок. Всхлипы трясли тело, но он просто притянул её к себе, прижал к груди, позволил выплакаться в его рубашку, в его кожу, в его жизнь. — Я ненавижу их... — прошептала она, вцепившись в него пальцами. — Я тоже, — ответил он. — Но ты знаешь, что я ненавижу ещё больше? Мысль о мире без тебя. И тогда она разрыдалась ещё сильнее. Но теперь в этих рыданиях было не только отчаяние. Была злость. Была боль. Была жизнь. — Кость, послушай. Тебе надо найти другую, — прошептала Лера, не поднимая на него глаз. Голос её был плоским, безжизненным. — Чистую. Хорошую. Таких много... Вершинин сидел на кафельном полу, в глазах стояло немое непонимание. Он смотрел на неё, будто видел впервые, будто не узнавал. — Откуда у тебя... — он начал, но голос прервался. — Я не обижусь. Правда, — продолжала она, всё так же монотонно, словно зачитывала заученные строки. — Я пойму. Ты должен быть с кем-то... нормальным. Он продолжал смотреть на неё, и вдруг его лицо исказилось не от злости, а от чего-то более глубокого, более болезненного. — Ты серьёзно? Мы же всё уже решили, Лер, — голос был тихим, но в нём дрожала сталь. — Ты правда думаешь, что я... что я вообще способен пойти к кому-то другому после всего? Бросить тебя? Она не ответила. Просто сжала пальцы на коленях, оставив белые отметины на коже. — Лерочка, — он наклонился к ней, схватил за плечи, заставил посмотреть в глаза. — Ты слышишь меня? Ты – моя девушка. Ты – та, кого я люблю. Та, кто заставил моё загрубевшее сердце почувствовать тепло и биться чаще. И если ты думаешь, что какая-то грязь может эт изменить, то ты меня вообще не знаешь. Царевна снова попыталась вырваться, но он не отпустил. — Нет, слушай! — голос гремел, заполняя ванную, квартиру, весь её израненный мир. — Я не искал тебя, чтобы потом пойти к какой-то «чистой». Чистота – не в этом. Чистота – здесь, — ткнул пальцем ей в грудь, прямо в сердце. — И если ты ещё раз скажешь, что мне нужно кого-то найти... Он не договорил. Просто притянул её к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание, и прошептал прямо в волосы: — Я никуда не уйду. Никогда. Поняла? Её шёпот едва коснулся воздуха, лёгкий, как падающий лепесток: — Прости меня... Голос дрожал, срывался на последнем слоге, словно она боялась даже просить прощения. Костя замер. Потом наклонился так близко, что его дыхание смешалось с её прерывистыми всхлипами. — Не смей просить прощения за то, что выжила, — прошептал он. В голосе не было ни капли упрёка. Только твёрдость, граничащая с мольбой. — Ты жива. Это всё, что важно. Потом, не дав ответить, легко и бережно, будто она была сделана из хрупкого стекла, подхватил на руки. Её тело обмякло в его объятиях, голова упала на плечо. Кащей нёс её по коридору. Каждый его шаг был мягким, осторожным, словно он боялся разбудить в ней новую боль. В спальне он опустил её на кровать, поправил сбившуюся подушку, на мгновение прикоснулся губами ко лбу, проверяя температуру. Потом метнулся на кухню, налил стакан воды и вернулся. — Пей, — приказал он мягко, поднося стакан к девичьим губам. Она покорно сделала несколько глотков, вода стекала по подбородку, но он вытер её большим пальцем, не торопясь, не раздражаясь. — Спи, — сказал, накрывая её одеялом. — Просто спи. Но сам не лёг рядом. Вместо этого опустился на пол, прислонился спиной к кровати, чтобы даже во сне чувствовать её присутствие. Лера закрыла глаза. Дыхание постепенно выровнялось, пальцы разжались. А он сидел на холодном полу, глядя в темноту, и думал о том, что не сможет жить без неё. Не потому что слаб. А потому что не захочет. Ведь весь его мир теперь складывался из её смеха, её злости, её глупых шуток и слез. Из неё. И если она когда-нибудь снова попытается отнять свою жизнь, Костя будет драться за каждый её вздох. За каждый новый день. До конца. Первые лучи солнца пробивались сквозь занавески. Лера осторожно открыла глаза. Взгляд упал на сидящего на полу у кровати Кащея. Голова склонена на грудь, руки, обычно такие сильные и уверенные, беспомощно лежали на коленях. Тёмные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, а между бровей застыла глубокая складка. Даже во сне он не находил покоя. Она вздохнула. Сердце сжалось. «Он наверное, винит себя за то, что не успел. Какая же я дура. Эгоистка, что попыталась себя...» Лера тихо сползла с кровати, держась за плечо. Босые ноги ступали бесшумно по холодному полу. Выскользнула из спальни, не потревожив его сон, и направилась на кухню. Утренний свет заливал помещение, делая всё вокруг слишком чётким. Суворова открыла ящик и, достав ножницы, прошла в ванную. Зеркало отражало её бледное, с тёмными кругами под глазами, с потухшим взглядом лицо. Но больше всего внимание привлекли волосы. Длинные, светлые, растрёпанные. Те самые волосы, за которые они её держали. Царевна подняла ножницы. Щёлк. Первый локон упал в раковину. Щёлк. Щёлк. Всё быстрее, решительнее. Прядь за прядью, она отрезала прошлое, боль, воспоминания. Когда закончила, в раковине лежала золотая куча, а в зеркале на неё смотрела другая Лера с коротким каре, открывающим шею, резкими чертами лица, которые больше не смягчались длинными локонами. Она провела рукой по затылку, почувствовала непривычную лёгкость. Убрав следы прошлого, девушка направилась на кухню. На столе лежал холодный, блестящий нож. Суворова взяла его, ощутила вес в руке. «Надо приготовить...», — мысль оборвалась. — ЛЕРА! Он стоял в дверях. Его широкие, полные ужаса глаза перебегали с новой стрижки на нож в её руке. — Положи... пожалуйста... — голос дрожал, что было так на него не похоже. Он сделал шаг вперёд, медленно, как к дикому зверю. — Не подходи! — она отступила, сжав рукоять. Кащей замер. — Хорошо... хорошо... — он поднял руки, показывая, что не опасен. — Просто... давай поговорим. Она смотрела на него, и вдруг поняла: Костя думал, что она снова хочет... Губы дрогнули. — Я... я не... Нож со звоном упал на пол. Вершинин рванулся вперёд, обнял её так крепко, что у неё перехватило дыхание. — Дура... — он прижал её голову к своей груди, дав почувствовать, как бешено бьётся его сердце. — Дурочка моя... Она не сопротивлялась. Просто стояла и плакала. А он держал её как самое дорогое в этом мире, как то, что больше никогда не отпусти. Простояв так некоторое время, парень аккуратно усадил её на стул. Поднял нож и отложил. Сам медленно опустился перед ней на корточки, будто он боялся спугнуть ту хрупкую нить, что ещё связывала их. Его тёмные глаза, обычно такие жёсткие, сейчас смотрели на неё с невыносимой мягкостью. — Я... просто хотела завтрак приготовить. Честно. — Понял. Умничка, — он взял её холодные, дрожащие руки и поднёс к своим губам. Первый поцелуй лёг на костяшки пальцев, там, где кожа была поцарапана. Губы обожгли теплом, медленно растекающимся по каждой клеточке. — Зачем ты это сделала? — голос был тихим, но в нём слышалось что-то глубинное, неподдельное потрясение. Лера не ответила. Взгляд скользил мимо него, будто она боялась встретиться с ним глазами. Он продолжал целовать её руки. Каждый палец, каждую фалангу, каждую царапину. Губы были тёплыми и чуть шершавыми от курения. От этого в груди что-то сжималось. — Они были... их руками везде... — наконец прошептала Царевна. Голос был настолько разбитым, что у него внутри всё перевернулось. — Я не могла... я не хотела, чтобы что-то напоминало... Он понял. Длинные волосы, те самые, в которые он так любил запускать пальцы, те самые, что пахли вишней и чем-то неуловимо её, были для неё ещё одним напоминанием. Ещё одним куском той Леры, которая была до этого. Костя закрыл глаза, прижал её ладонь ко лбу. В горле стоял ком, от которого не мог избавиться. — Ты всё равно красивая, — прошептал он. — Ты всегда будешь красивой. Но она покачала головой. — Я не хочу быть красивой. Я хочу быть чистой. Только твоей. Кащей поднял на неё взгляд. В его глазах было столько боли, что она не выдержала и отвернулась. — Я буду повторять тебе вновь и вновь. Ты чистая, — голос дрогнул. — Это они – грязь. А ты... ты просто выжила. И я... — он резко вдохнул, словно ему не хватало воздуха. — Я так горжусь тобой... Лера вздрогнула. Никто ещё не говорил ей таких слов. И от этого в груди что-то надломилось. Не больно, а освобождающе. Как будто он нашёл в ней то, чего она сама уже не видела. Вдруг Лера сделала шаг через собственный страх, стыд и осколки разбитой веры в себя. Её пальцы, ещё недавно такие холодные и дрожащие, медленно поднялись и коснулись его щёк. Кожа под её ладонями была шершавой от небритости, тёплой, живой. Она притянула его ближе. Губы коснулись его лба. Поцелуй был нежным, почти священным, словно она пыталась передать ему что-то, для чего не находилось слов. Костя замер. Дыхание перехватило. Сердце бешено застучало где-то в горле. Он поднял на неё тёмные, горящие, полные такой преданности глаза, что, казалось, в них можно было утонуть. — Царевн... — и тут слова полились из него, как кровь из открытой раны. Искренние, сырые, без прикрас. — Я люблю тебя... — голос дрожал, но не от слабости, от силы чувств, которые рвались наружу. — Люблю так, что мне всё равно, что было. Ты думаешь, это что-то изменило? Ты для меня... ты всё. Я ни на кого не променяю, слышишь? Ни на кого. Его руки нежно, но крепко сжали её бёдра. — Ты самая сильная, самая красивая, самая моя. Суворова закрыла глаза. В груди что-то таяло. Наверное лёд, которым она пыталась защитить себя. — Кость... — Я никогда тебя не брошу. Никогда не отвернусь... — он прижал лоб к её животу, его дыхание обжигало даже через ткань. — Ты мне нужна... какая есть... только ты... И в этот момент она поняла, что этот страшный Бессмертный говорит правду. Не потому что жалеет, а потому что не может иначе. В этом и была любовь. Несмотря на понятия, законы и авторитет. — Солнышко, — отстранился парень, заглядывая в родные серо-зеленые глаза. — Надо поесть. Ты последний раз ела мороженое в Снежинке. Давай я тебе чё-нибудь приготовлю? — Раз сам Кащей предлагает... — на лице появилась лёгкая тень улыбки. — Давай. Манную кашу сваришь? — Наверное... — поднялся Костя, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Ты только командуй. Я такого никогда не делал. Вершинин достал кастрюлю, молоко и крупу. Налил молока и поставил на огонь. — Теперь 2 ложки сахара и жди пока закипит. Только смотри, чтобы молоко не убежало. А то я тебя потом подкалывать этим буду, — расплылась она в довольной улыбке, подпирая голову ладонью. Вершинин развернулся и бросил на неё недовольный взгляд. — За молоком смотри, а не на меня. И газ потише сделай. Парень закатил глаза, но всё же послушал. Через несколько минут перед девчушкой стояла манная каша с комочками. Кащей сел рядом и начал дуть на ложку, чтобы остудить ей горячий завтрак. — Я и сама могу... — не успела договорить она, как во рту оказалась ложка со сладковатой кашей. Глаза расширились от удивления, но тут же смягчились. — Очень вкусно. Тебе надо было не в Воры в законе идти, а в повара. — Ешь давай, Суворова, — попробовал свою стрепню с той же ложки Вершинин. — Ладно. И правда вкусно. Они продолжили завтракать в тишине. Он кормил её и любовался. Сейчас в глазах не было стыда и боли. Лишь какая-то теплая нотка, что заставляла сердце грозного Бессмертного трепетать. Когда каша была доедена, а посуда вымыта, Костя подошел и сел перед ней на корточки. Взял её руку и прислонил тыльную сторону ладони к своим губам. — Царевн. Мне надо в качалку сегодня сходить. Пойдёшь со мной? — прошептал он, поднимая на неё тёмные глаза. — А они не знают? — отвела девушка взгляд, погрустнев. — Конечно не знают. Ну, Лерочка, ты чё губки надула? Всё ж хорошо, ну, — отпустил её руку и встал, беря подбородок пальцами, чтобы она посмотрела на него. — Ни у кого даже мысли такой нет. — Хорошо. Тогда пойду. Только мне нужно переодеться. — Отлично, — нагнулся и подхватил на руки любимую Вершинин. Она пискнула от неожиданности и вцепилась в его плечо. Размеренными шагами понес в сторону спальни. — Ты теперь всегда будешь носить меня? — хихикнула Суворова, прижимаясь к нему сильнее. — Всю жизнь, Царевн, — мазнул губами по её виску. Кащей поставил Леру перед шкафом. Сам достал свежую черную рубашку. Скинул с себя белую майку, накидывая на обнаженную грудь привычную вещицу. Девушка, порывшись, достала желтый сарафан. Костя помог ей снять футболку с шортами и надеть летнее платьице. Проверил швы, вновь намазав зеленкой и перевязав. ***** Качалка встретила их привычным запахом пота, металла, тусклым светом и оживленными разговорами. Как только Костя с Суворовой зашли, все стихли, переводя на них взгляд. Молчание, а потом резкий взрыв. Сорвавшись с мест, к девушке побежали Ксюша, Алинка, Илья, Женька и Саша. — Здравствуй, Кащей, — про между прочим кинули они хором старшому. Он закатил глаза и удалился к себе в каморку, где уже заседал Адидас, оставляя девушку с привычной компанией. — Лер, ты как? Прическа супер, — приобнял сестру Илья. — Мы волновались, — легко улыбнулся Саша, накрывая плечо подруги ладонью. — Хотели прийти проведать, — выпалила Алина. — А Вова запретил, — добавила Ксюша. — Ага, сказал: «Как поправится и будет чувствовать себя хорошо, сама придёт», — вздохнул Женя. — Всё более менее нормально. Только плечо чуть ноет, — улыбнулась она. — Не переживайте. Кащей за мной присматривает. Не дает унывать. Ребята подхватили подругу под руки и повели к диванчику. Усадили на середину, а сами разошлись по своим делам. Девочки с Суворовыми ушли за мороженным. С девушкой остался лучший друг. — Ler, comment as-tu décidé de te mettre sous la balle? Tu aurais pu mourir, — закурил Саша, смотря на девушку. (Лер, а как ты решила подставить себя под пулю? Ты ж могла умереть.) Она вопросительно посмотрела на него, поняв, если он заговорил на французском, значит, ничего хорошего ожидать от разговора не следует. Значит будет говорить то, что поймёт только Лера, и это не должны слышать лишние уши. — Je n'y ai même pas pensé. Je l'ai juste repoussé. Je pense que vous feriez la Même chose, — улыбнулась она, начав вырисовывать узоры на подоле сарафана. — Comme elle a imaginé qu'il ne le ferait pas, tout à l'intérieur s'est effondré. Je l'aime beaucoup. (Я даже не подумала об этом. Просто оттолкнула его. Мне кажется, Вы бы так же поступили. Как представила, что его не станет, всё внутри оборвалось. Я его очень люблю.) — Il t'aime? — выдохнул дым колечками Туркин. — Tu l'as sauvé, oui. C'est son devoir. Il est responsable de vous devant oncle Vova. Il se sacrifierait pour toi? Je n'y crois pas vraiment. Kashchey est un dindon narcissique qui ne pense qu'à lui-même. (А он то тебя любит? Ну спас, да. Это, можно сказать его обязанность. Он же ответственный за тебя перед дядь Вовой. А вот он бы пожертвовал собой ради тебя? Как-то не очень верится. Кащей – самовлюбленный индюк, думающий только о себе.) — Tu as tort, Sash, — нахмурила она брови, переводя взгляд на друга. — Il m'aime et me chérit. Prêt à mourir pour moi. Je vois ce qu'il fait. Peut-être avec les garçons et tous les autres kashcha et se comporte comme un bandit insensible et cruel avec une estime de soi exagérée, mais pas avec moi. Il a exposé son cœur et son âme devant moi. Prêt à être avec moi... — замолчала Суворова, не решаясь произвести правду о своей грязи. — ...toujours (Ты не прав, Саш. Он любит и дорожит мной. Готов умереть за меня. Я вижу по его поступкам. Может, с пацанами и всеми остальными Кащей и ведет себя, как бесчувственный, жестокий бандит с завышенной самооценкой, но со мной не такой. Он обнажил передо мной свои сердца и душу. Готов быть со мной... всегда.) — Ler, je suis vraiment content que tu sois tombée amoureuse et que tu portes des lunettes roses, mais quel avenir t'attend avec lui? — покачал головой Саша, сбавляя тон до шепота, будто думая, что их кто-то сможет понять. — Vous ne pouvez pas rester ici, parce que vous savez ce que l'URSS va finir. A propos de 90-e parfaitement entendu de nos pères. Surtout que tu as grandi dans d'autres conditions. En 25, tu as une école, une voiture, de l'argent ... et la même technologie. Tu es une fille fragile. Il y a eu autant de conneries pendant ces quelques jours que je n'en ai jamais vues depuis 23 ans. Et c'est à cause de lui. (Лер, я искренне рад, что ты влюбилась и надела розовые очки, но какое будущее тебя с ним ждёт? Ты не сможешь остаться здесь, ведь знаешь чем кончит СССР. Про 90-е отлично наслышана от отцов наших. Тем более ты росла в других условиях. В 25-м у тебя школа, машина, деньги... да те же технологии. Ты – хрупкая девочка. За эти несколько дней прохавала столько говна, сколько за все 23 года не видела. И всё это из-за него.) Царевна и сама это понимала. Но ведь сердцу не прикажешь. Значит, так нужно. Тем более отец сам зачем-то дал им машину времени. Сам сказал идти жить к Вершинину. Он знал и знает чем это кончится. Возможно, хочет от чего-то уберечь, а, может, просто желает счастья для них... В качалку зашла Айгуль с Маратиком. Девчушка глянула на Туркина с Суворовой и улыбнулась. — Tu es pessimiste, — хмыкнула Ахмеярова, вклиниваясь в разговор. Ребята округлили глаза. Рот отвис. — Et s'il accepte de voler Avec vous dans le futur? Kashchey sait aussi ce qui va se passer ensuite. Ce n'est pas un imbécile. S'il aime vraiment Leroux, il ne le quittera pas et reviendra avec vous à la 25e. (Какой-то ты пессимистичный. А вдруг он согласится полететь с Вами в будущее? Кащей тоже знает что будет дальше. Он не дурачок. Если он по-настоящему любит Леру, то не оставит и с Вами вернется в 25-й.) Марат непонимающе оглядел компанию, закатил глаза и пошел в каморку к старшим докладывать положение на улицах. — Rigoler? — усмехнулся Туркин, туша бычок о железную банку. — La vie de kashchei se compose de confrontations constantes, de garçons, de partage du territoire et de l'autorité. C'est un Roi, Un voleur de loi. Que va-t-il faire en 25? Ah? Il n'aura rien là-bas. Maximum-oncle Vova l'attachera à un gardien quelque part. Peut-être qu'il prendra son cabinet. Ler, réfléchis! Il ne va pas tout laisser pour toi! (Шутишь? Жизнь Кащея складывается из постоянных разборок, пацанов, делёжки территории и авторитета. Он тут – Король, Вор в законе. А что в 25-м делать будет? А? Там у него ничего не будет. Максимум – дядя Вова пристроит его охранником куда-нибудь. Ну, может, к себе в фирму возьмет. Лер, думай головой! Он не оставит это всё ради тебя!) Девушка усмехнулась и покачала головой. В глубине сознания она уже давно задумывалась насчёт этого разговора. А сможет ли он бросить всё ради неё? Сможет ли оставить пацанов? Уйти от своего авторитета? Но то, что после изнасилования он остался с ней, его слова вселяли в неё надежду. Надо будет как-нибудь поднять этот вопрос и расставить все точки над и. — Tu es parti loin de moi, Sash? — поднялась с диванчика она, держась за простреленное плечо. Внутри начала закипать злость. — Avec Tanya, tu fais l'amour. Tu penses qu'elle laissera Vahit et ses parents ici pour l'amour? Douter de. Elle a la vie ici aussi. Regarde aussi. (А ты, Саш, далеко от меня ушел? Сам с Таней любовь крутишь. Думаешь она оставит тут Вахита и родителей ради любви? Сомневаюсь. У неё тоже тут жизнь так-то. Тоже глазки разуй.) Суворова сжала кулак и, развернувшись, пошла к комнатке, где сидели авторы с Маратиком. — Tanya est différente. C'est une fille sincère, gentille et pure. Pas comme ton voyou! Tu te souviens de mes paroles, ler! Tu pars de ce putain de 89 sans lui! Avec un cœur brisé et une âme blessée! (Таня – другое. Она искренняя, добрая и чистая девушка. Не то, что твой бандит! Вот попомнишь мои слова, Лер! Улетишь из этого сраного 89-го без него! С разбитым сердцем и израненой душой!) Это стало последней каплей. Она резко повернулась к другу. Глаза пылали. Казалось, что девушка сейчас испепелит его. — ЗАТКНИСЬ, ТУРКИН?! ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ И НЕ ЗНАЕШЬ?! — закричала Суворова. Голос сорвался, начав подрагивать. — СЛЕДИ ЗА СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ, А В МОЮ НЕ ЛЕЗЬ! Я САМА РАЗБЕРУСЬ! Парень вскочил, подошел и встал к ней вплотную. В качалку спустились ребята, держа в руках мороженое. Из каморки вышли ошарашенные Кащей и Суворовы. — Я ЗА ТЕБЯ БЕСПОКОЮСЬ, ДУРА?! ТЫ МНЕ КАК СЕСТРА! ХОЧУ ДЛЯ ТЕБЯ ЛУЧШЕГО! А НЕ ЭТОГО ВСЕГО! — развел он руками указывая на качалку и окружающих. Ткнул пальцем ей в грудь. — ЭТО ТЕБЯ ПОГУБИТ! ТАК И ЗНАЙ! Саша развернулся и ринулся к выходу. Ребята рассыпались, пропуская разъяренного друга и провожая взглядом. — А что тут произошло пока нас не было? — робко поинтересовался Женя, переводя взгляд на Леру. — Нам вот тоже интересно, — перекрестил руки на груди Кащей, подходя к любимой. — Он обидел тебя? — Нет, — прикрыла она глаза, глубоко вдохнув. — Всё нормально. Это только наши разборки. — Всё нормально? Ты эт так называешь? — усмехнулся он, нависая над девушкой. — Вы наорали друг на друга. Чуть не подрались. Чё случилось? — Ничего. Я не буду об этом говорить. ВСЁ! ХВАТИТ! В дверях подвала появился мальчишка в спортивном костюме. В руке держал конверт. Медленно оглядел присутствующих. — Здравствуйте! Я, наверное, не вовремя пришел... — пробормотал Миша. — Просто, Вы же просили прийти. Вершинин обернулся, кивнул. Затем приобнял Царевну и, наклонившись к уху, прошептал: — Мы ещё вернемся к этому разговору, — выпрямившись, повысил тон, подходя вместе с девушкой к Ломову и протягивая руку. — Салам. Ну и чё ж Вы решили? М? Война или... Не успел закончить старшой, как был перебит мальцом. — Нет! Никакой войны. Мы коллективно решили примкнуть к Универсаму. Хотим иметь вес и уважение, как Ваши пацаны. — Ну похвально, чё, — усмехнулся бандит. — Где остальные пацаны? — Они наверху. Ждут. И ещё... — Миша протянул конверт. — Тут деньги. Компенсация за нехорошие дела наших бывших старших. Примите, пожалуйста. Лера перевела вопросительный взгляд на Вершинина. Неужели он рассказал им про неё? Про изнасилование? — Сейчас выйду, — взял деньги бандит. — Пусть идут на коробку. Лом кивнул и побежал наверх. — Опережаю твой вопрос, — снизил голос так, чтобы его могла слышать только она. — Нет. Никто ничего не знает. И никогда не догадается. Я не какой-то мудак, чтобы предавать любимую девушку. Тем более, ты знаешь моё отношение к тебе, Царевн. Наклонился Костя к Суворовой, прикасаясь сухими губами к виску. — Спасибо... — прошептала она. На лице появилась лёгкая улыбка. После этого появилось четкое осознание, что грозный Бессмертный не оставит её, а полетит с ней в будущее, ведь любит и останется с вопреки пацанам, улице и своему авторитету. ***** Коробка Палящее полуденное солнце заставляло жмуриться. Воздух пропитался сладковатым запахом лип и прогретого асфальта. Пацаны расступились, пропуская нового старшого. Руки в карманах. На лице хитрая, хамоватая ухмылка. Меж зубов тлеющая сигарета. Все как по команде поприветствовали Кащея. — Салам всем, — выпустил дым Вершинин. — Вы сделали правильный выбор, примкнув к Универсаму. Понятия и законы знаете. Скидываемся на общак ежемесячно. Старшие в нашей группировке – Я, Адидас и Царевна. С неё сдуваем пылинки и слушаем. Суперами являются небезызвестные Турбо, Зима, Адидас Младший и, с недавних пор, Свиридов Александр. Вас же будет контролировать ещё и Лом, пока до конца не вольетесь в коллектив. Если чё, буду спрашивать с него. В ваших же интересах его не подставлять. Вопросы есть? Молчание. — Ну раз нет вопросов, можете идти по своим делам. В качалке вам будут рады. Можете приходить туда, когда захотите. Свободны. Все начали подходить и жать руки старшим. Каждый улыбался Лере, краснея под её взглядом. Девушка была видной и красивой. Сразу запала в душу Домбытовским ребяткам. Своим самопожертвованием она заимела уважение среди пацанов не только своей группировки, но и соседних. Ведь слухи расходятся слишком быстро в их кругах. Теперь о бесстрашной Универсамовской Царевне, прикрывшей собой Кащея, знали Разъезд, Хади Такташ, Кинопленка, Перваки и другие ОПГ Казани.