16. Допрыгались.

Развезя ребят по домам, Кащей с Суворовой поднялись в квартиру. Она их встретила привычным запахом вишневых духов и запахом чего-то родного. Их. Внезапно мир перед глазами Леры поплыл. В ушах зазвенело, а в животе скрутило так, что она едва успела разуться, прежде чем инстинктивно рванулась к ванную. Его растерянный, встревоженный голос донёсся до неё уже сквозь призму накатывающей тошноты: — ЛЕРА?! Она едва успела ухватиться за краешек раковины, как желудок болезненно сжался, выворачивая наружу. Горечь во рту, дрожь в коленях, холодный пот на спине. Тёплая ладонь осторожно легла ей на лоб, отодвигая со лба мокрые пряди коротких волос. — Всё... сейчас всё пройдёт... — голос Вершинина был мягким, но в нём дрожали нотки тревоги. Когда спазмы наконец отпустили, Лера слабо откинулась назад, чувствуя, как её спину поддерживает его крепкое плечо. — Почему?.. — он спросил так тихо, словно боялся ответа. Она закрыла глаза, чувствуя, как её веки наливаются свинцовой усталостью: — Наверное... стресс... — губы стали сухими, голос хриплым от напряжения. — И... отравилась, наверное. Не знаю. Его руки вдруг сжали её так сильно, что она едва не вскрикнула. Он резко вдохнул и вдруг подхватил её так легко, будто она весила не больше ребёнка. — Всё, хватит. Лера слабо попыталась возразить, но мир уже плыл перед глазами, а в ушах стоял навязчивый звон. Девушка лишь успела почувствовать, как он несёт её в комнату, осторожно укладывает на кровать, а потом куда-то уходит. Когда Костя вернулся, в руках был стакан воды. — Маленькими глотками, — приказал он, поднося воду к её губам, и в его глазах горела такая решимость, что ей даже в голову не пришлось ослушаться. И пока она покорно делала крошечные глотки, он одной рукой продолжал поддерживать её спину, а другой гладил коротко остриженные волосы, словно пытаясь передать через это прикосновение всё, что не мог выразить словами: «Я здесь. Я никуда не уйду. Мы пройдём через это». Комната была залита мягким светом позднего утра, пылинки лениво кружились в воздухе, словно не решаясь нарушить тишину. Суворова легла на кровать. Волосы растрепались по подушке, а веки наконец начали тяжелеть. — Тебе нужно поспать, — прошептал Вершинин, накрывая одеялом хрупкие плечи. Его пальцы, обычно такие жёсткие и уверенные, сейчас двигались с нежностью, которой он сам, возможно, не знал в себе. Бандит провёл ладонью по её щеке, ощущая под своими шершавыми от сигарет и уличных разборок пальцами теплую кожу. Царевна слабо кивнула. Глаза закрывались сами собой. Кащей не уходил. Сидел на краю кровати, не сводя с неё глаз, пока её дыхание не стало ровным и глубоким. Только тогда он позволил себе наклониться и коснуться губами её лба. Лёгкий, почти невесомый поцелуй, словно он боялся разбудить даже этим прикосновением. Потом осторожно встал и вышел, прикрыв за собой дверь без звука. В прихожей он замер на секунду, сжав кулаки. В груди что-то сжималось. Не злость, не ярость. Что-то новое... то, что начало появляется в нём с приходом этой девчушки. Телефон стоял на тумбе. Парень набрал номер и прижал трубку к уху. — Ма, — голос прозвучал непривычно тихо, почти неуверенно. — Костенька? — в трубке послышался тёплый, знакомый с детства голос. — Как суп варить? — выпалил он, чувствуя, как по щекам разливается жар. На том конце провода раздался звонкий, искренний смех. — Для Лерочки, да? — Галина говорила с той мудрой улыбкой, которая слышалась даже через телефон. Вершинин промолчал, но это стало ответом. — Она тебя меняет, сынок, — голос стал мягче. — К лучшему. Я рада. Кащей закрыл глаза. К горлу снова подкатил ком. — Рассказывай, как там его, этот суп... — пробормотал он, переведя разговор. Женщина засмеялась снова, но не стала дразнить. Начала терпеливо объяснять, как обжарить лук, когда класть морковь, сколько варить бульон. Он слушал внимательно, кивая, хотя она этого не видела. — Спасибо, — сказал он в конце, неожиданно для себя самого. — Готовь, сынок. Пусть поправляется, — мама ответила тёпло. Он почувствовал, как что-то тёплое разливается у него внутри. Трубка легла на рычаг с тихим щелчком. Костя глубоко вдохнул и направился на кухню. Кастрюли, ножи, овощи — всё это было для него чужим, почти враждебным миром. Хоть он и пытался приготовить ей завтраки. Простая яичница... а тут суп... что-то серьезное. Он резал лук и отчаянно моргал, чтобы не заплакать, чистил морковь, оставляя слишком много кожуры, бросал всё в кипящую воду с таким сосредоточенным видом, будто разминировал бомбу. И пока на плите закипал бульон, а по всей квартире разносился аромат чего-то домашнего, * настоящего, он стоял у окна и курил, глядя на солнечные блики на асфальте. Чувствуя, что делает что-то правильное не для улиц или власти, а просто для неё. К вечеру кухня пропиталась ароматом бульона, лаврового листа и чего-то неуловимо домашнего. Бандит стоял у плиты, помешивая золотистый, с тонкими кружочками моркови, прозрачными луковыми полукольцами и нежными кусочками картофеля суп. Он зачерпнул ложку, подул и осторожно попробовал. Глаза его невольно расширились. — Ничего себе... Ды я кулинар, оказывается! Усмехнулся себе под нос, не ожидая, что получится вкусно. Налил полную тарелку, положил кусок чёрного хлеба и понёс в спальню. Царевна спала. В свете заката, пробивавшегося сквозь занавески, её короткие волосы казались почти прозрачными, а лицо хрупким, как у ребёнка. Он присел на край кровати, осторожно коснулся её плеча. — Лер... Проснись. Надо поесть. Она зашевелилась, моргнула, пытаясь собрать мысли. Взгляд был мутным ото сна, но когда увидела тарелку в его руках, в глазах мелькнуло удивление. — Откуда суп? — хрипло пробормотала девушка. — Ты к маме ходил? Костя потупился, почувствовав неловкость. — Нет. Сам приготовил. Суворова приподнялась на локте, изучая его лицо, будто ища подвох. — Зачем? Он поднял на неё тёмные, серьёзные, без тени насмешки глаза. — Потому что надо надо поесть. Потому что я хочу, чтобы ты поправилась. Потому что... — замолчал Вершинин, словно боясь сказать лишнее. — Потому что я люблю тебя, — наконец вырвалось из него. Девушка замерла. Потом медленно кивнула. Костя взял ложку, зачерпнул суп, подул на него. Слишком старательно, будто боялся обжечь этим. Поднёс к её губам. — Открой рот. Она послушалась. Тёплый бульон разлился по языку, мягкий, чуть подсоленный, с едва уловимым вкусом зелени. Лера закрыла глаза, будто пытаясь запомнить это ощущение. Заботу, которую он дарил только ей. — Вкусно? — спросил так, будто от этого зависела его жизнь. Она кивнула, не в силах говорить. В горле вдруг встал ком, а глаза наполнились влагой. Костя продолжил медленно, терпеливо, ложка за ложкой, кормить любимую. Иногда он вытирал ей губы краем салфетки, иногда поправлял подушку за спиной. И всё это время его глаза не отрывались от её лица, будто он боялся пропустить момент, если ей станет плохо. Она доела последнюю ложку и слабо улыбнулась. — Спасибо... Кащей поставил тарелку на тумбочку, провёл рукой по её коротким волосам. — Спи. Я тут рядом. И когда Суворова снова закрыла глаза, Вершинин остался сидеть у её кровати, глядя, как девичья грудь поднимается в ровном дыхании. В квартире пахло не табаком и порохом, а домом. И, возможно, это и было началом чего-то нового. Рассвет ещё только размывал границы ночи, окрашивая небо в нежные персиковые тона, когда Костя осторожно поднялся с кровати. Натянул рубашку, приглушил шаги. Дверь беззвучно закрылась за ним, словно боясь нарушить утреннюю тишину. Улицы пустынны, лишь редкие прохожие спешили по своим делам. Он шёл быстро, целенаправленно. Туда, где знал, что найдет их. Белые махровые гвоздики. Те самые, про которые обмолвился Адидас. Букет получился пышным, почти невесомым в его сильных руках. Белые лепестки, будто сотканные из первого зимнего снега, дрожали от лёгкого утреннего ветерка. Он нёс их бережно, как драгоценность, пряча от случайных взглядов, будто это был не просто букет, а нечто большее. Обещание, признание... ***** Лера проснулась от тонкого аромата, плывущего в воздухе. Она приоткрыла глаза и замерла. На тумбочке у кровати стояли белоснежные, почти нереальные в этом сером мире, цветы. Она медленно протянула руку, пальцы скользнули по бархатистым лепесткам. Что-то тёплое и лёгкое разлилось в груди. Она не слышала его шагов, но знала. Он где-то рядом. Босиком, бесшумно ступая по прохладному полу, Суворова вышла на кухню. Он стоял у плиты, спиной к ней, сосредоточенно помешивая что-то в кастрюле. Солнечный луч, пробившись сквозь занавеску, золотил его тёмные кудри. В этот момент он казался каким-то нереальным. Слишком тёплым, слишком живым для этого жестокого мира. Она подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. — Спасибо... — прошептала девушка. Голос звучал так тихо, что он скорее почувствовал эти слова, чем услышал. Костя замер, потом осторожно развернулся в её объятиях. Его руки, ещё пахнущие землёй и зеленью, легли на её бёдра. — За что? — он сделал вид, будто не понимает, но в глазах светилась тёплота. Лера подняла на него серо-зелёные, ясные глаза. — За суп. За цветы. За... всё. Он не ответил. Просто притянул её ближе, прижал лоб к её плечу. Она почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Кухня была залита мягким светом позднего утра. Они сидели друг напротив друга, ели его суп. Простой, но, одновременно с этим, такой вкусный. Лера вдруг отложила ложку, прищурилась и сказала: — А знаешь, чего бы сейчас?.. Солёных огурцов. И засмеялась. Костя поднял на неё глаза, усмехнулся в ответ. — У нас их нет, — потом задумался на секунду, будто взвешивая что-то в голове, и твердо добавил. — Надо сходить к родителям. У них есть. И палатку как раз отдадим. Суворова замерла. Ложка в руке чуть дрогнула. — А... отец твой дома? Она знала, как это сложно для него. Знакомые тени пробежали по его лицу, но он лишь кивнул: — Дома. — Может, в другой день?.. — осторожно предложила Суворова. Но он уже решительно встал из-за стола, будто боялся, что передумает. — Нет. Пойдём сегодня. Кащей сказал так, словно это было не просто решение, а какой-то важный шаг. Ещё один мост, перекинутый через пропасть, что долгие годы зияла между ним и отцом. Лера смотрела на него. На его твёрдый взгляд, лёгкое напряжение в плечах и поняла, что он делает это не только для огурцов. Он делает это для них, чтобы показать ей, что самый толстый дед способен растаять. Люди меняются. Он меняется. Она медленно встала, подошла к нему, взяла его руку в свою. — Тогда пойдём. Лера долго крутилась перед зеркалом, поправляя складки розового сарафана. Босоножки на каблуках щёлкали по полу. Подвела глаза. Губы подкрасила нежно-розовым, в тон платья. — Красивая, — раздался голос за её спиной. Костя стоял в дверях, прислонившись к косяку, руки в карманах. В его глазах светилось что-то тёплое, почти восхищённое. Она улыбнулась, покрутилась перед ним. — Ну что, пойдём? Он кивнул, протянул руку. ***** Улицы дышали летом. Тёплым, насыщенным ароматами асфальта, нагретого солнцем, и свежескошенной травы. Они шли не спеша, изредка перебрасываясь словами, но чаще просто молча. Его пальцы то и дело сжимали её ладонь чуть крепче, будто проверяя: ты здесь, ты всё ещё со мной. Пять остановок пролетели незаметно. Дверь открылась почти сразу. — Костенька! Галина замерла на пороге, её округлились. — Мам, — Вершинин кивнул. Голос звучал ровно, но Лера почувствовала, как напряглись его пальцы. Галина окинула их быстрым взглядом, потом вдруг широко и искренне улыбнулась. Шагнула вперёд, обняв обоих разом. — Заходите, заходите! — зашептала она, но сама при этом вышла из квартиры, прикрыв за собой дверь. — Отец дома, — добавила тихо, глядя на сына. — Мне всё равно, — пожал плечами парень. Женщина вздохнула, потом перевела взгляд на Суворову, и в её глазах вспыхнуло что-то тёплое. — Зачем пришли-то? Палатку отдать? — спросила она мягко. Костя потупился, вдруг смутившись. — Да и огурцов солёных... Лера захотела. Галина замерла на секунду, потом звонко рассмеялась. — Ну конечно! — она тут же распахнула дверь, жестом приглашая их внутрь. — Идите, идите, я вам сейчас таких огурчиков дам... пальчики оближете! Лера почувствовала, как Костя делает глубокий вдох, будто готовится к чему-то. Она сжала его руку в ответ, говоря: всё будет хорошо. Тени в прихожей дрогнули. Из гостиной вышел Сергей. Он остановился, увидев сына, и на мгновение в воздухе повисло густое, почти осязаемое напряжение. Костя выпрямился, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Но потом отец улыбнулся. Не той натянутой, формальной улыбкой, которой обмениваются чужие люди, а чем-то настоящим, тёплым, чуть неуверенным, но искренним. — Здорово, сынок, — сказал он, шагнув вперёд. Взгляд его скользнул к девушке. В глазах мелькнуло одобрение. — И тебе, Лерочка, новая стрижка к лицу. Молодец. Суворова неожиданно почувствовала, как тепло разливается по щекам. Она кивнула: — Спасибо. Галина, будто чувствуя, что мужчинам нужно время, ловко встряла в паузу: — Сережа, сходи-ка с сыном в гараж, отнесите палатку, достаньте банку огурцов. Да тех, что с укропом, — повернулась она к Лере. — Они у нас самые хрустящие! Сергей кивнул, бросил взгляд на Кащея. — Пойдём? Тот молча двинулся за отцом. Дверь на улицу закрылась за ними глухим щелчком. ***** На кухне пахло свежим хлебом и вареньем. Женщина усадила девушку за стол. На нём уже стояла керамическая чашка с узорами по краю. — Пей, родная, не стесняйся, — она налила чай. Пар поднялся лёгкой дымкой. — С мятой, ты же любишь? Лера улыбнулась и но кивнула. Вершинина достала из буфета блюдце с медом. — Он вчера звонил, спрашивал, как суп варить. Так сосредоточенно всё переспрашивал. Я даже испугалась, не заболел ли он там, — рассмеялась. В глазах светилось что-то тёплое, почти нежное. — А потом поняла. Это для тебя. Вот и обрадовалась. Царевна прикрыла глаза, ощутив, как что-то щемит в груди. — Он... очень старался, — прошептала она. Галина положила ладонь на её руку. — Он у меня всегда такой был. Если что-то по-настоящему важно, будет биться, пока не получится. Кухня, залитая золотистым светом сквозь кружевные занавески, казалась уютным островком в этом неспокойном мире. Женщина придвинула стул ближе к Суворовой. Тёплые пальцы поправили складки скатерти с вышитыми васильками. — Тебе действительно очень идёт эта стрижка, — повторила она, но в её голосе уже звучало что-то большее, чем просто комплимент. — Ты сейчас вся светишься, знаешь ли. Девушка улыбнулась, потягивая ароматный чай, но тут же почувствовала, как взгляд Галины становится чуть более пристальным. — Лерочка, а у Вас с Костей... — женщина сделала паузу, аккуратно подбирая слова. — Что-то было? Царевна замерла. Чашка в руках дрогнула, чай расплескался на блюдце. Она поняла именно тот смысл, что вложила в вопрос Галина. Щёки её вспыхнули алым пламенем. Галина увидела реакцию и рассмеялась. Не со злорадством, нет. Мягко, с материнской теплотой. — Ой, детка, да я же не осуждаю! — она потрепала Леру по руке. — Просто солёных огурцов захотелось... А это, знаешь ли, народная примета. Суворова подняла на неё широко распахнутые глаза, полные неподдельного шока. — Ч... что? — Ну, как же? — Галина подмигнула, словно делилась какой-то вековой мудростью. — Если девушку на солёненькое потянуло, значит, возможно, ребёночек под сердцем появился. Царевна остолбенела. В голове пронеслось вихрем: «беременность? Как? Когда?» Она машинально прижала ладонь к животу, словно пытаясь нащупать там что-то невозможное. — Я... не думаю, что... — голос сорвался на высокой ноте. Вершинина, видя её панику, мягко взяла за руку. — Ну, не пугайся так! — она засмеялась. — Может, просто огурцов захотелось, а? Но Лера уже не слышала. В ушах звенело. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: их страстные ночи, шёпот Кости в темноте, его руки на её теле... Дверь со скрипом открылась. На кухню вошли мужчины, неся банку с огурцами. Костя сразу заметил раскрасневшееся лицо любимой и широко распахнутые глаза. — Чё случилось? — нахмурился, бросая взгляд на мать. Галина лишь невинно подняла брови. — Да так, девичьи разговоры, — встала и взяла банку из рук сына. — Иди с отцом поболтай. Может, ещё сдвинетесь с мертвой точки. А пока... Кащей отправился к Сергею, девушка просто взяла солёный огурец и откусила. Хруст раздался оглушительно громко в тишине кухни. — Вкусно? — спросил Вершинина. Лера кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Но в голове крутилась единственная мысль: «А что, если...?» Тихий хруст огурца в Лериных зубах казался ей оглушительно громким на фоне внезапно повисшей тишины. Она чувствовала, как Галина изучает её взглядом. Тёплым, понимающим, но в то же время проницательным, будто она уже видела сквозь кожу все её тревоги и надежды. — Галя... — прошептала так тихо, что слова едва коснулись воздуха. — Только... никому. Пока. Пальцы сжали край стола, суставы побелели от напряжения. — Если это правда... я сама ему скажу. Когда буду готова. Галина медленно кивнула. В её глазах отразилось что-то мудрое и глубокое, словно она вспоминала себя молодую, полную тех же страхов и сомнений. — Хорошо, родная, — накрыла ладонь Царевны своей. — Это ваша тайна. Твой рассказ. За окном, на балконе, мелькнула тень — Костя закурил, облокотившись о перила. Рядом с ним стоял Сергей, и они о чём-то говорили, их голоса доносились глухо, обрывками. Лера вздохнула. — Спасибо, — голос дрогнул, но в нём уже не было паники. Только решимость. Вершинина улыбнулась и поднялась, чтобы налить ещё чаю. — Ну что, может, варенья добавить? — спросила она буднично, словно только что они обсуждали рецепт пирогов, а не возможную новую жизнь. Суворова кивнула и легко рассмеялась. А за окном, на балконе, Костя невольно обернулся, услышав этот смех. И, не понимая почему, улыбнулся в ответ. Что-то хорошее витало в воздухе. ***** Дым от сигареты клубился в теплом воздухе, растворяясь в золотистом свете заката. Сергей стоял рядом с сыном, опершись локтями на балконные перила, и вдруг заметил, как взгляд Кости невольно потянулся назад, в дом. Туда, где за столом сидела Лера. На лице сына, том самом, которое Сергей помнил еще детским, упрямым и злым, появилось выражение, которого он не видел много лет. Мягкость. Тепло. Счастье. — У Вас... серьезно? — спросил мужчина негромко, не глядя на Костю. Первым желанием было огрызнуться, бросить что-то резкое, вроде: «Тебе-то какое дело?» или «Ты давно перестал иметь право спрашивать». Он даже напрягся, сжав кулаки, и почувствовал, как старая обида поднимается комом в горле. Но потом... Он посмотрел на отца. Его седеющие виски, на морщины у глаз, на руки, испещренные шрамами от работы. И вдруг понял, что злиться уже не хочет. — Да, — сказал Кащей. Голос звучал непривычно тихо. — Серьезно, — он затянулся, выпустил дым и неожиданно для себя продолжил. — Я... люблю ее. Она... Парень запнулся, подбирая слова. Как объяснить то, что даже сам до конца не понимал? — Она меняет меня. Я не знаю как, но... я стал другим. Лучше. Или, по крайней мере, пытаюсь. Сергей молчал. Потом кивнул. — Я рад, — сказал он просто. И в этих двух словах было столько, что Костя вдруг почувствовал, что что-то в груди отпустило. Что-то старое, засевшее глубоко. Вершинин старший наклонился чуть ближе. Шёпот, грубоватый, но тёплый, коснулся уха сына, как давно забытое воспоминание: — Твоя мать, когда носила тебя... тоже солёные огурцы уплетала за обе щёки. Слова отца повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Костя замер. Сигарета застыла у губ, дым заклубился вокруг его лица, но он больше не чувствовал его горечи. В голове пронеслись обрывки воспоминаний: Лера, сгорбившаяся над раковиной... её дрожащие руки... её слова о том, что отравилась... и ночи, тёмные, жаркие, когда он терял голову и не думал ни о чём, кроме того, как бы слиться с ней воедино. Сердце его екнуло, будто споткнулось о собственную боль. Он резко повернулся к отцу, глаза расширились. В них читался немой вопрос, смешанный с надеждой и страхом. Но Сергей лишь усмехнулся, по-доброму, по-отечески, и развёл руками. — А может, просто огурцов захотелось, а? Он хлопнул сына по плечу, оставив стоять одного на балконе. Ушёл внутрь, к запаху чая и смеху женщин. А Костя так и остался там, с сигаретой, которая уже давно потухла. И с мыслями, которые теперь не давали покоя. Где-то в глубине души теплилась робкая, почти нереальная мысль: «А что если...» Но он тут же отогнал её. «Нет. Не может быть. Хотя...» Он бросил окурок и потянулся к двери. «Надо будет купить тест». Теплые огни фонарей размывались в вечерней дымке, когда они вышли из родительского дома. Костя крепко держал Леру за руку, его пальцы непроизвольно сжимались, будто боясь, что она исчезнет, растворится в этом сумеречном воздухе. Перед уходом он подошел к ней, притянул к себе и нежно, почти благоговейно поцеловал, будто боялся повредить что-то хрупкое и драгоценное. Его губы были теплыми, чуть шершавыми от ветра. В этом прикосновении было столько невысказанного, что у Царевны перехватило дыхание. Галина, провожая их, обняла девочку особенно крепко. В объятии было что-то большее, чем просто прощание. — Возьми, родная, — прошептала она, сунув в руки Суворовой контейнер с огурцами. Сергей же стоял чуть поодаль, но когда Костя протянул руку, отец не просто пожал ее. Он сжал так, что костяшки побелели. В жестк было столько не высказанного, но... слова здесь были не нужны. Они пошли по улице, окутанные вечерней прохладой. Между ними висело плотное, звенящее молчание, наполненное тем, что оба знали, но не решались произнести вслух. Костя смотрел прямо перед собой, но видел не дорогу, а любимую, сгорбившуюся над раковиной, ее бледное лицо, руки, вцепившиеся в край ванны. Беременность. Слово, от которого сердце сжималось то ли от страха, то ли от чего-то другого, теплого и незнакомого. Лера чувствовала его напряжение, видела, как его челюсть время от времени сжимается, как взгляд становится каменным. Она догадывалась, о чем он думает. Потому что сама думала о том же. Но сказать это вслух было страшно. Потому что это меняло всё. И потому они шли рядом, их пальцы сплетены, их мысли бьются об одни и те же стены, но слова так и остаются невысказанными. Тишина между ними была хрупкой, как первый лед на ноябрьской луже. Суворова первой нарушила звенящее безмолвие, ее голос прозвучал тихо, но отчетливо в вечернем воздухе: — Как у тебя... с отцом? Вершинин на секунду замедлил шаг. Пальцы непроизвольно сжали ее ладонь чуть крепче. — Нормально, — ответил он сначала автоматически, но потом, будто осознав, что ей нужно больше, добавил. — Я... простил его. Эти слова вырвались неожиданно даже для него самого. Как будто, произнеся их вслух, Кащей окончательно осознал эту истину. Да, он простил. Простил отца за те годы отчуждения, за холодные взгляды, за несказанные слова. Царевна мягко сжала его руку в ответ, и они снова замолчали, но теперь это молчание было более спокойным, принятым. А в голове у Кости крутились совсем другие мысли. Мысли о том, что, возможно, скоро он сам станет отцом. Этот образ... маленький комочек, их кровинушка... вызывал в нем странное чувство. Страх, да. Но что-то еще... Что-то теплое и щемящее, что заставляло сердце биться чаще. Костя украдкой посмотрел на Леру, на ее профиль, освещенный тусклыми уличными фонарями. Как она отреагирует? Готова ли она к этому? Готов ли он сам? Костя вдруг представил, как держит на руках малыша. Их малыша. И в этот момент понял, что, каким бы ни был ответ теста, он хочет этого. Но сказать об этом вслух пока не решался. Потому что некоторые слова нужно произносить в нужное время. А пока они просто шли домой, и их связанные руки качались в такт шагам, как маятник, отсчитывающий время до новой жизни. Девушка резко остановилась посреди тротуара. Кащей сделал шаг вперед, прежде чем осознал, что её рука выскользнула из его. — Чё случилось? — голос звучал резко от внезапной тревоги. Она подняла на него огромные серо-зелёные глаза, наполненные тем самым вопросом, что уже несколько часов жёг его изнутри. Уличный фонарь освещал её лицо, отбрасывая длинные тени от ресниц. — Как ты... к детям относишься? — прошептала она. Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый и неминуемый, как грозовая туча перед ливнем. У Кости болезненно екнуло сердце, будто кто-то сжал его в кулаке. В глазах потемнело. Она знала, тоже думала об этом. Все эти часы молчания, все эти украдкие взгляды. Они оба кружили вокруг одной и той же правды, боясь произнести её вслух. Он видел, как её зрачки расширились от страха, как дрогнула нижняя губа. Его Лера, такая сильная, сейчас казалась хрупкой, как первый весенний лёд. Вершинин сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его руки сами потянулись к её лицу, ладони прикоснулись к щекам, всё ещё горячим от смущения. — Если это наш ребёнок... — голос его сорвался, стал низким, хриплым от нахлынувших чувств. Он видел, как её глаза наполнились слезами. — То я... Боже, Лерочка, я буду самым счастливым человеком на свете. Её губы дрогнули. Одна горячая слеза скатилась по щеке и упала ему на палец. — Ты... уверен? — прошептала едва слышно. В ответ он крепко притянул её к себе. Его губы прижались к коротким волосам, вдыхая знакомый запах вишни и чего-то неуловимо её. — Я никогда не был так уверен ни в чём, — прошептал прямо в её волосы. Лера вдруг нервно рассмеялась, и тут же всхлипнула. — Нам нужно купить тест, — сказала она, уткнувшись носом в его грудь. Кащей кивнул, чувствуя, как что-то тёплое и огромное заполняет его изнутри. — Сейчас же, — ответил он. Не отпуская её руки, повёл к ближайшей аптеке. Аптека встретила их ярким светом люминесцентных ламп и резким запахом лекарств. Вершинин шагнул к прилавку. Руки чуть дрожали, когда он глухо попросил тест на беременность. Немолодая женщина фармацевт в белом халате, бросила на него оценивающий взгляд, но ничего не сказала, лишь протянула две тонкие коробочки. Он заплатил, не глядя на сдачу. Они вышли обратно в теплый вечер, где воздух казался гуще, а звуки приглушеннее. Дорога домой пролетела в молчании. Каждый шаг отдавался в висках, каждая случайная улыбка прохожих казалась насмешкой судьбы. Квартира встретила их привычной тишиной. Кащей машинально пошел на кухню, поставил контейнер с огурцами в холодильник. Дверца закрылась глухим щелчком. Он замер, уставившись на свои дрожащие руки. Костя начал ходить по кухне, от стола к плите и обратно. Шаги были нервными, резкими. В голове крутились обрывки фраз: «А что если да?», «А что если нет?», «Как я... как мы...» За дверью ванной царила тишина. Пять минут. Словно вечность. Потом шорох, шаги, и... — Кость... Его имя, произнесенное ее голосом, дрожало. Он резко обернулся. Бледная Царевна стояла в дверях. Глаза широко распахнуты. В руке сжимала два теста. Даже с расстояния Вершинин видел эти яркие, неумолимые, навсегда меняющие их жизнь полоски. — Две... — прошептала она. Голос сорвался. — На обоих... две... Костя замер. Мир сузился до этой хрупкой фигурки в розовом сарафане, до ее дрожащих губ, до этих маленьких пластиковых полосок, державших в себе их будущее. Что-то горячее и огромное подкатило к горлу. Он шагнул вперед, не в силах вымолвить ни слова, и просто притянул ее к себе, чувствуя, как ее сердце бешено стучит о его грудь. — Это же хорошо?.. — спросила так тихо, что он едва расслышал. В ответ парень громко, искренне рассмеялся и подхватил ее на руки, закружив посреди кухни. — Это прекрасно, — прошептал он, прижимаясь губами к ее лбу. — Это... мы. Слёзы катились по её щекам, как первые капли летнего дождя. Кащей притянул её к себе. Губы коснулись мокрых ресниц, солёных от слёз. — Дурочка ты моя... — прошептал он. В голосе не было ни капли упрёка. Только безграничная нежность, растопившая последние страхи в её сердце. — Костя! — она засмеялась сквозь слёзы. Короткие волосы растрепались, а розовый сарафан закружился вокруг них, как лепестки цветов. Он не стал останавливаться. Понёс её в спальню, где занавески колыхались от лёгкого ветерка, а на покрывале играли блики уличных фонарей. Осторожно опустил на кровать, как драгоценность, и опустился рядом. Его губы начали свой путь с влажных от слёз век, потом спустились к уголкам губ, к подбородку, к хрупкой шее. Каждый поцелуй был клятвой, каждое прикосновение — обещанием. — Ты самая лучшая... — шептал он, пока его пальцы дрожали, растягивая бретельки сарафана. — Самая красивая... самая моя... Когда его губы коснулись ещё плоского животика, ничем не выдавшего тайну, что они теперь хранили, замер на мгновение. Потом поцеловал это место с такой нежностью, будто уже чувствовал под ними крошечное биение другого сердца. — Я так рад... — голос его сорвался, стал низким, хриплым от переполнявших чувств. Он прижался щекой к её коже, вдыхая запах, смешанный теперь с чем-то новым, ещё неуловимым. — Так счастлив, что даже слов нет... Лера запустила пальцы в его тёмные кудри, чувствуя, как по её ладони катится что-то мокрое. Его слеза. — Мы будем хорошими родителями? — спросила она шёпотом. Вершинин поднял на неё тёмные, сияющие, полные такой уверенности глаза, что у неё перехватило дыхание. — Лучшими, — пообещал он и снова приник к животу, как к святыне. Её смех, лёгкий и беззаботный, растворился в ночи, унося с собой все страхи. За окном, в тёплом июньском воздухе, пели сверчки. Где-то вдалеке гудел поезд, но здесь, в этой комнате, время будто остановилось, запечатлев момент, когда двое стали тремя. Солнечный свет пробивался сквозь шторы, рассыпаясь золотистыми бликами по простыням. Лера проснулась первой, её тело, тёплое и податливое после сна, потянулось, затем прижалось к Косте. Он ещё дремал. Дыхание было ровным, губы слегка приоткрыты. Она улыбнулась, чувствуя, как его тело реагирует на её прикосновения даже сквозь сон. Медленно, чтобы не разбудить его слишком резко, девушка перекинула ногу через его бёдра и устроилась сверху. Её мягкие ягодицы лёгко прижались к его паху. Вершинин заворчал что-то неразборчивое, но его руки уже инстинктивно обхватили её бёдра. Суворова начала слегка ёрзать, чувствуя, как его член набухает под ней. — Ты уже проснулся? — прошептала она, наклоняясь к его уху. Он открыл глаза, тёмные, сонные, но уже наполненные желанием. — А как иначе, если ты так настойчива? — голос был хриплым ото сна. Царевна лишь рассмеялась и приподнялась, чтобы стянуть с себя трусики. Кащей помог ей, скинув и свои, освобождая твёрдый, горячий член, который тут же упёрся в её влажные складки. Она приподнялась на коленях, направляя его к себе, но Костя вдруг придержал её за талию. — А... ребёнку это не повредит? — спросил он, чуть сжимая её кожу. Лера закатила глаза и, не отвечая, опустилась на него, принимая весь его размер разом. — Нет, — простонала она, чувствуя как он заполнил её полностью. Парень застонал в ответ. Руки впились в её бёдра, помогая двигаться. Суворова начала медленно, ощущая каждое движение, каждое трение внутри себя. Её ладони упёрлись в его грудь, пальцы скользили по мышцам. — Ты... такой твёрдый, — прошептала она, наклоняясь к нему и целуя в губы. Костя ответил на поцелуй, одновременно начиная двигать бёдрами, встречая её толчки. Их ритм ускорялся, дыхание становилось прерывистым, а в комнате запахло сексом, жаром и их смешанными ароматами. Царевна откинула голову назад, когда волна удовольствия начала нарастать. Пальцы впились в его плечи, ноги дрожали, но она не останавливалась, поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как он бьётся внутри неё. — Я не... не могу... — голос сорвался. Оргазм накрыл её, заставив мышцы сжаться вокруг него. Вершинин не сдерживался дольше. С хриплым стоном он вошёл в неё в последний раз, заполняя теплом. Они замерли, дрожа, покрытые потом, их сердца бились в унисон. Девушка медленно опустилась на него, прижимаясь грудью к мужскому торсу, чувствуя, как его руки обнимают её, удерживая близко. — Доброе утро, Царевн, — прошептал он, целуя её в макушку. Она рассмеялась. Дыхание постепенно выравнивалось. — Лучшее начало дня. А за окном город уже проснулся, жизнь шла своим чередом, но в этой комнате, в этом моменте, существовали только они двое. Их любовь, их будущее, маленькая тайна, растущая под сердцем у Леры. Лучи солнца мягко стелились по полу. Они, наконец, поднялись с постели. Суворова снова потянулась. Тело приятно ныло после утреннего секса. На губах всё ещё играла лёгкая улыбка. Костя, уже одетый в свой извечный наряд, стоял у плиты, переворачивая яичницу на сковороде. — Завтрак готов, красавица, — бросил он через плечо. Она, подойдя, обняла его, прижавшись щекой к его спине. Они позавтракали в тишине, изредка перебрасываясь словами, но больше наслаждаясь моментом. Вкус горячего кофе, хруст поджаренного хлеба, его пальцы, переплетённые с её. После завтрака влюбленные отправились в качалку, где уже должен был собраться весь Универсам. Подвальное помещение встретило их привычным гулом голосов, звоном железа и запахом пота. Наташа и Адидас что-то оживлённо обсуждали у штанги, Саша с Зимой соревновались в жиме лёжа, а Таня, Венера и Даша, сидя на скамье, смеялись над какой-то шуткой. Женя и Илья устроили армрестлинг, а Алина с Ксюшей, прислонившись к стене, наблюдали за ними. Как только Лера и Костя вошли, все обернулись, кто-то крикнул: — Наконец-то! Мы уж думали, Вы сегодня не придёте! Кащей лишь ухмыльнулся и, не отпуская руку Царевны, подвёл её к центру зала. — У нас есть маленькое объявление, — сказал он. Голос прозвучал громче, чем обычно. В качалке сразу же воцарилась тишина. Все замерли, уставившись на них с любопытством. Даже Саша, который только что поднял штангу, застыл с ней в руках. Вершинин обнял Суворову за плечи. Пальцы слегка сжали её кожу, будто ища поддержки. — Мы ждём ребёнка, — произнёс он просто, но в его глазах светилась такая гордость, что Лера почувствовала, как её сердце замирает. На секунду в качалке стало тихо, как будто все перестали дышать. А потом взрыв. — ЧТО?! — завопил Турбо, роняя гантелю на пол. — Блин, да Вы чего! — схватился Илья за голову. Даша и Венера вскрикнули и бросились обнимать подругу, почти сбивая её с ног. — Я так рада за вас! — визжала Таня, а Наташа уже доставала из сумки бутылку шампанского, которую, видимо, припасла на всякий случай. Адидас хлопнул Кащея по плечу. — Ну ты даёшь, зятек! Я только привык к статусу отца, а уже дедушкой буду! — Тихо, тихо! — засмеялась Лера, но голос потонул в общем гуле. Вершинин, всё ещё держа её за руку, смотрел на друзей, на их радостные лица, и в этот момент в голове девушки пронеслось: «Это их семья. Не только они двое и ребёнок, который скоро появится, но и все эти безумные, шумные, преданные люди вокруг». — Ну что, — Костя поднял бутылку, которую уже успели открыть. — За наше будущее! — За будущее! — хором ответили ребята. Звон бокалов с кружками смешался со смехом и поздравлениями. А Лера прижалась к любимому, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. И знала: что бы ни случилось, всё будет хорошо, потому что они вместе. И это главное.