17. Предательство

Последние деньки теплого июня. Ребята из будущего провели в 1989-м целый месяц. Сдружились со своими родителями, узнали как и чем они жили. Пацаны участвовали в драках, были посвящены в дела группировки, основанной Кащеем и Адидасом. Девочки стали больше проводить времени с «молодыми» мамами, узнавая их с совершенно иных сторон. Ходили в кафе, гуляли и просто веселились. Но и это со временем надоедает. Нет, точнее... устаешь. Юные Зималетдиновы и Суворовы – дети, бережно выращенные в век высоких технологий, слишком нуждались в интернете, сотовой связи и цивилизации. К концу месяца всё чаще в их разговорах стали прослеживаться нотки недовольства и грусти. Тем более все знали, что машина времени уже починена. Нужно только забрать её от старого часовщика. Подобное нельзя было сказать только о Лере с Сашей – их главных, тех, кто был ответственен за них. Парень с девушкой по уши погрязли в любви. Туркин с Таней сильно сблизились и души не чаяли друг в друге. Саша колебался, боясь завести разговор с ней о будущем и их отлете, но почему-то был уверен в её согласии. Аналогичная ситуация была и Суворовой. Всё хорошо, любовь, сдувание пылинок, поцелуи. С новостью о беременности Кащей стал ещё нежнее относиться к Царевне. Не было ссор и конфликтов. Хоть и не поднималась пока тема отлета, но Вершинин, по мнению Леры, должен был отправиться с ней в 25-й. По крайней мере, она хотела в это верить. Другие ОПГ сидели смирно, новые Домбытовские... нет, теперь Универсам, выучили и привыкли к порядкам группировки, подружившись с пацанами и девочками. Только вот странно это всё было. Мнимое спокойствие, будто мир готовился к чему-то нехорошему и слишком масштабному. Качалка встретила привычным запахом пота и металла. Кащей подхватив под руку Адидаса. Махнул скорлупе и пошёл в свою каморку. Уж больно он любил учить и философствовать. Пацаны заслушивались его историями, делая в голове пометочки. Все хотели иметь такой же авторитет, как и у этого грозного Бессмертного. Суворова стояла у стены, наблюдая за Ксюшей и Алиной, снимающими видео под веселые песенки. Вдруг почувствовала на своем плече теплею, знакомую руку парня. Она вздрогнула, но повернулась. Перед ней стоял Саша. На улице вырисовывалась неловкая улыбка. — Лер, можем отойти поговорить? — заглянул в глаза подруги он. Девушка усмехнулась и кивнула. Они поднялись наверх. Легкий ветерок с нотками свеже скошенной травы и нагретого за день асфальта, окутал друзей. — О чём же ты хотел со мной поговорить? — перекрестила руки на груди, облокачиваясь на стену подъезда. — Je suis désolé. J'avais tort, — глубоко вздохнул парень, кусая внутреннюю сторону щеки. (Прости меня. Я был не прав.) — М, снова на французском. Ну хорошо, — ухмыльнулась она. — Pourquoi je te pardonne, Sash? (За что мне прощать тебя, Саш?) — Pour ma longue langue, — вздохнул он. — J'ai vu à quel point kashchey te traitait. Avec ta grossesse, il est devenu beaucoup plus doux. Il te protège. Aide. Pas de stress. Aime. (За мой длинный язык. Я увидел как Кащей к тебе относится. С твоей беременностью он стал намного мягче. Оберегает тебя. Помогает. Не напрягает. Любит.) — Il était comme ça jusqu'à ce que nous sachions que nous attendions un bébé, — усмехнулась Лера. — S'il est dur, impulsif et dur avec les gars, ça ne veut pas dire que c'est pareil avec moi. Je suis triste que tout le monde le trouve égoïste et insensible. Kashchey est aussi mignon, aimant, attentionné et compréhensif. Il a un coeur dans sa poitrine, pas une pierre. (Он был таким и до того момента, пока мы не узнали, что ждём ребёнка. Если он с пацанами жёсткий, импульсивный и жёсткий, это не значит, что со мной такой же. Мне грустно от того, что все видят его эгоистом бесчувственным. Кащей такой же милый, любящий, заботливый и понимающий. У него в груди сердце, а не камень.) — Je reconnais mon erreur. Je suis désolé, imbécile. Je m'inquiétais pour toi. Et maintenant Vous deux. Encore moins. (Я признаю свою ошибку. Прости меня – дурака. Просто... я волновался за тебя. А теперь Вас двое. Уж тем более.) — Pas la peine, Sash. Tout est bon. Je te pardonne. Oublions cet incident. (Не стоит, Саш. Всё хорошо. Я тебя прощаю. Давай забудем этот инцидент.) Парень удовлетворенно кивнул и улыбнулся. Из качалки не спеша вышли недовольные ребята. Переведя взгляды на Туркина с Суворовой, уверенным шагом подошли. Сложив, как по команде, руки в на груди. — Так! Лера! Саша! Нам нужно серьезно поговорить! — начал Женя. Друзья напряглись. Такой тон явно не предвещал ничего хорошего. — Ну? Мы слушаем, — взял на себя инициативу дипломата парень. Рука легла на плечо девушки. Жест защиты. — Мы понимаем, что у Вас появилась здесь любовь. Сашка вон с Танькой замутил. У тебя ещё круче, Лер. Беременна от Кащея, — потупил глаза Илья. — Ды что Вы мямлите? Мужики называются! — возмутилась Алинка. — Говорим прямо: мы хотим обратно в 25-й. Да, круто было побыть тут. Увидеть родителей. Пообщаться с ними. Но там у нас жизнь. У Вас, между прочим, тоже! — Да, да! — подхватила Ксюша, указывая на Царевну. — У тебя – танцевальная школа. А у тебя, — остановилась на Туркине. — Франция и акции дядь Валеры. Если Вы ещё не забыли! — Пожалуйста, пойдемте к этому часовщику и заберем машину времени? Мы устали без цивилизации, — захныкала Алина. — Берите Кащея и Таню. Пусть с нами летят. Уж они то точно захотят быть с любимыми, да ещё и в более комфортном времени, — надулся Женя, скривив физиономию. Суворова глубоко вдохнула. Вон он. Тот момент, который она оттягивала пол месяца. Назревающий разговор с Кащеем. Почувствовав напряжение, Илья добавил.: — Ну если Вы не желаете улетать... конечно мы не хотим такой вариант слышать, но можете и тут остаться. Примем любое Ваше решение. Только нас отправьте. Пожалуйста. — Ладно, — закусила губу девушка, прикрывая глаза. — Пойдемте к часовщику за машиной. Ребята округлили глаза и оживились. — СПАСИБО! — в один голос закричали они и кинулись обнимать друзей. Не сказав ничего Вершинину с Вовой, они отправились к старому мастеру. Всё та же дорога среди серых пятиэтажек. Знакомые эмоции. Приближения возвращения. Там, в одном из подвалов, лежала шкатулка, способная перенести их обратно. Но в каком составе? Пока не ясно... Компания осталось наверху. Саша с Лерой спустились в подвал. Неприметная, почти неотличимая от стены дверь, с едва видимой гравировкой в виде шестеренки у самой земли. Суворова запомнила всё. Три коротких, два длинных, пауза, еще один удар. Скрежет металла. Дверь со скрипом отворилась. В нос ударил запах масла, стали и кофе. Стеллажи с сотнями механизмов. В воздухе мелкая металлическая пыль, переливающаяся в свете единственной лампы под зеленым абажуром. За столом, тот же согнутый над каким-то прибором, часовщик. Мужчина его отложил и откинулся на кресло, сложив руки на груди. — Ну здравствуй, девонька. Решили, наконец, прийти за своей вещицей? — ухмыльнулся он. — Здравствуйте! Да. Пожалуй, нам пора возвращаться, — улыбнулась девушка, подходя ближе. — Слышал о твоих подвигах. Хорошая ты. Нашего Кащея спасла. Да ещё и его малыша носишь под сердцем, — открыл ящик, доставая шкатулку. — Молодцы. Хорошо использовали время. Царевна залилась краской, потупив взгляд. На что получила лишь смех. — Да ты не переживай. Не осуждаю. Даже рад, что он определился. Надеюсь, у Вас всё пройдет хорошо. Вместе отправитесь в будущее, — щелкнул он пальцами. — Смотри. Тут одна деталька есть. Она может сломаться. Я отдаю тебе запасную. На случай, если Вы опять решите попутешествовать. — Спасибо за помощь, — взяла она машину с шестеренкой, подняв на него глаза. — Всего Вам доброго. — И Вам, деточка, и Вам. Царевна развернулась и пошагала к лестнице, где её ждал Саша. Парень легко улыбнулся и, подхватив подругу под локоть, пошагал по ступеням вверх. Дверь за ними закрылась с тихим лязгом, будто вынося приговор. Увидев друзей, Суворовы с Зималетдиновыми кинулись к ним. Взгляд сразу зацепился за знакомую коробочку в руках Леры. — Ура! Вы её забрали! — захлопали в ладоши девочки. — Это значит, нам нужно вещи собирать бежать? Так? — запрыгал на месте Илья. — Когда летим? А? — Завтра в обед, — коротко бросил Туркин, представляя как будет говорить Тане об этом. — Отлично! — улыбнулся Женя. — Тогда мы побежали! Ребята кивнули. Молодёжь тут же сорвалась с мест. Дорога к качалке прошла в безмолвии. Лера с Сашей думали об одном и том же. Только вот пока не решались произнести это вслух. Как они отреагируют на эту новость? Согласятся ли? Тень старого дуба растянулась по пыльной дорожке, ведущей от качалки. Суворова прислонилась к шершавой коре, скрестив руки на груди. Перед ней стоял Туркин. Лицо было серьезным, брови сведены в легкой задумчивости. — Как ты думаешь, они согласятся? — спросила Лера, подбирая слова. — Полетят с нами? Друг вздохнул, провел рукой по волосам. — Если мы скажем правильно, объясним. Это их шанс начать всё с чистого листа... Там другое время, другие возможности. Они переглянулись. В этот момент между ними пробежало понимание. Решение было принято без лишних слов. Саша шагнул вперед и обнял крепко, по-дружески Лерку. — Сейчас пойдём и всё расскажем, — прошептал он. И именно в этот момент скрипнула дверь качалки. Кащей замер на пороге. Глаза сузились, увидев «сладкую парочку». Солнце играло бликами на его напряженном лице. — ВАЛЕРИЯ! — его голос прозвучал резко, словно хлопок. Парень сразу же отстранился, кивнул подруге и, не глядя на Вершинина, быстрым шагом направился в сторону дома Зималетдиновой. Царевна медленно подошла к Косте. Он стоял, сжав кулаки. Плечи напряжены. В глазах бушует буря. — Чё это было? — процедил он. Она увидела в его взгляде ревность, тупую, жгучую, и чуть не рассмеялась от нелепости ситуации. — Кость... — она протянула руку, касаясь его груди. — Не Кость! — он отстранился. — Ты что, с ним... — Да нет же! — Суворова покачала головой. Голос стал тверже. — Мы просто обсуждали кое-что важное. Очень важное. Бандит замер, изучая её лицо. — Чё Вы обсуждали? Лера глубоко вдохнула. — Давай зайдём внутрь? Там и расскажу. Она взяла его за руку. После секундного сопротивления он позволил себя вести. Всё же была надежда, что Костя всё поймёт. Что полетит с ней в будущее. Каморка в качалке резко стала тесной. Царевна села на диванчик. Вершинин – напротив на столик. Девушка чувствовала, как напряжение висит в воздухе, густое, как дым после выстрела. Костя говорил громко, резко, его слова били, словно молот по наковальне. — Ты думаешь, я слепой? Ты с ним там шепчешься, обнимаешься, а мне потом рассказываешь про «важные разговоры»? Лера попыталась вставить слово: — Кость, хватит! Это не то, о чем ты... — Не перебивай! — вскочил. Его огромная тень накрыла её. — Я тебе не какой-то пацанчик, которого можно водить за нос! Если у тебя с ним что-то... — ДА ЗАМОЛЧИ ТЫ УЖЕ! — Суворова тоже вскочила. Её крик вдруг перекрыл его. — Мы сходили к часовщику и забрали машину времени! Завтра улетаем в 2025-й! Саша предложил Вам с Таней лететь с нами! Вот о чем мы говорили! Тишина. Бандит замер. Лицо стало каменным. Потом... рассмеялся. Громко, резко, неестественно. — Ага, конечно. В 2025-й. Лера, ты вообще слышишь себя? — Слышу, Кость! — голос дрогнул. — Мастер сказал, что она исправна. Время пришло. Пожалуйста, полетели с нами? Там... всё по-другому. Лучше... Костя медленно покачал головой, его смех стих, но в глазах осталась холодная усмешка. — Ну да, ну да. А у меня тут чё? Пустое место? Пацаны, группировка, авторитет. Весь город у ног. Я это брошу ради твоего предложения? Нет, Лерочка! — Костя, ради нас с малышом... — взяла его за руку, но он резко дернулся. — ХВАТИТ?! — его крик эхом отозвался по каморке. — Если тебе так хочется сбежать с этим петухом общипанным – вали! Но не пудри мне мозги про «будущее»! Царевна отступила, будто он ударил её. — Ты... ты серьёзно? — шёпот был едва слышен. — Абсолютно. Они стояли так, лицом к лицу, разделённые невидимой пропастью. Потом Лера резко развернулась и вышла, хлопнув дверью. Кащей остался один. Он долго смотрел на закрытую дверь, потом вдруг со всей силы ударил кулаком по столу. — БЛЯТЬ?! Но было поздно. Слова сказаны. Пройдя к сейфу, открыл и достал полупустую бутылку водки. Влил в себя. Горький алкоголь обжег горло. Поняв, что этим количеством, он не сможет заглушить что-то тянущее в груди. Может, совесть? Быстрым шагом направился к выходу из качалки, чтобы купить ещё несколько. Улица встретила Леру прохладным ветерком, который, увы, не смог заглушить жгучую боль в груди. Она шла быстро, почти бежала, но куда? Сама не знала. Ноги несли её домой, мимо серых пятиэтажек. — Лера! Подожди! — за спиной раздались быстрые шаги. Наташа догнала её, запыхавшись. В глазах светились нотки тревоги. — Что случилось? Ты с Костей поругалась? Лера лишь кивнула, сжав губы. Слова застряли в горле комом. — Пойдём ко мне? — Суворова взяла её за руку. Рудакова не стала сопротивляться. Квартира встретила их тишиной и запахом недавно помытого пола. Лера машинально поставила чайник на плиту. Руки сами выполняли привычные действия: ложка чая в заварник, блюдца на стол. — Садись, — дочь усадила мать за кухонный стол, обняв за плечи. Чайник закипел, Лера чай горячую воду по кружкам. Пар поднимался кверху, растворяясь в воздухе, как её надежды. — Мы... мы должны улететь завтра, — начала Царевна дрожащим голосом. — В будущее. В 2025 год. Я предложила Косте... но он... Слёзы, которые так старалась сдержать, хлынули потоком. Она закрыла лицо руками, но они всё равно текли, горячие, солёные, оставляя мокрые следы на щеках. — Он назвал это бредом. Сказал, что у него тут жизнь... что он никуда не полетит. Наташа молча обняла её покрепче, давая выплакаться. — А ты... всё ещё хочешь улететь? — осторожно спросила она. Лера подняла на неё заплаканные глаза. — Без него... нет. Но у меня там тоже жизнь. Вы с Вовой взрослые, моя студия. Жизнь... Её голос сорвался. Чай остывал в чашках, так и не тронутый. За окном солнце медленно начало медленно клониться к горизонту. — Лер, надо с ним поговорить. Объяснить всё. Может, он захочет полететь с Вами. Всё-таки ты беременна его ребёнком. — Но... — Без но! — перебила ее мама. — Давай сейчас вещи соберем и сходишь? Он за это время остынет, как раз. И поговорите спокойно. У него мозги есть. Я верю, что у Вас всё будет хорошо. Кивнув, девушки встали и пошли собираться, хватая вещи, разложенные по квартире за месяц её пребывания здесь. Всё должно было уместиться в ту же сумку. ***** Костя ворвался в магазин, как ураган. Дверь хлопнула о стену, звон колокольчика прозвучал резко и тревожно. Продавщица за прилавком вздрогнула, увидев его сведённые брови, горящие глаза, сжатые челюсти. — Две бутылки водки. «Столичную». Он швырнул деньги на прилавок, даже не дожидаясь, пока она отсчитает сдачу. Стеклянные бутылки звякнули друг о друга. Он вышел на улицу. Резким движение открыл и отхлебнул из горла. И тут вдруг... — Котик? — голос, сладкий, как сироп, заставил его обернуться. Люда. Она стояла, прислонившись к стене магазина, в короткой юбке и кофте с глубоким вырезом. Её губы растянулись в улыбке, но глаза оставались холодными, как лёд. — Как дела? Как Лерочка? — Не твоё дело, — буркнул он, сделал ещё несколько глотков и шагнул в сторону, но она ловко перегородила дорогу. — Ой, что-то случилось? — она прикоснулась к его руке, пальцы скользнули по напряжённым мышцам. — Пойдём, поговорим? Он хотел оттолкнуть её, но водка уже начинала ударять в голову, а Люда... Люда знала, как его завести. Вечер. Качалка была пуста. Все разошлись. Они прошли в каморку. Костя рухнул на старый диван, снова потянувшись к бутылке. Осушил, почти не жмурясь. — Она беременна, — неожиданно для себя выпалил Кащей. — А сегодня стояла с Сашкой, обжималась, шепталась... Люда присела рядом, её бедро прижалось к его. — А ты уверен, что ребёнок твой? Эти слова, как нож, вошли в самое больное место. Вершинин замер. В голове взрыв. «Не его. Не его. Не его. Видит Царевну в объятиях Саши. Видит её глаза, когда она уходила. Видит... Колика. Грязные руки, хриплый смех. Лера, прижатая к полу». Вершинин сжал кулаки. — Ты хочешь сказать, она – шлюха? — его голос стал низким, опасным. А в это время её пальцы уже расстёгивали его ширинку. — Забудь её... — прошептала Люда, опускаясь перед ним на колени. Водка, гнев и боль сделали своё дело. Его ширинка расстёгивается с лёгким звуком. Кащей смотрит вниз. Она. Её губы, накрашенные липкой помадой. Пальцы, дрожащие от желания угодить. Первая мысль: «оттолкнуть. Суворова. Малыш», но потом... «Колик. Объятия с Сашей». «Может, это не твой ребёнок». И он решает, хочет верить, что это не его. Люда берёт его в рот. Кащей запрокидывает голову, закрывает глаза. Но в темноте за веками всё равно. Лера. Тёплый, влажный рот обхватывает член, и Кащей резко вдыхает через зубы. Люда знает, как это делать. Слишком много практики. Её язык скользит по напряжённой плоти, губы сжимаются, головка касается нёба. Он чувствует, как его тело отвечает, несмотря на ненависть к себе за это. Он не хочет смотреть на неё. Отводит глаза в сторону, где на стене какой-то плакат, где-то капает вода. Но девушка настойчива. Поднимает взгляд, ловит его, и её зелёные глаза блестят, будто говорят: «Видишь? Я всё ещё умею тебе нравиться». Он ненавидит это. Но тело – предатель. Она ускоряет ритм, ладонью сжимает основание, другой рукой тянется выше, к животу, цепляется за ремень. Её слишком длинные, красные ногти впиваются в кожу. Кащей стискивает зубы. — Тише... — рычит он, но это не приказ остановиться. Люда понимает. Замедляется, делает движение почти нежным, обволакивающим, а потом резко сжимает губы. Он невольно выгибается, хватает её за волосы. — Ах ты сука... Она улыбается, чувствуя его реакцию. И тогда Костя решает: «Если Лера предала... если этот ребёнок не его... То почему он должен страдать?» Вершинин натягивает её волосы, заставляя принять глубже. Девушка давится, но не останавливается. Слёзы выступают в уголках глаз, но она смотрит на него с обожанием. — Ко... тик... — хрипит она между губами, и это его бесит. Но он не останавливает её. Потому что это приятно. Потому что это просто. Потому что в этом нет ни души, ни боли, ни будущего. Только жар, только плоть, только сейчас. И когда Кащей кончает ей в рот, она проглатывает, не моргнув, как будто это священный дар. Бандит откидывается на спинку дивана, дыхание сбивчивое. Люда вытирает губы тыльной стороной ладони, смотрит на него снизу вверх. — Я всегда знала, что ты вернёшься... Костя резким движением хватает её за плечи и переворачивает спиной на потрёпанный кожаный диван. Она вскрикивает, но не сопротивляется. Тело уже привыкло к его грубости. Она не хрупкая Лера, с которой он когда-то сдувал пылинки и пытался угодить. — Котик, подожди... — её голос дрожит, но в нём больше возбуждения, чем страха. Он не отвечает. Его пальцы впиваются в её бёдра, срывая тонкие трусики одним резким рывком. Ткань рвётся с тихим треском. Девушка вздрагивает, но тут же выгибает спину, подставляя себя. — Ты этого хотела, да? — его голос хриплый, злой. Она не успевает ответить. Вершинин входит в неё резко, без прелюдий, без нежностей. Люда вскрикивает, ногти впиваются в потёртую кожу дивана. Кащей не ждёт, пока она привыкнет. Он движется грубо, почти жестоко. Каждый толчок, как удар. Его пальцы сжимают её бёдра так сильно, что завтра останутся синяки. — Ты думала, я тебя забыл? — он наклоняется, горячее дыхание обжигает её шею. — Ты думала, ты мне нужна? Люда стонет, её тело отвечает, несмотря на боль. — Я... знала... что ты вернёшься... Он рычит, ускоряется. Диван скрипит под их весом. В воздухе стоит смесь запахов. Дешёвые духи, пот, секс и перегар. Кащей не целует, не касается с нежностью. Просто берёт, потому что может. Потому что сегодня ему плевать. Потому что где-то там, Лера предала его. И если это так, то почему он должен быть святым? Люда кричит, когда он входит глубже, когда его пальцы впиваются в её кожу. — Коть... Котик... Он не даёт ей договорить. — ЗАТКНИСЬ! И она подчиняется. Потому что для неё он – Бог. А богам не перечат. Дверь в каморку скрипнула. Холодный свет из коридора ворвался в полумрак. Лера замерла на пороге. В глазах мгновенная вспышка: он, обнажённый по пояс, с взъерошенными волосами, Люда под ним, растрёпанная, с размазанной помадой, её ноги обвиты вокруг его спины. Всё внутри сжалось, будто кто-то резко вырвал сердце и бросил его на бетонный пол. Бандит резко отстранился, обернулся. Их взгляды встретились. Её глаза, полные ужаса и боли, его – тёмные, пустые, как дуло пистолета. Тишина. Потом он натягивает брюки, медленно, нарочно наклонился к Люде, схватил её за подбородок и впился губами в её рот. Первый раз. Грязный, демонстративный поцелуй. Слюна, помада, ненависть. Лера почувствовала, как подкашиваются ноги. Он отпустил шлюшку, шагнул вперёд. — Ну что, вафлёрша? — его голос был как лезвие. — Пришла показать, какая ты чистая? Костя схватил её за плечи, впился пальцами в кожу так, что она вскрикнула от боли. — Ты залетела от Колика, а теперь ещё и с Сашей шляешься! Лера попыталась отстраниться, но Кащей встряхнул её, как тряпичную куклу. — Я... не... — её голос дрожал. По щекам покатились горячие, солёные слезы. — ЗАТКНИСЬ! — он рявкнул так, что стены, казалось, дрогнули. — ТЫ ДУМАЛА, Я ПОВЕРЮ, ЧТО ЭТО МОЙ РЕБЁНОК?! ТЫ ДУМАЛА, Я НЕ ВИЖУ, КАК ТЫ К САШЕ ЛЬНЁШЬ?! Лера попыталась что-то сказать, но Вершинин резко толкнул её к двери. —УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ! НАВСЕГДА! — последние слова прозвучали тише, но от этого стали только страшнее. — Я тебя ненавижу, грязная шлюха. Лера пошатнулась. Мир вокруг распался на осколки. Она больше не чувствовала ног, не слышала собственного дыхания. Только сердце, разорванное на части, и его глаза холодные, чужие. Она развернулась и побежала. Бежала, не видя дороги, не чувствуя тела. И только когда дверь захлопнулась, его пальцы разжались, оставив на ладонях кровавые следы от собственных ногтей. Люда за его спиной хихикнула. — Ну что, Котик... теперь мы с тобой? Он обернулся. И в его взгляде не осталось ничего человеческого. — Убирайся. Пока жива. И Люда, наконец, поняла: игра окончена. Она быстро схватила сумочку и выскользнула за дверь. Кащей остался один. Бутылка водки. Тишина. И чёрная, всепоглощающая пустота. ***** Квартира была тихой. Слишком тихой. Лера захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной, словно боялась, что сейчас рухнет. Воздух пах им. Табак, кожа, что-то тёплое и знакомое... Она зажмурилась, Суворова резко оттолкнулась от двери, прошла в спальню, где на столике лежала смятая пачка «Казбека» и недопитая чашка остывшего чая. Его чашка. Дрожащими пальцами она схватила листок. Взгляд упал на лежащую рядом ручку. Она прикусила губу. «Дорогой...» Нет. Не так. Зачеркнула. «Костя...» Чернила нервно легли на бумагу, буквы прыгали. Она писала быстро, будто боялась, что если остановится, передумает. «Спасибо тебе. За всё. За то, что был рядом, когда мне было страшно. Спасибо, что не дал умереть после изнасилования, штопал меня. За то, что научил не бояться. Даже за твою злость. Потому что ты первый, кто не врал мне в лицо. И, вроде... любил. Не знаю...» Слеза упала на бумагу, растеклась синим пятном. «Я не изменяла тебе с Сашей. И ребёнок твой. Но ты уже не поверишь. И я понимаю». Она резко провела рукой по глазам. «Желаю тебе счастья. Настоящего. Без драк, без крови. Хотя знаю, ты сейчас усмехнёшься и назовёшь это бредом. Сохрани свой авторитет и правь Казанью. Пацаны это заслуживают». Последняя строчка далась тяжелее всего. «Люблю тебя. Прощай». Она откинулась на спинку стула, сжала кулаки. Потом медленно сняла кольцо, подаренное им на День рождения. Белое золото с бриллиантом. Камешек отбросил маленький блик на бумагу. Подарил... подарил его ей в тот день, когда впервые сказал, что любит, когда признался, что она нравится ему. Кольцо легло на бумагу с тихим звоном. Рядом ключи. Она встала так резко, что стул грохнулся на пол. Сумка была собрана ещё несколько часов назад. Когда Наташа приказала ей идти в качалку и поговорить, когда она ещё надеялась, что они помирятся. Лера бросила последний взгляд на комнату. На смятую постель, где они так часто теряли голову. На занавески с маленькими дырочками, которые он хотел поменять. На его футболку, брошенную на спинку кресла. Потом резко развернулась и вышла, не захлопнув дверь. **** Дверь в квартиру Суворовых резко открылась, будто её выбили ударом ноги. Адидас замер на пороге. Карие глаза расширились. Перед ним стояла Лера, бледная, как призрак, с опухшими от слёз глазами. В руках она сжимала сумку так крепко, что пальцы побелели. — Лерка? Тебе ж нельзя тяжелое носить! Он не спрашивал, не раздумывал. Просто выхватил у неё сумку одной рукой. Другой резко притянул к себе, затягивая в квартиру. — Чё случилось? — голос был жёстким, но в нём дрожала тревога. За его спиной в коридоре замелькали тени. Марат, Илья, Женя, разбуженные шумом, высыпали из комнат. — Сестрён? — Илья шагнул вперёд. Подростковое лицо исказилось от беспокойства. Лера не отвечала. Она стояла посреди внезапно ставшего тесным круга, дрожа, как лист на ветру. — Где Кащей? — спросил Марат, прищуриваясь. Она покачала головой, сжала губы. — Не сейчас... — голос хриплый, чужой. — Утром... расскажу. Дайте просто... лечь. Пожалуйста... Отец обнял её за плечи, почувствовав, как дочь дрожит. — Иди, ложись. Женя, освободи диван. Но Лера вдруг схватила его за руку. — Нет. Не одна. Можно... с Ильёй? Брат тут же подскочил, обняв за плечи. — Конечно. Вова кивнул, проводил их взглядом. Дверь в комнату закрылась. В коридоре повисло тяжёлое молчание. — Я убью его, за свою племянницу. Этот мудак будет кровью харкаться, — тихо сказал Марат. Адидас не ответил. Просто сжал кулаки. А за тонкой дверью хрупкая девушка, наконец, тихо, беззвучно разрыдалась, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не слышали остальные. Илья обнял её, прижал к себе, как когда-то она делала в детстве. Шептал что-то на ухо, гладя по волосам. За окном стало слишком темно. Только редкие звезды пробивались сквозь тучи на небосклоне. Большие капли падали с неба, оставляя на асфальте причудливые кляксы. Но для Леры Суворовой мир уже никогда не будет прежним.

Вот и все, вот и кончилось теплое лето

Вот и все, расставаться всегда тяжело...

Расставаться с памятью о чуде,

Зная, что его уже не будет,

И ты плачешь, и дождь за окном.

И ты плачешь, а лето прошло...

...и вселенская любовь, в которую верило ее разбитое сердце.