18. Разбитые души

«Как не хотелось бы вернуть

Ты знай: мы лишь история

В которой нету хэппи-энда...»

Первые лучи солнца пробивались сквозь занавески, золотистыми полосами ложась на кухонный стол. Адидас стоял у плиты, ловко переворачивая румяные блинчики на раскалённой сковороде. Масло шипело, заполняя воздух аппетитным ароматом. Но его мысли были далеко. Он механически двигал лопаткой, а сам прислушивался к тишине в квартире, гадая, проснулась ли Лера. Один за другим на кухню стали выходить остальные. Первым появился Марат – мрачный, с синяками под глазами, будто не спал вовсе. Он молча опустился на стул, достал пачку сигарету из пачки брата и, прикуривая, бросил взгляд в сторону коридора. — Спящая красавица? — хрипло спросил он, выпуская струйку дыма. Вова лишь кивнул, сбрасывая готовый блинчик на тарелку. — По фанере получить хочешь? — вырвал сигарету из рук старший Суворов, затягиваясь. — Не буди её. Женя и Илья вошли вместе. Подростки выглядели помятыми. Тревога в глазах выдавала: сон их не спас. Илья сразу же потянулся к чайнику, начал наливать кипяток в кружки. — Так что там у них произошло? — не выдержал Женя, опускаясь на табурет. — Она сказала тебе? — Хрен его знает, — проворчал Илья, опуская кружки на стол. — Но если этот урод её обидел... — Не торопись, — Адидас налил на сковороду тесто для нового блинчика, масло брызнуло. — Сначала выслушаем её. Если он сделал ей больно, я сам его ушатаю. Снова повисла тишина, прерываемая лишь потрескиванием масла на сковороде. Каждый был погружён в свои мысли, но все они крутились вокруг одного: «Что могло заставить Леру, такую сильную, сбежать ночью с разбитым сердцем?» — Может, он её... — начал Женя, но тут же замолчал, не решаясь договаривать. — Не гадай, — резко оборвал Вова. — Дождёмся, пока сама расскажет. Но в его голосе уже звучала сталь. Если Кащей действительно перешёл черту, никакой статус «вора в законе» его не спасёт. Дверь скрипнула. В квартиру, а затем и в кухню впорхнула лёгкая, как солнечный зайчик, с пакетом свежих булок в руках, Наташа. — О, блины! А чего Вы тут все, как на поминках? — засмеялась она, но смех замер в воздухе, когда встретила их тяжёлые взгляды. Тишина. — Что-то случилось? — её голос сразу стал тише. Суворов старший мрачно затянулся, выпустил дым колечком. — Лера... в ночи от Кащея пришла. Вся заплаканная. Рудакова побледнела. Она догадалась, что это значит. В этот момент скрипнула дверь. Все обернулись. В проёме стояла бледная, с тёмными кругами под глазами Лера, будто за ночь постаревшая на годы. Её светлые волосы растрёпаны, а в серо-зелёных глазах пустота. Она молча прошла к столу, опустилась на стул. — Лерочка... — начал отец, но девушка подняла ладонь, останавливая его. Потом глубоко вдохнула. — Он... в качалке Люду трахал... — голос дрогнул. И всё. Слёзы хлынули ручьём, слова вырывались обрывками, сдавленными рыданиями. — Я пришла, как и сказала мама... хотела поговорить... а он... он её... — она сжала кулаки. — Он сказал... что ребёнок не его... Колика... что я... грязная шлюха... Илья вскочил, стукнув кулаком по столу. — Я убью его! Но Лера лишь покачала головой, вытирая ладонью слёзы. — Он... сказал, что ненавидит меня... — голос стал слишком тихим, едва уловимым. Рудакова обняла её, прижала к себе. — Дебил... дурак! — шептала она, гладя дочь по волосам. Адидас сидел, сжимая вилку так, что металл впивался в ладонь. — Всё кончено, — сказал он тихо, но так, что все поняли. Это приговор. Суворова закрыла глаза. За столом воцарилась тишина. Тяжёлая, горькая, но в ней уже не было неопределённости. Боль высказана. Правда оголена. И теперь всем было ясно: назад дороги нет. Блинчики на тарелках остыли, так и не тронутые Лерой. Она сидела, обхватив кружку чая ладонями, но даже не сделала глотка. Просто смотрела в темную жидкость, будто в ней можно было разглядеть ответы на все вопросы. Постепенно квартира наполнилась остальными: Ксюша, Алина, Саша, Таня. Ребята собрались в прихожей, перешёптываясь, бросая на девушку тревожные взгляды. Она чувствовала их беспокойство, но не находила в себе сил успокоить их. Сумки были собраны. Никто не хотел задерживаться здесь дольше, чем нужно. — Пора, — тихо сказал Вова, и все двинулись к выходу. Лера шла последней. На пороге она обернулась, бросила прощальный взгляд на квартиру её бабушки и дедушки, с которыми она так и не смогла увидеться. Внизу их встретили Зима, Турбо, Даша, Венера и Айгуль. ***** Станция встретила их холодным ветром и гулом приближающейся электрички. Они стояли кучкой, молчаливые, будто боялись, что любое слово разорвёт хрупкую плёнку спокойствия, которой Суворова обернула себя. Она смотрела на рельсы, по которым когда-то приехала сюда. С надеждой, с друзьями, с верой в то, что всё будет хорошо. Теперь девушка уезжала с разбитым сердцем. Электричка подкатила с лязгом, распахнув двери. Они вошли, расселись по сиденьям. Лера прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как платформа начинает медленно уплывать за окном. В голове крутился только он. Его грубые руки, обнимавшие её ночами. Голос, шепчущий: «Ты моя». Взгляд, полный ненависти вчера. Она закрыла глаза, но это не помогло. Тихие, горькие слёзы всё равно прорвались, оставляя солёные дорожки на щеках. — Всё будет хорошо, — вдруг сказала Венера, беря подругу за руку. Лера кивнула, не открывая глаз. Она хотела верить. Но сейчас боль была слишком сильной, слишком живой. А за окном мелькали поля, леса, чужие станции. Весь мир, который теперь казался таким огромным и, одновременно с этим, таким пустым без него. Маленькая, почти нелюдимая станция осталась позади, затерянная среди бескрайних полей. Они шли по высокой траве, шелестящей под ногами, словно шепчущей прощальные слова. Солнце висело в зените. Девушка шла медленно, будто каждый шаг давался с усилием. Она оглянулась. Вдали можно было разглядеть дома Казани, где осталась её боль, её любовь, её несостоявшееся будущее. Где-то там был Костя. — Вот здесь, — сказал Женя, останавливаясь. — Я специально тогда тут оставил ракетку. Все замерли. Поле было таким же, каким они его запомнили. Тихое, бескрайнее, пропитанное запахом полыни и нагретой земли. Здесь всё началось. Здесь всё должно было закончиться. Сначала прощались остальные. Обнимали их крепко, как родных, потому что за эти месяцы они и стали семьёй. В будущем они таковыми и являлись. Даже взрослые, суровые пацаны смахивали украдкой слезу. — Берегите себя, — хрипло сказал Адидас, сжимая плечо Ильи. — Прилетайте ещё к нам, — прошептала Наташа, целуя Леру в щёку. — Не могу дождаться, когда у меня родится такая прекрасная дочь. Они отходили, давая им место. Остались только семеро, те, кому предстояло вернуться. Девушка взглянула на Сашу, на Таню, на младших. Их лица были спокойными, даже веселыми, но в глазах читалась решимость. Туркин достал старинную шкатулку с узорами, ту самую, что привела их сюда и отдал Жене. Мальчишечьи пальцы дрожали, выставляя дату: 1 июля 2025 год. — Готовы? — спросил он, бросая взгляд на друзей. Лера закрыла глаза. — Прощай, Кащейка. Суворов захлопнул крышку. На секунду воцарилась тишина. А затем вспышка. Ослепительная, белая, словно само солнце упало на землю. Девушка почувствовала, как тело будто растворяется в свете, время вокруг сжимается и растягивается одновременно. И когда свет погас. Они стояли посреди дачного особняка Владимира Суворова. Но всё было иным. Тишину разорвал гул машин где-то вдалеке. А под ногами вместо дикой травы лежал дорогой паркет. Таня озиралась по сторонам, рассматривая роскошь будущего. Лера прошла к дивану, медленно опустилась, касаясь ладонями холодной кожи. 2025 год. Они дома. Но сердце её осталось в прошлом, с человеком, которого она больше никогда не увидит. Ком подкатил к горлу. Она снова заплакала. — / 1989 год. 1 июля / — Кащей проснулся с тяжестью в теле, будто его всю ночь били, а не спал на прокуренном потертом диване качалки. Голова раскалывалась, во рту стоял вкус меди и перегара. Он приподнялся с дивана в качалке, огляделся. Вокруг валялись пустые бутылки, окурки, следы вчерашнего беспамятства. Люда. Воспоминание ударило резко, как ножом под ребро. Он стиснул зубы, пытаясь загнать её образ обратно, и всё, что было после. Но мозг предательски вытаскивал картинки: её губы, её руки, её слова... «Может, это не твой ребёнок». Он резко встал, чуть не пошатнувшись. Нужно было уходить прочь было отсюда. ***** Квартира встретила его гробовой тишиной. Вершинин толкнул дверь, вошёл, окинул взглядом прихожую. Нет её обуви у порога. Джинсовая куртка не висит на вешалке. Бандит усмехнулся. — Ну и хуй с ней. Но что-то внутри тупо, ноюще сжалось. Прошёл на кухню, налил воды, выпил залпом. Потом двинулся в спальню. Может, хоть выспится нормально. Комната была пустой. Слишком пустой. Он уже хотел рухнуть на кровать, но взгляд упал на край подушки. Там что-то белело. Кащей нахмурился, дёрнул ткань. Под ней лежал дневник с потрёпанными уголками. Парень узнал его сразу. Лерин дневник. «Забыла что ли?» Она всегда что-то записывала, прятала ото всех. Даже от него. Костя взял в руки, почувствовал, как они слегка дрожат. — Нахуй это. Выкинуть. Но вместо этого открыл первую попавшуюся страницу и начал читать. Почерк был аккуратным, но в некоторых местах буквы плясали, будто она писала в спешке или сквозь слёзы. «Сегодня я выиграла тот самый турнир, к которому готовилась больше полу года. Я обскакала Ольку! У неё третье место, а у меня первое. Я так рада! А нечего зазнаваться и трепаться всем, что она САМАЯ КРУТАЯ!» Перевернул несколько страниц. «Он ненавидит меня. Или себя. Или весь этот мир. Но больше всего – то, что я здесь. Все мои действия для него смешны. Говорит, смотрит так, будто я – пустое место. Я приготовила для него завтрак. Просто чтобы сказать «спасибо» за руку, за спасение. А он...» Следующая запись. «Сегодня я поняла... что некоторые двери должны оставаться закрытыми. Даже если за ними кто-то стоит с протянутой рукой. Потому что не каждое «хорошо» – это «правильно». А Кащей... Кащей даже не обернулся». Последняя строка расплывалась. Чернильная клякса, больше похожая на ту, что бывает от слез. «Сегодня был день, который я не забуду. никогда. Даже если вернусь в своё время. Даже если всё это исчезнет, как дым. Он встал рано утром. Бережно собрал малину. Ту, которую я безумно люблю. Ради меня! Ради меня!!! Затем они устроили мне праздник. Настоящий. Не из-за долга, не потому что «так надо». А просто потому что... потому что я для них своя. Даже Кащей. Особенно Кащей. Он подарил мне кольцо. Самое красивое на свете. Для него, можно сказать, это как кусок души, вырванный с мясом. Я видела, как ему было сложно сказать эти слова... «Ты мне нравишься». Для него это, как признание в любви. Я боюсь. Боюсь, что если мы починим машину времени... Я не смогу уехать. Или ещё хуже: смогу, но часть меня останется здесь. С ними. А может... может он согласится... Или нет... Надо решать проблемы по мере их поступления! Я не хочу терять этот мир. Даже если он жёсткий, несовершенный, иногда жестокий... Он настоящий. И я, кажется, влюбилась. В него. В них. В этот 1989-й год». В груди начало тянуть. Стало неприятно и... больно. Почему? «Сегодня мы бегали по лужам. Он сначала отказывался, стоял под навесом, курил и хмурился. Но потом... Боже, как же он бежал за мной! Словно мальчишка, а не тот грозный Кащей, которого все боятся. Его хриплый, неохотный, но настоящий смех звучал громче грома. А потом был танец. Он говорил, что не умеет. Врал, конечно. Его руки знали, куда вести, его шаги куда ступать. Когда он кружил меня, я видела в его карих глазах что-то, чего нет у пацанов. Что то... старое. Как будто за этой короной, за всеми этими «понятиями» прячется кто-то другой. Тот, кого когда-то звали просто Костей. Он рассказал мне про коронацию. Как резали кожу, как клялся кровью. Я вижу. эти шрамы каждый раз, когда он раздевается. Но сегодня, когда мы танцевали, чувствовала под пальцами не их, а тепло. Живое и настоящее». В памяти всплыли обрывки воспоминаний. Лужи, вальс, смех. Вершинин прикусил губу. Взгляд упал на следующую страницу. «Вчера я чуть не умерла... Нет, не так. Это не про смерть. Это про... Они держали меня. Их руки были повсюду. Я кричала, но это только смешило их. Колик... его дыхание... я до сих пор чувствую его на себе. Грязное. Липкое. Как будто он не человек, а что-то другое. Существо без души, без совести. А потом пришел он. Он убил их. Не колеблясь. Не сомневаясь. И когда поднял меня на руки... я вдруг поняла: он дрожит. Сильный, страшный Кащей дрожал, как ребёнок. Костя сказал, что я всё равно красивая. Что ему плевать. Что никто никогда не узнает. И знаешь? Я поверила. Потому что когда он так говорит, это звучит, как закон. Как приговор. Но... я же не могу выдернуть из памяти эти события... Он достоин любви, достоин большего. Нормальной девушки. Чистой... не такой, как я. Я не хочу, чтобы его авторитет пострадал из-за какой-то ш... пусть даже и Люды». В груди стало ещё больней. В те злополучные дни он сам говорил ей, что она самая чистая и прекрасная. Не дал ей сломаться, вытащил с того света... а сейчас? Он листал дальше. Последняя запись. «Я беременна! Как я рада! Мы рады! А всё же началось с банальных огурцов. Мы сходили к родителям Кости. Галина втихаря нашептала, что, если тянет на солененькое, возможно, ребеночек под сердцем. Тесты показали две полоски. Я боялась, что он не поверит, прогонит, скажет, что ребёнок не его. Но этот грозный Бессмертный начал улыбаться и подхватил меня на руки, начав кружить и целовать. Все мои сомнения улетучились. Его нежные прикосновения. Он целовал мой животик, будто там находится что-то священное. Я плачу... никогда не была такой счастливой! Мы справимся со всем этим. Вместе». Рука сжала страницу так, что бумага смялась. Он захлопнул дневник. Сидел на кровати, сжимая его в руках, и вдруг понял. Похоже он совершил ошибку. Саму страшную в своей жизни. Тишина в комнате стала густой, давящей, будто само время застыло в ожидании. Взгляд бандита уплыл куда-то дальше, к тумбочке, где лежали её вещи. Ключи от его квартиры, которые она иногда теряла, а он потом находил и ворчал. Письмо. Листок, исписанный её почерком, с помятыми уголками, видимо, она долго не решалась его оставить. И кольцо, которое он подарил его ей в День рождения. С ним он признался ей первый раз в своих чувствах на крыше дома под звездным небом. Как Лера поцеловала его и прошептала: «спасибо», а он обнял в ответ. Кащей потянулся, взял кольцо. Металл был холодным, чужим, будто в нём уже не осталось ни капли её тепла. Он сжал его в кулаке так сильно, что края впились в ладонь, оставляя красные отметины. Потом развернул письмо. «Дорогой (зачеркнуто) Костя...» Уже с первых строк голос её звучал у него в голове. Тихий, тёплый, с той самой лёгкой хрипотцой, которая появлялась, когда она волновалась. «Спасибо тебе. За всё. За то, что был рядом, когда мне было страшно. Спасибо, что не дал умереть после изнасилования, штопал меня. За то, что научил не бояться. Даже за твою злость. Потому что ты первый, кто не врал мне в лицо. И, вроде... любил. Не знаю... Я не изменяла тебе с Сашей. И ребёнок твой. Но ты уже не поверишь. И я понимаю...» Он чувствовал, как в груди что-то сжимается, как ком подкатывает к горлу. «Желаю тебе счастья. Настоящего. Без драк, без крови. Хотя знаю, ты сейчас усмехнёшься и назовёшь это бредом. Сохрани свой авторитет и правь Казанью. Пацаны это заслуживают. Люблю тебя. Прощай». Слёзы набежали внезапно. Горячие, яростные, словно прорывая плотину, которую он годами выстраивал внутри. Они катились по щекам, падали на бумагу, растворялись в чернилах, словно пытаясь смыть эти строки, стереть боль, которую он причинил ей. Он облажался. Окончательно и безвозвратно. Предал её, когда она нуждалась в нём больше всего. Ударил по самому больному: усомнился в ней, в верности, в их ребёнке. И самое страшное... она всё равно любила его. Даже на последних строчках, даже сквозь боль. Часы показывали без пяти час. Они ещё могли быть тут. Кащей сорвался с места, как ошпаренный. Дверь хлопнула так, что зеркало задрожало на стене. Он бежал по улице, не чувствуя асфальта под ногами, не замечая прохожих, которые шарахались в сторону от этого бешеного, растрёпанного мужчины с безумием в глазах. Она не могла просто исчезнуть. Она должна была пойти к ним. К Суворовым, к тем, кто ей ближе всего в этом проклятом времени. Знакомый дом возник впереди. Серый, неприметный. Сейчас у подъезда стояли они все. Наташа, Адидас, Турбо, Зима, Марат, Даша, Венера, Айгуль, будто собрались здесь специально, будто ждали его. Лица были пустыми. Костя подлетел к ним, едва не сбив с ног Рудакову. — ГДЕ ЛЕРА?! — его голос прозвучал хрипло, почти животно. Тишина. Адидас первым встретил его взгляд. В его карих глазах вспыхнула злость, вперемешку с ненавистью. — Ты опоздал, — процедил он сквозь зубы. Эти два слова ударили больнее пули. — ГДЕ ОНА?! — Кащей рванулся вперёд, но Зима и Турбо мгновенно перегородили ему дорогу. — Улетела, — тихо сказала Даша. — Все они улетели. — КУДА?! — В 2025-й. Костя отшатнулся, будто его ударили в грудь. — Когда?.. — Час назад. В голове зазвенело. Он опоздал на какие-то жалкие минуты. — Я... мог их догнать... — он повернулся, готовый снова бежать, но Вова резко схватил его за плечо. — Ты дебил? Как ты в будущее попадешь? — У твоей тетки из Челнов машина времени. Такая же. Эта. Поехали! — Она не отдаст. Скажет, что мы головой двинулись. А если и получится взять, время может сдвинуться. Не прилетит Лера с остальными к нам. Может, вообще не родится. Ты этого хочешь? — на повышенном тоне вещал Суворов. — Ты проебался, Костик. Остается только ждать. 38 лет. Только тогда ты встретишься с ней. А нужен ли ты тогда ей будешь? Ребята стали молчаливыми свидетелями его краха. Их взгляды говорили больше слов: «Ты потерял её. Навсегда. И самое страшное – ты сам этого хотел». — Знаешь, чё я не пойму... — на несколько секунд замолчал Вова. — НАХУЯ ТЫ С ЛЮДОЙ ТРАХАЛСЯ, А ЛЕРУ НАЗВАЛ ГРЯЗНОЙ ШЛЮХОЙ?! ЧЁ БЛЯТЬ ТОБОЙ ДВИЖИЛО, ЕБЛАН НЕНОРМАЛЬНЫЙ?! Бандит поднял глаза. Перед ним, почти вплотную, стоял напряжённый, как пружина, Адидас с глазами, полными ярости и презрения. — ОНА ВЕРИЛА ТЕБЕ, УРОД! — голос гремел, как гром. — Носила твоего ребёнка, а ты... Кащей стиснул зубы. — Не твоё дело. — Как раз таки моё! Адидас рванулся, как тигр. Первый удар пришёлся Косте в челюсть. Звонко, больно, точно. Вершинин дёрнулся назад, но ярость уже кипела в крови. Он ответил резко, грубо, кулаком в живот. Драка вспыхнула, как пожар. Они бились посреди двора, под молчаливыми взглядами остальных. Удары сыпались в рёбра, в лицо, в грудь. Бандит дрался отчаянно, будто пытался выбить из себя ту боль, что разъедала его изнутри. Но Суворов был быстрее. Он ловко подсек друга. Резко толкнул. Тот рухнул на спину, ударившись о землю. В следующий миг Адидас уже сидел на нём, прижимая к земле. Его кулаки методично опускались на лицо Кащея. — ОНА ТЕБЯ ЛЮБИЛА, УБЛЮДОК! — каждый удар сопровождался криком, полным ненависти и горя. — ВЕРИЛА ТЕБЕ! А ТЫ... ТЫ ЕЁ ПРЕДАЛ! Кровь текла из носа Кости, смешиваясь с грязью и потом. Он перестал сопротивляться. — ТЫ РАЗБИЛ ЕЙ СЕРДЦЕ! — Адидас в последний раз ударил его, затем встал, тяжело дыша. Вершинин лежал на земле, разбитый, униженный, но самое страшное... осознающий свою вину. Он заслужил это. Каждый удар. Заслужил эту боль. Потому что потерял её. Навсегда. Суворов отошёл, вытирая окровавленные костяшки пальцев. — Иди к чёрту, Кащей. Все ушли, оставив его одного лежать среди пыли, крови и непоправимых ошибок. Спустя время он поднялся медленно, будто каждое движение причиняло ему невыносимую боль, поднялся. Не та, что оставили на его теле кулаки бывшего друга, в другая, глубже, где-то в самой грудной клетке, где теперь зияла пустота. Дорога домой сливалась в серую пелену. Ноги несли его сами, сквозь шум улицы, сквозь чужие взгляды, сквозь время, которое теперь казалось бессмысленным. Дверь захлопнулась за его спиной. Квартира встретила его гулким эхом одиночества. Бандит прошёл в ванную, щёлкнул выключателем. Яркий свет обжёг глаза, но он не зажмурился. В зеркале перед ним стоял чужой парень с рассечённой бровью, опухшей губой, глазами, в которых плескалась ненависть к себе, к миру, к этой нелепой шутке, которую преподнесла ему судьба. Костя открыл кран. Вода хлынула ледяным потоком. Наклонился, впился пальцами в раковину, плеснул себе в лицо. Холод обжёг, но не смыл стыда. Аптечка скрипнула, открываясь. Вата, йод, бинты. Всё делалось на автомате, словно он обрабатывал раны не себе, а кому-то другому. А потом он снова посмотрел в зеркало. И увидел труса. Подлеца. Человека, который потерял единственное, что имело значение. Гнев вспыхнул внезапно, бело и горячо. Он размахнулся. Кулак со всей силы врезался в стекло. Звон. Осколки брызнули во все стороны, один вонзился в костяшки, но Кащей почти не почувствовал боли. В зеркале теперь осталась дыра, а его отражение исказилось, раскололось, будто и правда перестало быть целым. Кровь капала на белый кафель, яркими алыми точками. Парень медленно опустился на пол, спиной ванне. Подтянул колени к груди, сжался, пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Пальцы впились в волосы, сжали так, что кожа на лбу натянулась. Из груди вырвались громкие, рвущие горло, нечеловеческие рыдания. Костя плакал, как мальчишка, как преданный ребёнок, хотя предателем был он сам. Слёзы текли по лицу, смешивались с кровью, падали на пол. А в разбитом зеркале за его спиной криво отражались осколки его жизни. И среди них не было её. Уже никогда.