Часть 2. «В дурном обществе»

Оставаться незнакомцу не шибко хотелось после такого приема, однако идти ему было совсем некуда, а грядущий день, по прогнозам, обещал быть жарче предыдущего, так что пришлось волей-неволей задержатся. Он был изнурен и сбит с толку, равно как и напуган, но от него просто так не отстали. От еды он отказался, только чаю попросил, если можно, поэтому его усадили за круглый стол на кухне, где горел противный желтый свет, и стали понемногу втягивать в разговор: — Я Лука, — представился мужчина в кепке, стоявший у раковины, и руку ему протянул, которую неуверенно, но пожали в ответ. — Здесь все почему-то избегают своих имен, и ты свое можешь не называть, никому по большому счету до этого нет дела. Странная мода, я тебе скажу, но я ей не следую. К ним присоединился еще один, самый важный квартирант. Вернее, собственник апартаментов. Он всех обошел, обнюхал, оценив обстановку, поскольку это входило в его прямые обязанности и не могло быть доверено двуногому, и с чувством выполненного долго побрел в сторону миски. — Это не мода, а реалии. Имена теперь ничего не значат, — ответил предсказатель. Он сидел, тоскливо подпирая кулаком щеку, и теребил в кружке пакетик чая, дабы быстрее заварился. — Но в целом да, дело каждого. — А я балетом занимаюсь, — подхватила дама и в театральной манере откланялась, прежде чем залезть в холодильник, а потом вовсе усмехнулась: — Балетка, получается. Так меня и зови, если хочешь, мне плевать, я с недавних пор не обидчивая. Больше никто себя называть не собирался, судя по настрою и по физиономиям, один только кот кормом хрустел, так что она прибавила нетерпеливо: — Ну давай, рассказывай. Как ты до жизни такой докатился. Она повернулась, закрыла дверь холодильника спиной и выставила на стол две бутылки пива: себе и бледному соседу, а тот в долгу не остался, в два счета открыв их зубами. Но перед тем как сделать глоток, балерина кокетливо улыбнулась ему, чего он сам не ожидал, и легонько стукнула горлышко своей бутылки о его бутылку. — Я не п-помню, — забормотал молодой Гость, нервно ковыряя ногти, покрытые вульгарно черным лаком, а когда впервые по-настоящему заметил, какие они у него грязные, то перестал. Обхватил ладонями чашку и стал об нее греться. — И я не понимаю, что со мной. Ему не поверили, точнее поверили, но не до конца. Оказалось, что тут у всех похожая история с провалами в памяти, однако чтоб ее наглухо отбило — сомнительное утверждение. Тогда он вынужден был признаться, что накануне проводил время в компании знакомых, где было шумно, весело и много алкоголя. Они устроили пикник в парковой зоне, практически в лесу, и беззаботно провожали лето, пока к ним на огонек не заявились странного вида люди: вроде ничего особенного, но имелось в их внешности что-то такое, что невольно цепляло глаз, причем в плохом смысле. Однако, они были плюс-минус их возраста, приветливы и сговорчивы, так что им позволили остаться и даже выпивкой их угостили, которой набрали с лихвой. Дальше в памяти пустота. До тех пор, пока он не очнулся сутки спустя в густых зарослях у корней размашистого клена, а вот остальные… валялись на открытой местности, и к тому моменту, когда он кинулся их расталкивать, были все до единого мертвы. Тогда он побежал, куда глаза глядели. Хотел сперва в милицию, но нечто внутри, какое-то необъяснимое чувство сродни внутреннему голосу или интуиции остановило его, подсказав искать кров среди сердобольных граждан. Об этих подробностях он умолчал, чтобы не сойти за психа, сказал только, что люди, которые видели его недалеко от места трагедии, вдогонку за ним не пустились. Его речь, прерываемая запинками и дрожью, была холодной, как он сам, без истерик или слез, и только широкие зрачки глаз вкупе с трясущимися руками выдавали истинный ступор. — Значит, это тебя в новостях упоминали? — осведомился провидец, хоть догадался обо всем намного раньше. — В новостях? — робко повторил за ним юноша и в конец растерялся. Он искал беглым взглядом ответы, словно бы те были написаны у остальных на лицах, однако нашел там презрение: — Фантастика, — высказался бледный Гость таким желчным голосом, который только мог себе позволить. — За ним менты по городу охотятся, а мы его тут укрываем. Так держать, Ной. Смотри, такими темпами ковчег ко дну пойдет. Его посыл и намеки были максимально ясны, однако инициативу не поддержали: — С каждым днем на улицах будет все больше криминала и смертей от перегрева, — ответил «Ной», отхлебнув чая. — Сейчас хотя бы можно выйти до десяти утра и после семи вечера, но скоро в светлое время на воздух совсем не попадешь. У правоохранителей без того дел выше головы, вряд ли им хватит ресурсов искать иголку в стоге сена, — договорил и повернулся к несчастному, что сидел со сгорбленными плечами и опущенной головой. — Но в таком виде тебе правда лучше на глаза не показываться. Хотя бы куртку сними, раз тебя в ней видели. — П-понял. — А ты всегда так дрожишь, мужик? — спросил его Лука. — Или ты это, со страху? — Не знаю. У меня что-то с п-памятью. И с телом, — уныло заглянул в кружку с чаем, который почти весь выпил. — Вообще я всю жизнь был мерзляком, но теперь… Все гораздо хуже. Я как будто изнутри пром-мерз до самых костей, а в голове каша. Воспоминания все перепутались, да и остальное т-тоже. Мир словно бы совсем другой. — А, понятно тогда, — заключил тот и ничему из услышанного, похоже, не удивился. — Метаморфозы. — Ч-чего? Какие еще метаморфозы? — Ну ты на нас-то погляди, — сказала балерина и руками развела, — один другого краше. Пока не сильно заметно, времени мало прошло, но ты все равно присмотрись. И он правда присмотрелся. Обратил внимание на каждого здесь и увидел то, что видел в незнакомцах, которые явились к ним на вечер без приглашения. Они все выглядели, как люди, и некоторых из них он вполне мог бы назвать приятными на вид, если бы это сейчас для него возымело значение, однако кое-что выбивалось из их гармоничного образа: у лысого мужчины, например, были слишком нависшие веки для его лет, у балетки и высокого Гостя лица немного костлявей обычного и глаза больно впалые, а у Луки откуда-то взялись глубокие морщины, из-за которых опустились углы рта. И зубы. У всех безупречно белые зубы, словно у звезд Голливуда. — Но есть и плюсы, — досказала балерина немногим после, и ей стало забавно от того, что она собиралась сделать. — Смотри, какая у меня шея гибкая. Секунду спустя она согнула ее неестественным образом, игнорируя хруст, и практически достала ухом до плеча, не скрывая широченной улыбки. — Та-даааа! Это впечатляло. Как минимум Лука на пару с предсказателем были удивлены. Мерзляк скорее испугался и молча хлопал ошарашенными глазами, а вот бледный сделал вид, что не увидел ничего особенного. — А еще что покажешь? — вкинул он в хамской манере, и эта фраза, похожая на вызов, ее словно бы зацепила: — Еще? — переспросила она, потирая место излома у сочленения позвонков, но веселиться не перестала. Очевидно, ему назло. — Ладно, так и быть, уговорил. Ты только не отвлекайся, внимательно за мной следи. С этими словами она села к нему лицом, демонстративно закинула ногу на ногу — так, чтобы клешеная юбка всколыхнулась, — и, подцепив тонкими пальцами край клетчатой ткани, принялось медленно его задирать. Она неторопливо вела рукой вверх по бедру, придавая своим действиями все больше эротического подтекста, как вдруг: — Ать! И показала средний палец, разразившись звонким хохотом. У высокого Гостя лицо сбросилось до заводских настоек, и это можно было смело назвать жутким, психологически неприятным зрелищем. Он качнул головой, нехорошо повел бровью, сжал стеклянную бутылку так, что, казалось, вот-вот лопнет, и у него желваки ходуном заходили от того, насколько он злился. Балерина, судя по всему, об этом знала, и когда ситуация была уже на грани чего-то совсем опасного, она внезапно разрядила ее: улыбнулась ему обаятельно, невинно, чтоб по лбу грешным делом не получить, а затем переключилась на того, с кого и начался диалог: — Чего застыл, додик? — обратилась она к мерзнущему и пальцами защелкала перед его лицом. — У тебя у самого вон, щеки провисают потихоньку. — Как п-провисают? — опомнился он и за лицо схватился, перед тем как в ужасе закрыть его руками: нервы сдавали. Он зашевелил пальцами свои волосы, и стало видно, что у него в ушах тоннели. — Да что со мной такое?!.. И со всеми вами, — не выдержал он, ища глазами выход, но не из комнаты, а из собственного незавидного положения. — Это какая-то б-болезнь, да? Я… Клянусь, я стал другой, как будто я больше не… И замолчал, смотря пустым взглядом в невидимую точку перед собой, так, словно бы уже ответил и этим окончательно себя добил. Он встал из-за стола, задвинул стул на автомате; глубоко вздохнул, обнимая плечи руками, и тихо спросил: — И-извините… Я могу прилечь? Над ним наконец-то сжалились. Хозяин квартиры сказал, что он может разместиться где угодно, за исключением его кровати, однако на самом деле выбор был невелик. Из дальнейших объяснений было понятно, что в зале обычно спали длинный и балерина: он на раскладном кресле, которое явно не подходило под его габариты, она — на просторном диване, поэтому мерзнущему ничего более не оставалось делать, кроме как подселиться к Луке в библиотеку, где среди цветов стоял другой диван, такой же здоровый, только угловой. Однако прежде чем уйти отдыхать, он заглянул в уборную, где посмотрел в зеркало, и ему захотелось кричать во все горло до тех пор, пока не иссякнут силы, однако сил уже не было, поэтому он молчал. Зная себя, он готов был даже рыдать взахлеб, но у него не получалось издать ни звука. Внутри будто образовался купол, сквозь который не могло прорваться ничто человеческое: слезы, вопли, скорбь и страх, испытанный им в момент, когда он тряс окоченелые тела друзей и не мог разбудить их — все это замерзло вместе с ним и осело где-то глубоко, что вовек не достать. Он оперся руками на раковину, пристально разглядывая в отражении глаза — какие-то застывшие, с мертвенно-черными зрачками, — и в самом деле засомневался, живой ли. Живой. Пульс есть, хоть и замедленный немного. Но это обстоятельство не принесло ни облегчения, ни радости тем более, только единственный вопрос вертелся в мутной голове: «Почему?» Мерзнущий вычистил руки, умылся, корчась от того, как простая вода теперь по неведомой причине обжигала кожу, а когда вернулся в библиотеку, Лука уже укладывался на диване с длинного конца. — Знаю, мужик, — заговорил он, увидев разбитое и опустошенное лицо соседа по комнате, — принятие — штука непростая. Юноша сперва остановился, шмыгнул носом, поглядывая на него не совсем доверчиво, но потом вздохнул и плюхнулся на диван с другой стороны. Она была короче, но ему в самый раз, если ноги в коленях согнуть. — Поч-чему ты так спокоен? Разве тебя не пугает то, что происходит в-вокруг? И с нами? — Страх не имеет смысла, если ничего не можешь изменить, — он снял очки и кепку, положив их на журнальный столик. — Да и отбоялся я уже свое, надоело. Я, знаешь, все потерял за день до того, как это со мной случилось. Хотел бы я под «всем» иметь в виду деньги, которых у меня навалом было, но… Увы, — досадно щелкнул языком. — Мне жаль, — ответил ему мерзнущий и не лгал, а он оценил это, выразив встречные сожаления. — «Что имеем — не храним, потерявши — плачем», такова моя история, — он решил не вдаваться в подробности, но по глазам было видно, что ему до сих пор больно где-то внутри. — Потом, когда доходить начало, на полном серьезе думал руки на себя наложить, типа… Пошло оно все. Ушел, помню, с веревкой в руках далеко в лесопосадки, где гарью не пахло, и так из сил выбился, что на землю упал. Лежу, всех оплакивая, а вокруг красота безумная, до которой мне дела нет: листва шумит, цветов много, грибы какие-то повсюду растут. Никогда таких не видел. А затем… не помню, вот честно. В один момент глаза открыл, и что-то в голове щелкнуло. К ним в комнату прокрался кот. Он дошел до ковра, потянулся и выпустил когти, привлекая к себе внимание, и начал подходить то к одному, то к другому, ласкаясь об ноги и подергивая хвостом. — Хороший, — погладил его Лука, но быстро вспомнил, что сбился с мысли: — И вот я встал, значит, такой весь из себя прозревший, увидел наконец всю эту красоту своими глазами, и понял, что жизнь-то на самом деле прекрасна, а не осознаем мы это лишь потому, что сами себя наказываем. То виной, то завистью, то погоней за мнимым успехом, которая запирает тебя в клетку. Молодому Гостю с трудом верилось, что это возможно: так стремительно переключиться и вместо отчаяния впасть в какое-то блаженное, не совсем адекватное по его мнению принятие, но в нынешней ситуации мало чему стоило удивляться. — И что теперь д-делать? — спросил он следом. — Всем нам? — Не знаю. Я даже без понятия, что с нами случилось, а ты с такими вопросами. А вообще для предсказаний у нас хозяин ковчега есть. У него, кстати, и погоняло такое — «Ной». Придумали, пока в карты играли, — обмолвился Лука невзначай. — Нет, ну а что? Он мало того, что ко всем по-доброму относится, так еще и будущее видит. — Будущее? — не поверил мерзнущий и вперед сунулся. Кот прыгнул на диван. — Ага. Как минимум, он так заявляет, поэтому ты лучше к нему подойди спроси, что делать. Не думаю, что он откажет тебе в разговоре. Ну а так… Из меня никудышний советчик, но если жизнь поставила тебя на колени и поимела, не поворачивайся к ней лицом и не открывай рот. Вставай, отряхивайся и иди вперед без оглядки, пока не придешь туда, где определено твое настоящее место. Юноша над его словами призадумался, но их было явно недостаточно, чтобы его утешить. — А если у меня и ц-цели нет? Если я даже не представляю, куда мне идти? Нич-чего не помню… Ни единого адреса или имени. Он хотел было вновь схватиться руками за голову, норовя сжаться в клубок, но не получилось: мягкое рыжее существо бесцеремонно залезло на колени и принялось там гнездиться, издавая приятный уху и сердцу треск. — О… п-привет, — сказал он, осмелившись погладить кота, едва тот улегся, и, сам не заметив, кротко улыбнулся. — Теплый какой. — Понравился ты ему, гляди, — заключил Лука. — Он не со всеми так. Девчонку вчера оцарапал, когда она его на руки взять хотела, а к этому, который здоровый, даже близко не подходит. — Ясно… — А что касается цели, тут уж я тебе не подскажу, извини. Она у каждого своя, ее искать надо. Но ты это, не унывай только, лады? — сказал он и потянулся к светильнику, чтобы погасить в комнате свет. — Жизнь и правда штука интересная, может в один момент то в одну, то в другую сторону повернуться. Как зебра, где за черной полосой белая наступает. Да и в конце концов… Если хуже уже некуда, значит, будет только лучше, разве нет? Мерзнущий кивнул, не желая с ним спорить, и вновь опустил глаза на того, кто беззаботно дремал, посапывая, у него на коленях. Стало чуть спокойней. Однако это необходимое ему облегчение когда-нибудь закончится, и неизвестно, что придет на смену.