Часть 3. «Лед и пламень»

Утро началось с того, что после завтрака, на который мерзляк сознательно не явился, в библиотеку заглянула балерина и тут же привязалась с расспросами, чего это он здесь сидит один, как неприкаянный. — Спасибо, я не х-хочу есть, — оправдался он слабым голосом, обнимая руками плечи, и не соврал. Если вчера он был в состоянии хотя бы чай попить на пустой желудок, то сегодня его мутило с самого утра, а в области эпигастрия возник какой-то странный дискомфорт, отчего он и думать о еде не мог. Это при том, что у него никогда раньше не случалось проблем с желудком. И холодно еще, безумно холодно. Гораздо холоднее, чем было когда-либо. Руки за ночь онемели, сколько бы он ни растирал их друг о друга, и невозможно было отныне контролировать дрожь, что пробирала его до костей. — Пф, ну и ладно, — безразлично сказала ему балерина. — Нам больше достанется. Она, тем не менее, не ушла. Наоборот, села рядом на диван, глядя на него покрасневшими глазами, — интересно, они у нее и вчера такие же были? — и вскоре начала демонстративно вздыхать, чтобы он как можно скорее спросил ее: — Ч-чего? — Ничего, — ответила она, пожав худыми плечами. — Ты просто так выглядишь, что тебя пожалеть хочется. Ну, знаешь, как котят на улице жалеют. Не пойму, почему так. Может, потому что ты мне кого-то напоминаешь из прошлой жизни. Когда я была… — задумалась на мгновение, и что-то более глубокое, более человечное отразилось во взгляде, но столь же быстро погасло. — Ну, в общем, другой. Наплевать. Мы с тобой случайно не были знакомы? — Нет, — мерзнущий мотнул головой, перед тем как траурно склонить ее. На самом деле он понятия не имел, были ли они знакомы, просто любое движение, любая эмоция превратились в испытание. Даже мысли формулировать с трудом получалось, не то что языком шевелить. Одно только уныние, тяжелое и беспросветное, стремительно окружало его, а у него не осталось сил ему противиться. — Тебе сколько лет? — Д-двадцать семь, наверное, я уже ни в чем не уверен. Возможно, ему просто казалось и мозг обманывал его, посылая рецепторам фальшивые импульсы, но от балерины исходило какое-то необъяснимое прерывистое тепло. Оно то загоралось пульсирующей вспышкой, то исчезало, сменяясь ледяным туманом, и в этом отчаянном контрасте было не отыскать середины. Да нет, чушь какая-то: невозможно чувствовать температуру от живого тела на таком расстоянии, он ведь не рядом с обогревателем сидел, в конце концов. — Хорошо сохранился. Мне двадцать пять. В ноябре будет. Если вообще ноябрь настанет, — подметила она и глупо хихикнула, хотя глупой совсем не была. — Ты местный? — Местный. Не то чтобы он отчетливо это помнил, вовсе нет — все, что происходило в его жизни до того злополучного вечера, сохранилось какими-то размытыми урывками. Но некоторые вещи он знал на подсознательном уровне без всякого тому подтверждения, вот и отвечал. — Ну конечно, зря спросила. Кому в голову взбредет приезжать в этот отстойник, — принялась рассуждать вслух балетка. — Разве что, из еще более никчемного захолустья, но такое надо поискать. В каком районе вырос? Из дальнейшего их разговора так и не вышло понять, знали они друг друга раньше или нет: то он чего-то не помнил, то она. И если она искренне пыталась разобраться, то он скорее уклонялся от дискуссии и при любом удобном случае ссылался на амнезию. Впрочем, она этого не заметила, поэтому отвязалась и ушла, как только ей надоело донимать его. Немногим позднее в библиотеке появился сам хозяин квартиры, поскольку благополучие всех до единого постояльцев входило в его интересы: — Тебе настолько плохо? — спросил он, стоя над мерзнущим с участливым видом, и это подкупало. — Может, одеяло из шкафа достать? Он разговаривал все так же невозмутимо, однако сильнее прочего в нем привлекала искренность, которая была не видна глазу, но ощущалась кожей лучами мягкой теплоты. Странно. Мерзнущий никогда раньше не замечал подобного ни от других, ни от себя самого, и у него не было ни единой мысли о том, что бы оно значило. — Это в-вряд ли поможет… — ответил он, подняв голову, и даже чуть заметно улыбнулся посинелыми губами. — Мое тело почему-то совсем не греется. Больше… С-сомневаюсь, что одеяло исправит ситуацию. Но все равно спасибо. И извини. Я не хотел доставлять вам проблемы своим п-присутствием. Предсказатель взглянул на него сверху вниз беззлобными глазами и снисходительно вздохнул: — Если ты о том, что тебе высокий наговорил, то не обращай внимание. Он здесь на тех же условиях, что и ты, и не ему решать, кому оставаться, а кому нет. Это было именно тем, что молодому Гостю требовалось услышать, и он остался благодарен. Сейчас, когда он оказался физиологически не способен согреться, любое доброе слово воспринималось сродни касанию живой, теплой руки. — Значит, тебе вдруг резко стало холодно? — продолжил квартировладелец позднее с каким-то затаенным, сугубо личным любопытством. — Как только ты очнулся. — Да. — Несмотря на то, что все изнемогают от жары? Он ничуть не сомневался в правдивости истории и не пытался вывести никого на чистую воду, однако по какой-то причине это беспокоило его ничуть не меньше самого мерзляка. — В-вроде того… — И ты понятия не имеешь, с чем это связано? — А что? Мужчина не торопился отвечать. Вместо этого кивнул в сторону дивана в негласной просьбе составить компанию и не встретил отказа. — Вокруг творится невесть что, и лучше в ближайшее время явно не станет, — начал он, разглядывая сложенные в замок руки. — Мир на грани климатической катастрофы, кто знает, сколько еще жертв заберет Солнце до тех пор, пока все не образуется. Или не исчезнет с концами. — Мы тоже жертвы? — Я бы сказал, что да, — заключил в рассудительной манере, словно ему уже неоднократно задавали такие вопросы и он был к ним готов. — Как минимум потому, что нас лишили выбора. Мы отныне такие, какие есть, и все, хотя глядя на некоторых складывается впечатление, что им этого всю жизнь не хватало. — И кто мы теперь? — рискнул поинтересоваться мерзнущий, о чем вскоре пожалел: — Совсем скоро нас прозовут Гостями, но едва ли это важно. Я о том, что абсолютно без разницы, как нас назовут, это не изменит сути и того, что мы перестали по какой-то причине быть людьми. Подобное заявление, произнесенное с непоколебимой твердостью, пугало. И в особенности оно напугало того, кто замерзал живьем и растерял все до единого воспоминания, которые могли бы воссоединить его хоть с кем-нибудь знакомым. Это было безумием наяву: в здравом рассудке взять и услышать от странного лысого незнакомца, без подробностей, что человеком он отныне не являлся. Души коснулся ожидаемый страх, но какой-то другой, вязкий и густой, как болото, что норовило утянуть в пучину с головой. Мерзнущий сжался всем худым телом и вздохнул, а потом сам себя испугался — воздух вдруг показался ему чужим, слишком холодным для того, в ком билось сердце. — С чего ты в-взял? — заговорил он снова, и брови его волнительно приподнялись. — Тоже увидел, как будущее? Ой… — ему пришлось закрыть себе рот, едва он понял, что взболтнул лишнего. — Лука тебе рассказал? — спросил пророк в ответ и добавил, видя, как занервничал его собеседник. — Да все нормально, это не секрет. Не то чтобы я предсказываю будущее в том виде, в котором можно подумать. Это, как бы выразиться… Больше похоже на какие-то отдельные сцены и образы без особого контекста. Книги, как ни странно, помогают мне немного разобраться, если искать в них подсказки. А что до видений… они просто являются мне без предупреждения, в любое время дня и ночи, с тех пор как изменился. Насчет Гостей мне вообще сказал голос. Его я тоже теперь слышу. Когда наяву, а когда во сне, — объяснил он и пальцем по виску постучал, намекая тем самым, откуда получил информацию. — Мужской голос или ж-женский? Меркнущий узнал это просто так, любопытства ради и из банального желания поддержать диалог: с хозяином квартиры было комфортно общаться, равно как с Лукой, и это хоть каплю отвлекало его от стука зубов и от тех ледяных мыслей, что распирали разум изнутри. Однако его слова истолковали иначе: — Женский. Ты тоже слышишь его? — Нет-нет, — решительно замотал головой. — А д-должен? — Вовсе нет, но… Мне почему-то кажется, что твой холод вполне может оказаться своего рода платой. — Платой? — опешил тот. — За что? Он никогда не верил в мистику или в сверхспособности, — следовательно, религиозным человеком не являлся, но за последние сутки много чего произошло необъяснимого, и опрометчиво было бы сохранять в такой обстановке железобетонный скептицизм. — А вот этого я тебе сказать не могу, сам не знаю, но мы по-прежнему часть природы, а в природе все находится в равновесии. Чтобы где-то прибавить, надо где-то отнять. Понимаешь мою логику? Молодой Гость понимал. Однако это не навело его на какие-либо значимые выводы. За отсутствием внятных идей он помолчал немного и решил выяснить, какое у мудрого на вид «не человека» было отношение к ситуации в целом. — Я стараюсь принимать то, что не в состоянии изменить. Но это вовсе не значит, что я рад таким быть и мне нравится смотреть, как мир идет к своему закату. Последний раз я был собой неделю назад, когда к пруду ходил, и до сих пор скучаю по тому времени, — в городе был только один пруд, так что конкретики для понимания не требовалось. — Красивое место, особенно вечерами. Тихо, народу почти никого. Рыбаки, разве что, посиживают, но они не шумят. Люблю в свободное время читать. Ты, наверное, это уже заметил, — улыбнулся предсказатель, окидывая извечно утомленным взглядом богатую библиотеку. — Я и тогда читал, пока вдруг на песок в беспамятстве не завалился и не пролежал так до самого рассвета. А когда в себя пришел, то уже все… Деваться некуда. На этом он закончил, и губы его сложились в странной улыбке — безрадостной и будто бы сочувственной. Только ли себе он сочувствовал или всем остальным тоже — неизвестно, однако он нашел внутри силы смириться с любой участью, хорошей и нет, и это вызывало уважение. Как минимум, его уважал один мерзнущий Гость. Он не мог наверняка объяснить, с какой целью собирал чужие мнения, имея собственное — стало быть, искал близкого по духу или уповал на утешение, которое если не согрело бы его в буквальном смысле, то хотя бы избавило от нескончаемого звона в голове, что разлетался по нутру пустынным эхом и твердил ему об одиночестве.

*

Погода за окном стояла, мягко говоря, жаркая, носа на улицу не сунуть. По телевизору только и делали, что рассылали предупреждения: пейте много воды, пользуйтесь кремами и прикрывайте голову, если все-таки осмелились выйти на свет божий. В новостях передавали о пожарах, локализовать которые не удавалось, и о том, что за минувшие сутки несколько человек поступили в больницу с солнечным ударом, а еще несколько скончались в машине скорой помощи. Кроме того, в городе и его окрестностях, а также в более крупных населенных пунктах поблизости был зафиксирован рост преступлений: изнасилования, убийства, уличные потасовки — то там, то здесь очевидцы сообщали, как люди в один момент будто с цепи срываются и кидаются на других в невменяемом состоянии. И объяснения такому поведению никто пока что дать не мог. — Ну вот, — обременительно вздохнул предсказатель, перекладывая пульт от телевизора с одной руки в другую. — Начинается… В его комнате столпились все остальные, и это уже стало своего рода традицией — набиваться в спальню на просмотр полуденных новостей. Балерина на исключительных правах сидела рядом с ним на краю кровати, Лука с бледным стояли позади, облокотившись на стену. Даже мерзляк вылез из библиотеки вслед за массой и тихо стоял проеме, сгорбив спину и подпирая собой дверной косяк, а рыжий кот развалился на половину спального места и был здесь единственным, кто совершенно ни о чем не переживал. — Поверить только, целые леса сгорают дотла, — произнес Лука, скорбно взирая на кадры бушующего пламени. — Столько животных погибнет… — Тебе жалко животных больше, чем людей? — спросила балетка и села к нему вполоборота. Ей было действительно интересно, судя по тому, какими пытливыми глазами она таращилась на него, и тот не отказал ей в объяснениях: — У меня не осталось людей, которых я могу жалеть. А животных мне всегда было жалко. Мерзнущий навострился. Он стоял достаточно близко к нему, однако совсем ничего не чувствовал: от Луки было в прямом смысле ни горячо, ни холодно. — Ясно, — ответила ему балерина и, запрокинув голову, отвалилась назад, пока не легла на кровать рядом с котом и не потревожила тем самым его покой. — А мне вот никого не жалко, — промолчала немного и добавила: — Больше. Совсем никого. Кот презрительно сощурил на нее свои выпуклые глаза и задергал одним ухом, но уходить, тем не менее, не стал. — Еще немного, и нам можно из норы вылезти, — произнес бледный Гость, довольствуясь теми страшными сценами, что видел на экране. — Или нам сначала у тебя отпроситься, святоша? Он тут всех ковырял по любому поводу, плевав на последствия. Да и какие последствия могли быть для громилы вроде него? Пальцем ему погрозить? Такого даже за дверь не выставишь — сил не хватит. — Вы никому ничего не должны, мне тем более, — открестился хозяин квартиры, мельком обернувшись, и ни один мускул на его спокойном лице не дрогнул. — Я всего-то попрошу вас в скором времени о просьбе. Тебя, — посмотрел сначала на балерину, а затем обратно на здоровяка, — и тебя. Ничего особенного, вам не составит труда. Но так будет надо. И правильно. Он закончил мысль и замолчал, ясно давая понять своим видом, что не раскроет подробностей. В конце концов, у каждого здесь имелось свое преимущество, только кто-то брал силой, а кто-то — умом. — Чур секс не предлагать! — визгливо крикнула балетка и сразу захохотала. — Мне, по крайней мере. Ему можешь предложить что угодно, Ной, правда. Наплевать. С кота было достаточно, так что он вскочил и с психом удалился с кровати. — Сейчас сдохну от смеха, — протянул высокий Гость, возвышаясь над ней с абсолютно каменным лицом, но разгонять тему не стал: у него созрел вопрос поважнее. — Раз ты все про нас знаешь, почему не попросить сейчас? — обратился он к пророку, который как сидел к нему спиной, глядя в телевизор, так и остался. — Обозначь даты, и так уж быть, я к твоим услугам, за других ручаться не стану. — Вот видишь, говорила же, — подхватила балерина. — На все согласен! — Сама рот закроешь, или помочь? Она в самом деле закрыла и захлопала глазами, как дурочка. Его приказной тон никак не задел ее — разве что, раззадорил и показался ей уморительным — и она бы непременно оставила за собой последнее слово, если бы им не помешали: — Всему свое время, — владелец квартиры монотонно переключал каналы, словно бы ничего из ряда вон не происходило за его спиной прямо сейчас. Он упорно искал в телевизоре что-нибудь, кроме новостей о грядущем конце света, и в итоге остановился на документальном фильме про животных. А лишь затем позволил себе оглянуться. — Ты ведь не станешь заранее включать плиту, если не собираешься на ней готовить. — Умно подмечено, — ободрился Лука, за что немедленно схлопотал недовольный взгляд сверху. Но едва ли он обратил на это внимание: по ящику показывали, как беззаботно купалось в реке семейство слонов. Несолоно нахлебавши, бледный фыркнул, сжав кулаки, и демонстративно размял шею вплоть до хруста. — Меня удерживает здесь только то, что я еще не раскусил твои фокусы, — выклюнул он в адрес предсказателя и пальцем не постеснялся показать на него перед уходом. Недомолвки действовали ему на нервы, как и один лысый мутный тип, с которым он с утра до ночи находился в четырех стенах. Он не привык никому подчиняться, тем более ждать указаний, точно пес на привязи, но были вещи, которые не позволяли ему послать все к черту и уйти, что неистово раздражало. Хотя и в этом он видел свои плюсы: в условиях смерти и адской жары расклад событий менялся каждый день, и если все здесь вдруг окажутся ему врагами, то лучше держать их к себе близко. А заодно как следует разнюхать, кто на что способен. Едва его громоздкая фигура исчезла за поворотом, в комнате стало легче дышать. Гости переглянулись без сговора, и каждый в тот миг позволил себе немного расслабиться. — Ну и ладно, — залепетал женский голос негромко, чтоб никакие уши за стеной не услышали, — на обиженных воду возят и хуй кладут. Лука втянул губы, не давая себе засмеяться, но получилось не очень и он сделал вид, что закашлялся. В отсутствии полураздетого амбала мерзнущий зашел в спальню и тихо занял его место у стены. Он вроде бы находился со всеми, вроде бы слушал, а мыслями все равно витал далеко — там, где было новое, незнакомое ему сознание, которое словно не жило отныне, а так, волокло ничтожное существование в теле, покрытым льдом изнутри. Он пробовал отыскать внутри что-нибудь о прошлом или о человеческом, на худой конец, но нет. Ничего. Только холод и нарастающее сожаление о том, что не умер вместе с друзьями, которых едва мог вспомнить. — Ах да, — спохватился пророк, чем вернул его в реальность и заставил включиться в разговор. — Забыл вчера сказать, как у нас тут весело бывает периодически. Он произнес это без какого-либо сарказма и всем сердцем верил, что выразился уместно. Балерина шире заулыбалась и кокетливо заерзала плечами на кровати, Лука забавно приспустил очки, а зябнущему Гостю ничего более не осталось, как выдавить кривую усмешку и пробормотать себе под нос: — Не с-сомневаюсь…

*

Весело было настолько, что до самой ночи скучать не пришлось: ближе к закату спокойствие, которое в квартире держалось буквально на соплях, нарушил, как ни странно, ее владелец. Никто даже подумать не мог, что он так просто возьмет и грохнется в коридоре сперва на колени, а потом и лицом в пол. Из скомканной речи мерзнущего — единственного свидетеля инцидента — стало известно, что он шел себе обыденно, потом вдруг за голову схватился, не замечая возникшей под носом крови, и почти сразу упал. Теперь же он не реагировал на слова и попытки растормошить его, чем посеял в доме коллективное беспокойство. Все только и делали, что хлопотали над бессознательным телом: мужчины повернули его на бок, чтоб не задохнулся, а балерина уселась на пол и принялась щупать пульс. — Ты здесь дольше всех, — припомнил Лука, говоря с единственным, кто демонстративно стоял в стороне и не пытался помочь. — С ним такое было? — Не-а. Не припомню, — бледный Гость выбрал для себя позицию наблюдателя и превосходно с ней справлялся, не показывая ни сострадания, ни жалости как таковой. Как будто перед ним тут разыграли спектакль, а ему выпали билеты в первом ряду. Но там, где одному было глубоко все равно, непременно нашелся тот, кто отбросил привычное амплуа и поступил вопреки утраченной людской натуре: — Такое было со мной, — ответила балерина без нахальной улыбки и глаза свои красные на остальных подняла. — Перед тем как он нашел меня и привел сюда. Лука, принеси с кухни салфетки. Обычно дерзкая и острая на язык, сейчас она совсем не веселилась. Тонкими руками она коснулась чужих бледных щек и замерла, думая над чем-то своим, и никто, ни единая душа в этой квартире не смела потревожить ее. — Спасибо, — она взяла протянутую ей салфетку и, придерживая лицо предсказателя, стала аккуратно вытирать с него кровь. — Если я очнулась, то и он должен. Ее взгляд, избавленный от надменности, казался милосердным, и интонация сменилась — у нее был на удивление красивый мягкий голос. Это заметили все без исключения, но только один смог почувствовать, как отчаянно внутри нее слабый огонь боролся с разрушительным холодом. И, к сожалению, проиграл. Балерина прикусила нижнюю губу, скрывая эмоции, которые не хотела показывать, прочистила горло, а потом, разразившись каким-то тихим, утробным смехом, треснула его кулаком по груди и как заорала: — А-ну вставай, придурошный! Кто будет твоего идиотского кота кормить, если ты откинешься?! Сработало. Пострадавший резко вдохнул и приоткрыл глаза — мутные, отрешенные и мало что понимающие из происходящего вокруг. Его лицо заметно осунулось, кожа посерела, а тяжелые веки сами собой опускались. Он видел сверху мутные бесформенные силуэты, которые говорили вперемешку что-то неразборчивое, и чем больше к нему возвращался рассудок, тем яснее становился взор и увеличивались зрачки под эгидой затаенного ужаса. — С возвращением, мужик, — громко сказал Лука, хлопая своими глубоко посаженными глазами. — Ты чего нас так пугаешь? Они все пялились на него так, словно бы успели похоронить, и неспроста: он выглядел как тот, кто видел настоящий Ад и, пройдя через него, вернулся обратно к смертным. В ожидании хоть каких-то комментариев ему помогли подняться, но едва он вновь оказался на ногах, то потер лоб в том месте, которым приложился о паркет, подтер кулаком оставшуюся под носом кровь и объявил, что ему надо уходить. Сейчас же. На все последующие вопросы он отвечать отказался, только метался из комнаты в комнату, собирая рюкзак, в который зачем-то напихал книжек. При всей напускной собранности у него мелко дрожали руки, лысина покрылась испариной, и когда мерзнущий оказался к нему поближе, то сумел ощутить, как боязливо металась внутри ранее успокоенная душа. Если это и есть «дар», то подобной ценой он ему не нужен. — Опять что-то в-видел? — поинтересовался он скромно, стоя в прихожей, и был единственным, кому хоть что-то сказали по существу: — Я видел ее, — ровно на миг провидец остановил на нем взгляд, в глубине которого засело не столь много страха, сколько боли. Самой человеческой боли на свете. — Кого? Но тот лишь головой мотнул, давая понять, что разговор окончен, и, шагнув через порог, закрыл за собой дверь, оставив постояльцев в молчаливом недоумении. — Дела… — протянул Лука, заведя руку за голову. — Чего это с ним? Побелел еще весь прямо на глазах, как будто смерть увидел, ей-Богу. Раздетый по пояс Гость слушал каждое оброненное слово и ничего мимо себя не пропускал. Мысленные потуги читались на его лице прямым текстом, но стоило признать: загадка такого уровня ему пока что была не по зубам. Он постоял-постоял, шевеля извилинами, а потом глаза закатил и заявил в категоричной форме: — Если он сюда приведет очередного калеку, с меня хватит. Кот куда-то исчез, хотя буквально только что крутился под ногами, провожая хозяина, которому было не до него. — Если ты уйдешь, то и я тоже, — согласилась балетка, однако ей не поверили. — А что? Без тебя здесь останется только помереть со скуки. Ты хоть и бесишь меня не переставая, но какой-то толк от тебя есть. Возможно, это стоило принять за комплимент, но в тот момент Гостю размером со шкаф так не показалось: — Зато от тебя одна пустая болтовня, — выплюнул он ядовито. — Уши закладывает. — К ЛОРу сходи. — После того, как ты сходишь к психиатру. — Кто бы говорил… Их светская беседа сулила растянуться надолго, и Лука на пару с мерзнущим приняли верное решение — незаметно уйти в библиотеку, чтобы не попасть грешным делом под горячую руку. Последний так вообще планировал не высовываться до тех пор, пока домой не вернется единственный по-настоящему авторитетный здесь человек. То есть Гость. Ради собственного же блага. Он знал, что уйдет сегодня ночью, как и намеревался изначально. Он бы и сейчас ушел, по правде говоря, но в голове копошился последний вопрос, который он хотел бы задать тому, кто так не кстати покинул квартиру. И этот важный, критический для него вопрос стоил того, чтобы остаться и подождать в наивном расчете, что если он продолжит вести себя тише воды, с ним ничего не случится.