Часть 4. «Создавая монстра»

Спустя пару часов с того момента, как пророк ушел в неизвестном направлении неизвестно насколько, развернулся конфликт, и его участники были вполне себе предсказуемы: бледный с балериной опять что-то не поделили на ровном месте. Он шел по коридору на кухню, она собиралась в душ, и на перепутье они зацепились языками. Неизвестно, кто первый начал, — они оба друг друга стоили, — однако дошло до того, что он преуспел в намерениях вывести ее из себя, а она со звоном влепила ему по щеке и тут же закрылась в ванной, хлопнув дверью. Ему не составило бы труда выбить эту дверь к чертовой матери, если бы он впрямь захотел; намотать хабалке волосы на кулак и приложить ее об стену так, что трещины пойдут, однако вместо гнева он, как ни странно, остался доволен: потер огретую щеку и, тихо посмеиваясь, завернул на кухню. Правда, через какое-то время ему наскучило. Пива в такую жарищу не хотелось, поэтому заняться оказалось нечем — смотреть, разве что, за тем, как в духовке подгорает курица, про которую забыли, а поскольку главный объект его внимания до сих пор мыл голову, он переключился на более легкую мишень: — Что-то ты как педик выглядишь, — сказал он из дверного проема и без приглашения шагнул в библиотеку. Лука бросил чтение и очки снял, полагая, что именно в его огород полетел камень. И он готов был ответить, невзирая на то, что оппонент его физически превосходил, но разговаривали не с ним: — Ногти накрашены, патлы во все стороны торчат, а в ушах какая-то хрень толщиной с два пальца. Именно тогда мерзнущий догадался, к своему глубокому сожалению, что речь о нем, и сильнее опустил голову, накрытую ледяными руками. Но игнорирование проблемы никак не помогло от нее избавиться. — Язык проглотил? — не унимался бледный, надвигаясь на несчастного грозовой тучей. — Несладко тебе придется, если не научишься отвечать. Очевидно, неравенство сил радовало его глаз и распаляло азарт, который он не скупился демонстрировать в самом натуральном виде. — Думаю, он без твоей помощи разберется, — вступился вдруг Лука, бесстрашно глядя на него из-под козырька своей кепки. Бледный Гость остановился посреди библиотеки, лицом к дивану, поставил руки на пояс и собирался, наверное, ответить что-то совсем унизительное, но в последний момент передумал, найдя иной способ избавить комнату от лишних глаз и ушей. — Тебе бы за курятиной в духовке присмотреть, — сказал он любителю девчачьих очков, — а то она уже с тобой одного цвета стала. Секунда — и Лука уже взлетал с дивана, чтобы затем устремиться на кухню в надежде спасти ужин, и вот они остались вдвоем: агрессор, ведомый темными помыслами, и тот, у кого от холода дрожало все тело, цепляя тем самым чье-то больное, но богатое воображение. — Слуууушай, — протянул полураздетый Гость, не сводя с мерзляка голодных глаз, однако голод его был отнюдь не пищевой. Садистский. — Мне кажется, мы вчера немного не с того начали наше знакомство. Как настроение? От него разило холодом, могильным и зловещим. Словно ходячий жидкий азот — прикоснись к нему без перчаток, и кожа сразу отомрет. Поэтому, едва он завалился рядом на диван, юноша отодвинулся от него на другой конец и сел вполоборота, подтянув на кровать согнутые в коленях ноги. — Что-то х-хочешь от меня? — закосил он под дурачка, не находя внутри ни сил, ни стремления поднимать на него глаз. — Вроде того, — ответил тот как ни в чем не бывало и закинул одну руку на спинку дивана, чтобы согнуть ее в локте и подпереть ей щеку. — Поиздеваться пришел. А заодно выяснить, планируешь ли ты хоть как-то сопли на кулак намотать и делать то, что нам теперь отведено природой. — Ты о чем? — нахмурился мерзнущий, оторвав все-таки взгляд от пола, и понимал в глубине души, что его собеседник не имел в виду ничего хорошего. Бог ты милостивый, какой он огромный! Шея, как у быка, жилистая, вены проступают — казалось, он за ночь еще сильней раздался в плечах и мог теперь отвернуть любому голову, как крышку от банки с огурцами. — Насилие в любом из воплощений пьянит не хуже дорогого коньяка, разве нет? Он задал этот риторический вопрос и наклонился, с довольной ухмылкой разглядывая смятение в лице напротив. Однако там, в отражении по-кошачьи вытянутых глаз, засело нечто еще — характер вместе с попытками удержать оборону: — Не люблю к-коньяк… — Тогда поверь на слово, незабываемые ощущения. И ты со мной согласишься, когда перестанешь все отрицать. — Зачем оно мне? Мерзляк был вынужден развернуться к нему ногами, потому что это огромное полуголое тело оказывалось все ближе к нему, а чувство страха впервые смешалось с раздражением и даже со злостью, которой он, однако, совсем не умел пользоваться. — Как это? — не унимался высокий, скаля белоснежные зубы. — Ты разве не чууувствуешь, что происходит внутри, м? Как разгорается огонь и просыпается жажда от единой мысли, что скоро катаклизм обернется всеобщим безумием и нас спустят с незримого поводка? Мораль падет, люди будут бояться, разбежавшись по своим домам, а мы… Наконец-то выйдем на охоту. Там, где нет законов, царит чистая власть, цена которой — реки свежей крови. Молодой Гость выслушал его, хлопая круглыми глазами, и головой замотал, с трудом воздержавшись от стремления покрутить у виска. Он и впрямь чувствовал что-то внутри себя с тех пор, как очнулся, нечто чужое и противоестественное. И его внутреннее «я» словно бы испугалось этого, испугалось замерзнуть вместе с телом и потому спряталось, захватив с собой эмоции и все остальное, что сформировало бы полноценную человеческую личность, но… какого хрена нес этот псих? — Можешь отнекиваться, сколько влезет, но ты рано или поздно к этому придешь. У тебя все в глазах написано. Ты один из нас. Такая же дрянь, как и все здесь. Бледная костистая рука потянулась к лицу, норовя схватить за скулы и рассмотреть поближе, но мерзнущий отвернулся и голову опустил, скрывая за волосами все то, что выдавало слабость. Но это не спасло его: — А знаешь… — садист окинул жертву взыскательным взглядом и был, судя по всему, разочарован. — По тебе видно, что ты слабое звено. Естественный отбор к таким всегда суров. Ты вообще хочешь, а? — и прильнул к нему с откровенно паршивыми намерениями. — Попробовать? Почувствовать, как в твоих руках трепещет из последних сил чье-то горячее сердце? — Не лезь, — предостерег его мерзнущий, сцепив зубы. Он глядел на него исподлобья, но тело все равно предательски тряслось от холода и от нервов, что было лакомой добычей изуверу: — А не то что? — глаза с прищуром горели нездоровым огнем. — Только под мужиков ложиться умеешь, да? Я таких, как ты, за версту чую. Жалкие создания, которым природа уготовила стоять на коленях и раздвигать ноги похлеще уличных девиц. Без предупреждения он схватил его под коленками и дернул к себе — тот и глазом моргнуть не успел, как оказался лежачим на спине под тем, кто был его раза в два крупнее, притом в весьма неудачной и откровенной позе. Сердце пропустило удар, дыхание перехватило, а вот дрожь наоборот, усилилась — организм совсем не поддавался контролю, как будто не принадлежал ему отныне совсем. Поганее чувства сложно было придумать. Хотя… Еще хуже оказалось видеть над собой лицо бледного Гостя — настоящего маньяка, у которого от наслаждения глаза стали закатываться. И это пугало ровно настолько, насколько выбешивало. — Ооо, да ты у нас сииильный, — произнес он нараспев, когда ледяные руки уперлись ему в грудь и начали толкать. Но едва он сказал об этом, сопротивление прекратилось. — Чего остановился? Я, между прочим, без шуток сказал. Ты должен понимать, во сколько раз теперь физически превосходишь людей. И ты должен видеть, как это прекрасно. Позволь дать дружеский совет, — он склонился настолько, что можно было ощутить его дыхание, — никто не будет отстаивать твою жизнь за тебя, так что сражайся, если не намерен сдохнуть. Ладонь сдавила шею. Опять. Как и сутки назад. За тем лишь исключением, что теперь рядом не было никого, кто сумел бы помочь, а кричать не имело смысла: мерзнущий не был уверен в том, что кто-нибудь рискнет вмешаться — в этом его насильник оказался прав. Каждый сам за себя. — Пожалуйста… — захрипел он, извиваясь ужом, но любые попытки брыкаться или разжать мертвую хватку заканчивались провалом. Возможно, он и был сильнее обычного человека, но явно не сильнее его. По крайней мере, так казалось ему самому, исходя из логики и здравого смысла. — Просишь? — едкий смешок поднимал в горле тошноту. — Мольбы не помогут, когда до тебя уже дойдет? Страшно было так, что внутренности сводило. Любая смерть являлась по сути своей ужасной, но среди возможных ее видов удушье занимало особое место. Это был личный, изощренный способ, обрекающий жертву смотреть убийце прямо в глаза до тех пор, пока дыхание не иссякнет, а картинка перед глазами не сменится бесконечной мглой. — Вы ведь… своих не… не трогаете… Легкие стали гореть от нехватки кислорода, в глазах застыли мелкие слезы — хотелось только, чтобы это быстрее закончилось. Однако «быстрее» не входило в чужие планы: — Аргумент, — ладонь слегка разжалась в знак фальшивой благосклонности. — Но тебя и трогать-то неинтересно, даже не орешь. Что, совсем жизнь не мила? А зря. Столько всего упускаешь. Высокий Гость глядел на него пристально, похабно — как на вещь или на игрушку, с которой ему в данный момент нравилось забавляться, но лишь при условии, что игрушка вела себя так, как он того хотел. И он намеренно не давил сильно, чтоб ненароком не убить, а только мучить и знать, что объект его развлечения остается в сознании. — Молчать вздумал, значит, — выплюнул он, не тая неприязни. Он отпустил шею, позволяя мерзнущему сделать жадный вдох, и его мелко передернуло от того, какая дьявольская идея влетела ему в воспаленную голову. Он нагнулся так, что они почти соприкасались носами, и, по-хозяйски очертив большим пальцем синие приоткрытые губы, рокочущим голосом прибавил: — Тогда я тебя заставлю. Зрачки у молодого Гостя расширились настолько, что едва не закрыли глазные яблоки. И в этом черном, как смоль, взгляде впервые зажглось нечто, отделяющее монстра от человека. — Не надо… — проговорил он чуть слышно, но урок был усвоен: он больше не умолял — он требовал, и тонкие брови хмурились под натиском того, что лезло наружу из нутра. Сердце рьяно колотилось о ребра, стучало в висках, а кожа прямо пылала, невзирая на мороз по телу. Снова дрожь, но уже не от страха — организм готовился отвечать агрессору единственным понятным ему языком. — Не надо? — высокий отстранился, держа упор на прямых руках, после чего хмыкнул и носом повел: он нащупал искомую жилу, давить на которую — одно удовольствие. — А что ты мне сделать можешь, чтобы я перестал? Мир вот-вот заживет по звериным законам, где к слабым не будет пощады. А тебе подобных будут использовать по полной программе. Ему нравился протест в этих необычных глазах, равно как и ненависть в собственный адрес. Отвращение в момент, когда его костлявые ладони насильно пробирались под майку, гнев и отчаяние, в котором рождается борьба до последнего вздоха — все это было сродни допингу для зависимого, отказаться от которого добровольно не представлялось возможным: — На безрыбье и рак рыба, что б ты знал, — приговаривал он, закручивая ему одну руку за спину. Получилось не с первого раза, потому что отбивался тот куда активнее — вертлявый, зараза. Крутился под ним, как вошь, и силы в нем было достаточно, невзирая на комплекцию. Но вторая — правая рука, за которой не уследил изверг— по-прежнему была свободна и лихорадочно щупала карман штанов. — Тебе, может, и понравится, если напрягаться не будешь. И если любишь пожес… Речь прервал лязг раскладного ножа, чье холодное лезвие замерло в считанных сантиметрах от шеи. — А-ну отвали! — взревел мерзнущий не своим голосом: низким, твердым, и тогда же увидел, как дрянное выражение лица наконец-то изменилось, а улыбка дрогнула, превратившись в сардоническую. Тремор исчез, напряглись мышцы, а прежде боязливые глаза словно бы налились кровью. В голове больше не было страха — один жуткий гул и навязчивые, невесть откуда взявшиеся мысли о том, что лучше довести начатое до конца. Во рту пересохло — не та ли жажда, о которой ему говорили? — Ого… — обронил высокий Гость и покосился на руку, что крепко держала нож. — Видишь, не так уж трудно быть самим собой, правда? Юноша молчал, словно бы не слушал или не нуждался в его комментариях. Картинка перед лицом пульсировала, взгляд потерял былую глубину, став плоским, отстраненным от мира и от эмпатии. Прежде ясные очертания предметов размылись — он ничего вокруг не замечал, за исключением кривой ухмылки и ледяного блеска чужих глазищ. — Закрой рот и оставь меня в покое, — рычал он, почти не размыкая челюстей, и зубы ощерил — такие же белые, как у его мучителя. — Не то я… И замолчал. Замолчал именно потому, что был в шаге от точки невозврата. Внутренний голос подначивал нанести удар. А потом еще один. И еще. Пока рука не устанет, а морда обидчика не застынет навсегда в предсмертной агонии. «Красивое будет зрелище», — раздалось вдруг из самых глубин подсознания. Кто это сказал? И он бы последовал желанию, напоминавшему по силе инстинкт, если бы в мозгах не сработали экстренные тормоза. Его как вспышкой ослепило, вынудив очнуться. Мерзнущий дернул головой, вжав ее в плечи, быстро заморгал, и рука подвела его — лезвие соскочило, порезав мертвенно-бледную кожу, и от вида проступившей по его вине крови сделалось дурно. Кто-то внутри неистово хотел этой крови, но в последний момент получил отказ и залег обратно на дно. Надолго ли? Высокий Гость не шелохнулся, только бровью угрожающе повел. Улыбка отныне не выглядела злорадственной — она была просто злой, и устроенный им «урок» грозился вот-вот обернуться катастрофой. Он буквально сжирал его глазами, выискивая слабину, и, едва распознал ее, жребий был брошен: — Не то что? Глотку мне вскроешь? — спросил он и сразу прибавил: — А ведь знаааешь, идея-то толковая. Валяй. Одно смелое движение, и я труп. Теперь он не просто издевался — он заигрывал со смертью в расчете на чужую трусость, потому что отступить было равно поражению, чего не сумело бы стерпеть неподъемное эго. Мерзнущий понял это, чувствуя фибрами несчастной души, как его больное самолюбие истекало гноем, однако это не избавило его от выбора, где оба варианта были на редкость ужасны. Прирезать бледную сволочь — секундное дело, вопрос в последствиях, которых хотелось избежать, а если терпеть… как далеко тот зайдет в одержимом стремлении доказать превосходство? Может, все-таки кричать? А вдруг станет хуже? Вдруг он на кураже сделает что-то такое, что мгновенно заставит вогнать нож в его плоть по самую рукоятку? У всех на виду. — Я начну хрипеть, плеваться кровью, хватаясь за шею, но будет поздно, моя песенка спета, — говорил ему высокий Гость, склоняя голову и смело прикладываясь к ножу, который опускался все ниже вместо того, чтобы сделать в нем дыру. Это была игра не на стратегию, а на характер: кто первый откажется от внутренних принципов, тот проиграл. — Потом, в один прекрасный момент, хрипы прекратятся. Глаза остекленеют, и мое бездыханное тело упадет прямо на тебя. Разве не здорово? Слегка косой взгляд сделался в конец безумным, а потом вовсе пустым, как у мертвеца. Мерзнущий зажмурился и отвернулся, чтобы ничего из этого не видеть, но тело как назло превратилось в локатор и остро реагировало на каждое насильственное ощущение. — Ну же, вперед, — бормотал изверг ему прямо в шею, опаляя ее рваным дыханием и собираясь припасть к ней губами, раз уж его подпустили так близко. — Ты правда позволишь мне делать с тобой что угодно, просто потому что боишься замарать руки? Его рот, его язык, его слюни на коже — противно настолько, что хотелось умереть, и шальная идея направить нож острием к себе не казалась безумной. — Ты все равно их замараешь. Сегодня или завтра — какая разница? Докажи, что ты один из нас, а не никчемное подобие… — Ебнулся? — окликнули его из дверного проема. — Или тебе настолько все равно, куда совать? Это была она. Стояла в проходе, замотанная в одно лишь полотенце, в то время как другое полотенце было закручено на голове вместе с волосами. Резиновые шлепанцы, которые она, по всей видимости, угнала у хозяина квартиры, оказались ей почти в самый раз и позволяли рассмотреть ее ноги: стертые, с раздутыми венами и убитые часами изнурительных тренировок. С появлением балерины все изменилось. Бледный отпрянул, потеряв интерес измываться над жертвой дальше, и глаза сразу встали на место. — Жалость и страх возбуждают, — объяснился он, слезая сперва с мерзнущего, а потом и с дивана. — А если серьезно, то я для его же блага. Он мне вообще должен сказать спасибо за то, что не нянчусь тут с ним и открываю ему глаза на правду. Обмануть женскую интуицию было невозможно, сколько ни выкручивайся. Балетка посмотрела сперва на него, затем на околевшего Гостя, который, спрятав нож поскорее, скрючился в позе эмбриона. Казалось, она даже собиралась подойти к нему, будто ей было не все равно, но едва сделала шаг, путь ей преградила двухметровая фигура. Недвусмысленный взгляд заскользил по острым оголенным ключицам, и она не смогла это проигнорировать: — Вот ответь мне, раз уж тут стоишь. У тебя что сильнее чешется, — сложила на груди руки и глаза прищурила, — кулаки или член? — Да не стал бы я его трогать, больно надо. Себя не уважать. Так, проверял на вшивость. — И что выяснил? До них добежал Лука, второпях позабыв снять прихватку с руки. Он остановился в коридоре, заглянул в библиотеку и теперь пытался понять, что тут произошло, пока он прыгал вокруг духовки и настраивал ее на равномерный нагрев. — Он больше придуривается, — вынес свой вердикт бледный Гость и пальцем себе за спину указал, чтоб самому не оборачиваться. — Снаружи весь такой щуплый и неповинный, а внутри — редкая тварь. Он задрал голову, демонстрируя порез на шее, затем провел по нему рукой и взглянул на кровь, которая выглядела особенно ярко на его коже. Однако сказанного ему было мало для того, чтобы окончательно добить свою цель, поэтому он добавил напоследок: — Не удивлюсь, если это он всех своих дружков передавил голыми руками, а сейчас строит из себя недотрогу. — Это неправда! — воскликнул мерзнущий, и эта отвратная, вопиющая ложь вынудила его сесть ровно и придала голосу напора. Нет, нет и еще раз нет! Исключено. Он ведь никогда не был жестоким, ни-ког-да, с чего бы ему начинать? Или… — Уверен? — уточнил высокий так, словно бы знал лучше, и небрежно глянул на него из-за плеча. — Ты же не помнишь нихрена. Это был последний гвоздь в крышку гроба. Секундная мысль обратилась в заточенную стрелу, которая вонзилась в тело и проткнула его насквозь, оставив после себя дыру. Сердце в остывшей груди забилось сильнее, дыхание стало неровным, но это отнюдь не согревало, а приносило муки — те самые душевные стенания, которые были так нужны мучителю. — Эй, не принимай близко… — хотел было сказать Лука, но молодой Гость выскочил из библиотеки и опрометью кинулся в туалет. Тогда он тоскливо вздохнул и обратил презрительный взгляд на того, с кого все началось: — Доволен? — Более чем. — Дай-ка угадаю: ты всегда был таким. Нынешняя ситуация просто развязала тебе руки. — Зато я в розовых очках не хожу, — ответили ему равнодушно. — В прямом и переносном смысле.

*

Щелкнул замок, и дверь ванной комнаты заперлась изнутри. Стены вокруг сжимались и пульсировали, воздуха не хватало — мерзнущий как будто тонул на суше, не в состоянии продохнуть, сколько бы ни набирал легкими кислорода. Дрожащими пальцами он вынул из ушей тоннели, кинув в унитаз, затем принялся счищать ножом лак, который, наверное, раньше ему нравился. Теперь он ненавидел все, что считал когда-то самовыражением, и ненавидел тело, которое только что испачкали потехи ради чужие губы и слюнявый язык. Жаль, что кожу нельзя было содрать с себя так же, как черный цвет с ногтей. — Ч-черт, черт, черт, — повторял он, как в бреду, с отвращением глядя на руки, которыми едва не убил, а когда поднял глаза, то облокотился на умывальник, чтобы устоять на ногах — голова пошла кругом. Он увидел в отражении зеркала незнакомца: бледного, худого, с обвисающим не по годам лицом и растрепанными волосами. Но хуже всего то, что этот незнакомец был чудовищем — каким-то мутантом на стыке человека и зверя, и никто не давал гарантий, что людская часть надолго останется у руля. Вдруг он станет такой же мразью, кому ничего не стоит сломать другого физически и морально? И значило ли это, что все до единого в квартире в какой-то момент превратятся в монстров? «Вспоминай, вспоминай, вспоминай!» — мерзнущий закрыл глаза и вцепился себе в волосы, не замечая, что выдирал их. Те никчемные обрывки, которые остались в его голове, лишь косвенно говорили ему о факте существования, но из них не получалось выудить что-то ценное: родной дом, детство, лицо матери, в конце концов, — все бестолку, воспоминания утекли, как вода сквозь пальцы, и как бы старательно он ни хватался за них, они исчезали, растворяясь в пустоте. Он был здесь и нигде одновременно, но самое ужасное, что он был один даже в своих мыслях: не знал, любил ли его кто-то и любил ли он сам, и чувствовал ли он когда-нибудь, что счастлив. Зато все грязные скелеты остались на местах: вкусы на людей, на партнеров в плане отношений; поцелуй с мужчиной, чьего лица и имени он, разумеется, вспомнить не мог — знал только, что он был старше, физически крупнее и с атлетичным телом, которое прекрасно выглядело в обнаженном виде. Как они познакомились с учетом того, что общество к подобным вещам не очень терпимо. Между ними было что-то серьезное или так, встреча на один раз? Чем эта встреча кончилась и… понравилось ли ему в принципе? Все выглядело как одна большая жестокая шутка, которую с ним сыграла судьба невесть за какие грехи. Это было больше, чем одиночество. Какая-то космическая, вселенская пустота и отчужденность, словно он не относился теперь к этому миру: ни к людям, ни к природе, ни даже к самому себе. А потом стало больно где-то в животе. Больно настолько, что потемнело в глазах. Мерзнущий согнулся пополам, стиснул зубы, чтобы не завыть во весь голос, и ноги перестали держать его, вынудив сесть на пол, спиной к железной ванне. Ощущения были такие, словно из него кусок плоти вырвали, и он чуть на месте не умер, когда задрал одежду и увидел вверху живота самую настоящую дыру. Что. Это. Такое? Это была не рана и не следствие какой-либо известной человечеству болезни — это была черная, как деготь, бездна, за которой не виднелось ничего, кроме бескрайней пустоты. Он закрыл рукой рот, пресекая крик страха, растерянности и безвыходного отчаяния, в котором оказался в обмен на непрошенную жизнь. Поперек горла встал ком, и горькие слезы покатились с щек, но он не замечал их. Он чувствовал лишь холод, внутри и снаружи, который поглощал все, включая его самого. Казалось, лучше не станет, а этому кошмару не наступит конца, если только… Не прекратить его самостоятельно.