Глава 5. Невысказанное

На ощупь — Минаева

      Комната, которая когда-то была светлой, уже как полгода приобретала темные оттенки и не только потому, что шторы всегда занавешены от любопытных глаз из соседнего дома, а потому, что Мими больше не могла мыслить радужно, больше не находила себя в себе, видя в зеркале совершенную иную версию, которой никогда не хотела стать.       Конечно, тело было в полном порядке: она ела, пила, не теряла и не набирала веса, лицо было свежо, синяков под глазами не наблюдалось, как и отеков, на веках то тени, то стрелки, подчеркивающие и без того кошачий вырез глаз, на ресницах черная-черная тушь, которая красиво удлиняла их, делая взгляд более выразительным и дерзким, на губах — редко помада, но все же если была, то обязательно темная.       Однако внутри… внутри Мими была разрушена полностью и без остатка — от прежней версии осталась лишь оболочка, и лишь немногие, Сэми и Ади, знали, что красивая обертка только и есть что притворство и нежелание рассказывать миру правду из-за стыда, которое съедало ее день изо дня, и избавиться от него не представлялось возможности и… не представится, казалось, никогда.       Каждый раз, когда Мими возвращалась домой, когда Ади, редко с Сэми вместе, так как ему из университета ехать надо было в другую сторону, потому, обычно, если они не собирались своей маленькой компанией, разбредались по сторонам, провожал ее, а теперь, уже как второй день, подвозил прямо к крыльцу, она быстро бежала домой, причем сразу к себе в комнату, не желая разговаривать с кем-либо — как бы родители ни пытались узнать хоть какую-то информацию о состоянии дочери, ничего не выходило, хотя раньше Мими только и делала, что болтала, так много болтала, что от ее монологов все уставали, теперь… мечтали, чтобы она сказала хоть что-нибудь, не имея понятия, по каким причинам они не знали ничего о жизни родного человека, даже Ади и Сэми играли в молчанку при вопросе «что случилось с Мими?», защищая подругу таким образом, а на самом деле, если так подумать, это нихрена не защита, лишь умалчивание страшных фактов, которые, честно говоря, способны были бы предотвратить в будущем похожую ситуацию, произошедшую с Мими…       Откинув сумку подальше от себя, бросив ее на пол, она прошла дальше в комнату, услышав, как закрылась дверь за спиной, затем остановилась рядом с зеркалом, которое оказалось сбоку, и, простояв так еще примерно пару минут, повернулась к нему, чтобы посмотреть на свое отражение — отражение, в котором та больше не видела продолжения, а что самое главное — будущего, потому что как можно жить, когда все, что всплывает в памяти, ночь и раннее утро после одной из университетских вечеринок?..       Закатав рукава длинной черной кофты, которую Мими то и дело поправляла весь день, впрочем, так происходило довольно часто, так как она боялась, что еще немного и однокурсники увидят правду, которая скрывается в порезах на обеих руках, в порезах на внутренней части бедер, где, как ей казалось, до сих пор виднелись синяки от пальцев и рук, сжимающих их так сильно, что тогда Мими вовсе перестала чувствовать что-либо, а может, мозг специально отключил все рецепторы, чтобы стало легче.       Она провела по запястьям ногтями, ощутив под ними шероховатости, где-то больше, где-то меньше, а еще — ощутив между ними свободное место, и это снова и снова заставляло ее закрываться в ванной с лезвием в ладони, затем смотреть на него долго-долго, в итоге приходя к одной и той же разрушающей мысли, что — достойна этого, что более — ничего не остается, кроме как кромсать кожу и следить за стекающей в раковину кровью, слыша шум в ушах — их голоса, повторяющих одно и то же: «тебе понравится», «ну же, детка, раздвинь ноги шире», «не бойся, мы будем аккуратны».       Столько слов, столько предложений, столько боли и столько ненависти к себе, что Мими не знала, как избавиться от этого, как не сойти с ума, как рассказать хоть кому-то еще, чтобы попросту поделиться съедающими мыслями и… поделиться болью. Конечно, не факт, что это поможет, не факт, что кто-то действительно сможет понять и принять, не факт, что Мими в принципе решиться открыть рот, когда тот, кто виноват во всем в первую очередь, в ее угнетающем состоянии, — живет напротив, а окна из его спальни выходят прямо в окно ее спальни, и именно поэтому шторы — занавешены.       Самое удивительное здесь было то, что когда-то — теперь казалось в совершенно другой жизни и в совершенно ином мире, наверное, параллельном, где все сложилось иначе, где Мими никогда не резала себя, где Мальбонте со своей ужасной компанией не решили, что нужно показать девчонке, как правильно развлекаться — они хорошо дружили, так как дружили родители (как никак соседи), даже играли в песочнице и строили различные фигурки, хвастаясь друг другу и соревнуясь между собой, потом, подростками, тоже общались, приходя в гости, играя в видеоигры, в которые Мальбонте всегда проигрывал Мими, и его злости не было предела, но все же успокаивался и выигрывал у друзей, наполняясь энергией победы.       Что пошло не так? Когда он стал совсем другим? Что произошло? Родители, насколько Мими знала и слышала от своих, не расходились и редко ругались, да и в принципе заботились о единственном сыне, как зенице ока. Возможно… плохая компания, влияние интернета и другое сделали из Мальбонте лишь его подобие — опять же, оболочка осталась, но внутри… гниль и копоть от пожара, который спалил прежние внутренности, и кто-то вставил в мозг новый процессор.       Именно в старшей школе Мальбонте перестал общаться с Мими. Сначала она продолжала приходить к его дому и стучаться в дверь, чтобы выяснить причину перемены настроения и ужасного поведения в отношении не только нее, но и остальных девушек — ненависть так и сквозила из него — после, поняв, что все бесполезно, и родители только и делали, что давали отговорки, что их сын не дома, Мими принялась названивать и писать сообщения, по итогу так ничего и не добившись.       Знаете это чувство, когда теряешь лучшего друга, однако даже понятия не имеешь почему? Знаете это чувство, когда неистово хочется рассказать ему, как прошел день и что случилось, однако беспокоить его больше нельзя? Знаете это чувство ревности, когда видишь его с новыми или даже общими друзьями, однако теперь — ты не их компания, а вычеркнули тебя в одну секунду, не раздумывая?       Вы счастливый человек, если не знаете, потому что Мими — знает, и самое интересное, что, несмотря на то, что произошло, ей до сих пор жаль, что они… отдалились. Все же иногда чисто случайно они встречаются взглядами, либо когда выходят из дома — она идет на остановку — либо когда возвращаются, либо… когда рука невольно тянется к шторе, уже в ночи, и, открыв ее, светлые глаза буквально вклиниваются в темные — для Мими они теперь налиты агрессией, и радужек совершенно не видно.       — Милая, не хочешь выпить чаю? — услышала та, когда пыталась стянуть облегающую кофту с тела, но теперь быстро надела, скрывая порезы на руках от мамы, которая намеревалась ворваться в комнату дочери как ни в чем не бывало. — Купила твой любимый: с ягодами, — на этих словах она зашла в спальню, даже не постучав, потому Мими чаще всего переодевалась только в ванной, точнее… стала так делать несколько месяцев назад.       — Конечно, мамик, — кривовато улыбнулась та, все поправляя кофту, но этим только еще больше привлекла внимание.       — До сих пор не переоделась? Ты ведь зашла десять минут назад.       Мама оглядела дочь с ног до головы, останавливаясь на странном выражении лица, словно она едва ли не поймала ее с поличным за каким-то противозаконным деянием.       — Просто отвлеклась на телефон, — легонько пожав плечами, ответила Мими и, увидев, что та вышла и прикрыла дверь, быстро стянула кофту, юбку и остальную одежду, чтобы надеть уютную домашнюю: мягкую пижаму, которая согревала лучше любого пледа и… объятий.       Когда она была готова, вдобавок расчесав длинные запутанные пряди черных волос, проверила еще раз рукава пижамы, чтобы порезы не выглядывали из-под ткани, спустилась по лестнице на первый этаж, а зайдя на кухню, тут же уловила запах чая, который обожала еще с детства — ягодный запах заполнил не только кухню, но и коридор между ней и кабинетом папы, дверь которого была открыта, так как домработница только-только помыла полы.       — Вот и моя красавица! — воскликнула миссис Блэйк и постучала по стулу за обеденным столом, как бы говоря этим, чтобы дочь села рядом.       Улыбнувшись, Мими уселась на мягкий стул и откинулась на спинку, расслабляя тело, так как сегодняшний день в университете заставил попотеть и напрячь спину до предела — все же сидеть весь день прямо перед холстом редко удавалось, поэтому на двух последних парах Мими сгорбленно слушала преподавателя, подперев щеку рукой.       Она потянулась за чашкой с чаем, но кофта опасно натянулась на запястье, потому ей пришлось быстро сориентироваться и выпрямить спину, подавая тело чуть вперед, касаясь грудью стола.       — Все в порядке, Мими? — вновь и вновь спрашивала подобные вопросы мама, да и не только она, но и папа тоже, потому что не получали внятного ответа от дочери, волнуясь от этого сильнее, ведь раньше Мими рассказывала им весь свой день и про друзей в том числе. — Тяжелый день? — не став дожидаться слов дочери, тут же спросила та, наблюдая за тем, как Мими отпивает горячий чай и закрывает глаза с блаженством, чувствуя на языке вкус лесных ягод.       — Ага, — поставив кружку на стол, но не выпуская из рук, все-таки произнесла она, посмотрев на маму с легкой улыбкой, которая озарила печальное лицо. — Много рисовали, обсуждали, делились мыслями. Порой… это так утомляет. Хочется залезть в свой кокон и не вылезать оттуда как минимум день, — вдруг призналась Мими, хотя на самом деле скрыла под откровением правду о том, что все надоело только потому, что Мальбонте снова был слишком близко: ходил по коридорам рядом, цеплялся за нее взглядами, кидал неприятные шуточки не только в сторону остальных девушек вокруг него, но и в ее сторону, подмечая округлившуюся фигуру Мими, будто не понимал, что натворил, будто не понимал, сколько боли причинил и… продолжает причинять своим присутствием.       — Это все потому, что первая учебная неделя после долгих каникул, милая, а дальше будет лучше и легче — найдете свой темп, — показав белые ровные зубы, улыбнувшись, сказала миссис Блейк и заправила пряди черных волос дочери за ухо, придвинувшись к ней ближе.       Закрыв на мгновение глаза, как от глотка чая, Мими еще больше расслабилась и ощутила спокойствие, которого уже давно не было на душе — уже полгода как, и только родители иногда приносили и дарили его, впрочем, Ади и Сэми тоже хорошо справлялись, поддерживая, зная всю произошедшую ситуацию.       — Не хочешь пригласить кого-нибудь в гости? Подругу? Друзей? Как они? Твои однокурсники — давно их не видела, — предложила миссис Блэйк, склонив голову вбок, теперь убрав руку от лица дочери и подняв кружку с таким же чаем — обожали его на двоих в то время как хозяин дома в основном пил кофе без сахара и черный чай.       — Может, мамик, может, — односложно ответила Мими, пожав плечами, а внутри себя знала — никого не хотелось видеть, по крайней мере, здесь, в доме, в надежной обители и в своей спальне — в месте, где свершался один и тот же грех практически каждый день — причинение боли самой себе.       Более миссис Блэйк не знала, что сделать и сказать, как еще подобраться к внезапно появившейся закрытости дочери, к ее грустным глазам, когда они, напротив, всегда ярко светили, в них игрались шаловливые огоньки, которые заводили все и всех вокруг, к ее скованности в теле, к ее закрытой одежде, к ее пряткам по комнатам — Мими ходила из одной в другую, то есть, если кто-то из близких подсаживался к ней или даже просто пребывал в комнате, она спешила уйти, а раньше… любила компанию и мамы, и папы, и остальных родственников.       Родители не могли не замечать изменений в своем ребенке, причем единственном и любимом. Конечно, если бы врачи не запретили второй раз беременеть, у Мими, вероятно, появился бы либо братик, либо сестренка, однако… в жизни случается многое, потому вся любовь досталась только ей. И мать с отцом, как замечали перемены, так и чаще всего не способны были повлиять ни на них, ни на ребенка, уже выросшего слишком большим и почти самостоятельным; наверное, им оставалось только надеяться на то, что такое поведение — временно, и что, возможно, это связано с парнями, которые умели разбивать сердце, словно оно — лишь зеркало, которое легко поломать кулаком, врезавшись в него слишком резко и грубо, до боли в костяшках.       Кстати… о парнях…       — А что насчет Мальбонте?       Вопрос, заданный мамой, привел Мими в ступор: чашка остановилась у рта, почти коснувшись розоватых и пухлых губ, серые радужки застыли на шкафчике с посудой, дверца которого была приоткрыта, так как именно оттуда доставались кружки, все тело напрягалось так, как будто оно — струна, и если кто-то прикоснется к нему, заиграет песней, как гитара или любой другой струнный инструмент; вот только звуки будут литься не слишком-то приятные, скорее, с темными оттенками, какими и являлась душа Мими, заполняясь с каждым днем невыносимой болью и стыдом сильнее.       А что насчет Мальбонте?.. Вопрос до сих пор звучал в голове, разрушая клетки мозга, залезая в разум, и как надоедливая муха летала вокруг него, а Мими не имела права убить ее, а может, не хотела?..       Она не знала, каким образом и что вообще говорить о нем, о них, о том, что случилось, о том, что когда-то они были как не разлей вода, поэтому просто молчала долгих пять минут, смотря в одну точку, не шевелясь, однако этим только сильнее привлекла миссис Блейк, и она задалась новыми вопросами, найдя на них собственные ответы — пугающие до дрожи в коленках.       — Между вами что-то произошло, Мими? — снова попыталась узнать у дочери та, заглядывая в лицо ей — оно вовсе осунулось, да и Мими старалась всеми силами спрятаться его за волосами, сгорбившись, хотя спина болела неистово, как и поясница.       Сглотнув ком в горле, когда перед глазами пронеслись неприятные картинки, а хватка на различных частях тела в одно мгновение стала более ощутимой, да и мужские голоса, говорящие страшные вещи, от которых выворачивало наизнанку, Мими отодвинула от рта чашку с чаем, едва ли не пролив жидкость, которая уже плескалась на дне, и, совладав с собой, пошевелив пальцами на руках, прошептала:       — У него сейчас другая компания, мам.       На удивление каждая буква прозвучала хоть и тихо, но четко, наверное, для того, чтобы больше мама не приставала с вопросами о нем, хотя зная ее характер — очень высока вероятность того, что не отделаешься, пока не дашь внятных ответов или не объяснишь, что же на самом деле происходит, но… Мими удавалось, либо… миссис Блэйк все-таки позволяла этому происходить, а еще — дурить себя.       — Ясно, — выдохнув, тяжело сказала мама и поднялась со стула, чтобы подойти к раковине, забрав и вторую чашку, которую дочь больше не собиралась брать в руки, теперь пялясь на салфетницу, стоящей по середине обеденного стола.       Щелчок двери дал понять, что стоило вообще сбежать отсюда, пока не начались новые вопросы — от папы, и именно по этой причине Мими, буквально подскочив на стуле, резко отодвинула его от стола, что аж ножки заскрипели по темному паркету, ринулась наверх, переступая через две ступеньки, чтобы быстрее добраться до спальни и запереться в ней — побыть наконец-то одной и проделать то, за что тоже становилось стыдно, закрывшись в ванной комнате — так, для пущего эффекта, чтобы, если папа все же сможет выломать дверь в комнату, то в ванную точно не станет…       Однако… какое-то необычное и в то же время знакомое наитие ударило в область грудины, и вместо того, чтобы отрыть в ванной острое лезвие, Мими подошла к зашторенному окну. Несколько секунду подумав, затем, дотронувшись дрожащими пальцами до штор, раздвинула их — взгляд нашел дорогую машину, тот самый новый Мустанг, о котором каждый день повторял Мальбонте, хвастаясь всем студентам (кажется, весь университет знал, чей автомобиль стоял на парковке близ здания).       Она совершенно не планировала задерживаться возле окна, как и вообще-то не планировала отодвигать шторы, но теперь была замечена — Мальбонте, выйдя из Мустанга, вероятно ощутив на себе чужие — такие ли на самом деле? — глаза, повернул голову в сторону дома семьи Блэйк и дерзко улыбнулся, приподняв уголок губ, словно между ними — все нормально, и они всего лишь в ссоре, которая забудется через неделю, а то и через пару дней.       Увидев, что Мальбонте не собирался первым прекращать зрительный контакт, Мими планировала отойти подальше, намереваясь споткнуться о брошенные вещи, в которых была в университете, однако тот достал телефон из кармана брюк и показал сначала на него, затем на нее, как бы говоря «сейчас наберу», но самый главный вопрос, который тут же всплыл перед глазами у Мими: «зачем?».       В следующую секунду, как только он приложил телефон к уху — она проследила за этим ловким и почти вальяжным движением — звонкая трель разлилась по спальне, отчего Мими вздрогнула, хоть и знала, что сейчас это произойдет; может, надеялась, что Мальбонте шутит и не посмеет после всего звонить?..       На экране действительно горело его имя, когда Мими нашла телефон в большой сумке, в которую влезали все необходимые учебники и канцелярские предметы. На размышления брать или не брать, казалось, не осталось времени, да и разве она не имела права забить? Конечно, имела, но все равно провела большим пальцем по экрану, приняв звонок, не сразу, правда, приложив телефон к уху.       — Эй, Мими, — первое, что услышала она, и уже от голоса сморщилась. — Подойдешь к окну? — следующее спросил Мальбонте, наверняка теперь всем телом повернувшись к ее дому, чтобы удобнее наблюдать за окном, в котором тускло горел свет от лампы, стоящей недалеко от зеркала в пол.       — Для чего?.. — неуверенно задала вопрос Мими, слыша насколько охрип голос от волнения.       — Хочу видеть тебя, пока буду говорить, — честно признался он, и бровь Мими скаканула наверх в легком удивлении.       — А я не хочу видеть тебя, Мальбонте, — протерев мокрый лоб от пота ладонью и откашлявшись, произнесла та.       — Когда-то ты стучалась ко мне в комнату, умоляя выйти, — усмехнулся он, и ей показалось, что вышло даже как-то горько, словно… Мальбонте скучает по тем временам.       Но ведь… если так подумать, они нормально и не поговорили, не разузнали причину или причин, по которым Мальбонте отстранился, потому… вся правда крылась лишь у него либо у его друзей, которые с ним как раз таки с того времени.       — Не нужно напоминать об этом — все в далеком прошлом и даже в другой жизни, — бросила жестко Мими, сжав после сказанного челюсть до скрежета, стоя возле окна, но не выходя на свет, прячась за стеной. — Особенно после того, что ты… вы…       — Мими! — резко перебил Мальбонте, и ей пришлось убрать телефон от уха, потому что мужской голос сорвался, едва ли не крича в динамик. — Мими… — видимо, придя в себя, спокойнее произнес он.       — Отвали, Мальбонте! — на этот раз именно она перебила его, не желая слушать дальнейшие нелестные слова, да вообще как-то плевать, что Мальбонте хотел. — И забудь мой номер, а также окно в мою комнату, а еще — мой дом! — проговаривая это, Мими все же появилась в окне с сжатой ладонью в кулак, чтобы показать не только голосом, но и всем своим видом — она не желает ни слышать, ни видеть, ни что-либо еще с ним.       Темные глаза смотрели в светлые. Светлые смотрели в темные. Противоположности, которым, как сейчас казалось, не суждено быть вместе и не суждено притянуться. Оба не понимали друг друга. Оба таили обиды. Вот только проблема была в том, что у Мими не просто обида, у нее — сердце в тисках, а руки — в порезах. А что у него? Что, черт возьми, у него?! Без понятия. Только он сам знал, чувствовал и жил с этим, а разбираться она не планировала. Никогда.       — Скажи своей подружке, чтобы не лезла на рожон, иначе в следующий раз не отделается простым вывихом, — приняв свой обычный и привычный для окружающих вид, а также строгость и властность голоса, наконец-то показал свою истинную сущность Мальбонте, убрав руку в карман брюк, не обращая внимания на начавшийся дождь — Мими теперь смотрела на него сквозь маленькие скатывающиеся капли, поэтому силуэт и фигура расплывались.       — Не смей подходить к ней! — огрызнулась она, и рассмешила этим Мальбонте, хотя ничего смешного здесь не было — Мими защищала подругу, которая, по правде говоря, не считала ее таковой — лишь однокурсницей, не более.       — Хорошего вечера, детка, — не удосужив никаким ответом ее предыдущие слова, невзначай пожелал Мальбонте и, махнув рукой, развернулся в сторону своего дома, зашагав к крыльцу.       — Урод, — пробурчала Мими, надув губы, продолжая смотреть тому вслед, буквально сканируя широкую спину, спрятанную под бордовой рубашкой, но думала, что оскорбление вылетело уже тогда, когда линия звонка прервалась…       А Мальбонте не собирался первым отключаться — выжидал, когда это сделает Мими, потому, вновь повернувшись к ее окну, дерзко улыбнулся, а та, не растеряв былую хватку и злость из-за Вики (еще, кстати говоря, предстоит узнать, что между ними произошло), показала ему средний палец, даже не думая сначала, что это вновь вернет воспоминания о тех дружных временах между ними, когда тот в ответ показывал средний палец, сидя в своей комнате — переговоры через окна были их неким спасением, когда один сидел на домашнем аресте. Теперь же… пустота и пропасть.

୨୧・┈┈・┈┈・୨୧

      Мими волновалась о Вики, предупреждая Мальбонте не подходить к ней, хотя после его слов, конечно же поняла, что что-то все-таки произошло, потому завтра она точно обязана обо всем узнать, а вот… сама Вики даже не думала о Мими, по крайней мере, сейчас, когда находилась рядом с преподавателем, который был прав: плечо и правда вывихнуто, и одно неверное или резкое движение — все стало бы гораздо хуже, отчего и мысленно, и на словах после того, как умелый молодой врач вправил руку, она поблагодарила Люцифера, что тот не дал совершить очередную ошибку.       Однако считала ли она ошибкой прокол шин, после — драку с Мальбонте, два вопроса, ответы на которые у этих двоих, Люцифера и Вики, совершенно разные, и… угадайте какие?       Порой взрослые забывали, какими были в подростковом возрасте, поэтому часто осуждали за те же самые действия своих и чужих детей, но Люцифер — не забыл и не забывал, и именно по этим причинам не осуждал Вики за неправильное поведение и решение проблем, а также за попытки поставить обидчика на место, ведь сам в ее возрасте был не лучше, даже — хуже, возможно, хуже, чем Мальбонте, чего не скажешь по нему и всему его внешнему виду в настоящее время, да и по семейному статусу, словно примерный сын почетного гражданина Лондона — фу, аж тошно стало.       — Теперь вы можете ехать домой и не волноваться о моей руке, если… и правда волновались, — сообщила Вики, как только они вдвоем покинули здание травмпункта, отмечая, вокруг уже никого нет и не будет до завтрашнего утра.       Люцифер, остановившись в паре дюймов от машины, повернулся в ее сторону, так как она, видимо, не собиралась садиться в автомобиль — уже забрала свои вещи, включая куртку, которую осторожно накидывала на плечи, потому что плечо все еще было в «опасности» — затем скептично выгнул бровь, мимикой говоря, что мисс Сомерс никуда не пойдет и даже не поедет на общественном транспорте одна в темное время суток.       — Я увез вас с территории университета, — начал констатировать факты тот. — Следовательно, отвечаю за вас и вашу жизнь буквально головой, — продолжил Люцифер, разводя руки в стороны, внимательно оглядывая студентку, которая планировала усмехнуться, но еле как сдержалась, понимая — разговор-то серьезный. — Не вижу проблемы, если вы укажете мне дорогу до своего дома или… хотя бы до нужной улицы, — все же решил предложить альтернативный вариант он, вспоминая ее слова о сталкерах и маньяках, на самом деле четко рисуя в голове, как все его предложения выглядели со стороны: будто и правда маньяк-насильник, пытающийся заманить молодую студентку в грязный подвал, потом вовсе расчленить и закопать останки где-нибудь загородом, в лесу — никто никогда не найдет, да и… станет ли искать?..       — Не хочу задерживать вас, профессор Резерфорд, — подойдя к нему ближе, произнесла Вики, взмахнув волосами так, что они упали за спину, однако запах… Люцифер впервые за два дня почувствовал клубничный запах, исходящий от длинных локонов, и невольно втянул воздух поглубже, заполняя легкие приятным сладким ароматом, отчего ноздри на мгновение расширились. — К тому же, я уверена, дома вас ждут: жена, — она кивнула, указав и головой, и глазами на левую руку, где на безымянном пальце красовалось золотое обручальное кольцо, — и сын, — закончила Вики и шагнула в сторону, поначалу обманув преподавателя — как будто чуть ли не планировала сбить его с ног, а потом отшатнулась, все-таки заранее для себя решив: дойдет до дома самостоятельно.       — Мисс Сомерс… — твердым тоном сказал Люцифер, но не успел закончить мысль — входящий звонок, разрезавший вечернюю тишину вокруг, дал понять, что стоило ответить, так как песня, стоящая на номере сына, оповещала о том, что лучше не игнорировать и не сбрасывать.       Как только палец провел по экрану, сердце упало вниз, и нет, не потому, что Джуд уже что-то сказал, а потому, что Люцифер по опыту знал и странным образом ощущал — что-то не так, и это прямо сейчас пугало как никогда, хотя, наверное, за столько раз можно было бы и привыкнуть.       — Пап… — хлюпнул носом сын в динамик, и Люцифер закрыл глаза, хотя в мыслях, до того, как голос Джуда раздался по ту сторону, почти читал молитвы, чтобы он просто позвонил и спросил, когда тот приедет домой.       Удивительно, как люди, которые уже практически ничего не чувствовали друг к другу, все равно волновались друг за друга, переживали их страхи, боль, проблемы, важные события, а также выражали поддержку. Однако… самое главное — некоторые, как Люцифер и Вайолет, остаются вместе, выбирают оставаться вместе, а не идти налево и направо. Может… все дело было во времени, которое они посвятили друг друга. Может… в том, что пережили. Все имело значение, но не все имело смысл, и, скорее всего, один из них со ста процентной вероятностью поймет это и решится на правильный шаг — уйти, чтобы стать счастливым и чтобы другой тоже нашел счастье.       — Джуд?.. — неуверенно спросил Люцифер, трогая пальцами свободной ладони ручку от двери, смотря при этом на внезапно заинтересовавшуюся студентку, которая уже могла бы уйти далеко-далеко. — Джуд, что случилось? — обеспокоено задал вопрос он, слыша в телефоне лишь рыдания, из-за чего в грудине больно заныло. — Пожалуйста, малыш, скажи: что случилось? — вроде бы просьба, вроде бы мягкое «малыш», однако в голосе сквозило серьезностью и в то же время неуверенностью — Вики, возможно, один из немногих людей, которые увидели иную личность профессора Резерфорда: теперь его строгая и властная маска исчезла, упала на мокрый от дождя асфальт, стерлась, как только он понял — держать ее больше нет никакого смысла.       Дальнейший разговор только и состоял что из попыток вытянуть из Джуда — как поняла через несколько минут мисс Сомерс его сына — хоть какую-ту информацию, а внутренности сковало так, словно в ее жизни что-то произошло, словно это ее близкий человек звонил и просил о помощи, и все по причине того, что она слишком явно чувствует других, буквально ощущает их боль и страдания, умеет улавливать тревожные звоночки и настроение — еще немного и научится вовсе читать мысли.       — Что?! — едва ли не крикнул Люцифер и схватился за голову, хотя изначально нервно растирал шею, наверное, до красноты, расстегнув еще пару пуговиц на рубашке — не время было рассматривать татуировку, однако Вики вернулась на прежнее место, вновь оказавшись ближе к преподавателю, чем стоило и чем нужно, и смогла рассмотреть череп животного, удивившись при этом, насколько огромен рисунок на теле. — Я еду, Джуд! — резко бросил он и указал пальцем на мисс Сомерс, после — на машину, мол, садитесь и никаких отговорок.       Уже давно не собираясь как-либо отнекиваться, да и некоторое мгновение назад сделала это только для вида — так-то была не против еще раз прокатиться в комфортном автомобиле, втянуть запах дорогой кожи и забродившей вишни, а также понаблюдать за… ним, ведь как бы Вики не отнекивалась, как бы не смотрела на кольцо, неведомая сила притяжения уже какой день сталкивала их вместе, а это… что-то да значило, тем более, когда оба верили в судьбу, не в совпадения.       — Простите, но… случилось что-то страшное? — не выдержав и тишины, и музыки на фоне из радио, которая в подобные моменты совсем не подходила, спросила та, вжимаясь спиной в пассажирское сиденье, когда машина дернулась с парковки, уже поворачивая на главную дорогу, когда, казалось бы, здание травмпункта только-только было рядом.       Голубые радужки обратились на профессора: напряженное лицо, по скулам ходили желваки, однако не от злости — от волнения и… страха, челюсти сжаты, поэтому ответа можно и не дождаться. Обе ладони крепко держали руль и четко поворачивали в ту или иную сторону, глаза бегали по улицам и смотрели то в боковые зеркала, то в переднее и заднее. Казалось, мир для него сузился лишь до пары человек — жены и сына — поэтому Виктория сейчас была лишней, и она действительно чувствовала это, но ничего не предпринимала, да и способна ли? Не вылезать же ей на ходу, когда машина неслась по улицам Лондона, кстати говоря, и правда проезжая поворот на улицу, где она снимала квартиру?       — Моя жена… — судорожно, сглотнув, стал говорить Люцифер и оттянул вдобавок черный галстук от шеи — вскоре, наверное, самостоятельно упадет вниз, ослабнув насовсем. — Моя жена упала в обморок, а Джуд совсем один дома, и он… испугался, точнее… — он произносил слова сбивчиво и слишком быстро, но мисс Сомерс понимала, потому что внимательно слушала его, словно ей — не все равно, словно его жена — знакомый для нее человек, однако, опять же, она буквально чувствовала, как атмосфера в автомобиле заполняется волнением, как тревога разносится, как зараза, воздушно-капельным путем, потому, вероятно, сердце точно так же, как у того, вскоре застучит быстро-быстро. — Точнее не знает, что делать, хотя это не первый случай… — снова свернув в узкую улочку, объяснил он, не планируя продолжать, ведь Виктория — никто, лишь студентка, с которой не стоило на самом-то деле связываться и вообще предлагать помощь.       Она хотела было громко сказать, что вовсе не обязательно тащить ее с собой, однако все, что Вики сделала, — сжала ладонями ремень безопасности на груди и устремила взгляд вперед, в лобовое стекло, по которому стремительно застучал дождь, с каждой секундой усиливаясь, превращаясь в ливень. В голове могли бы проигрываться варианты, когда маньяк сделал вид, что что-то произошло, мол, отвести от себя подозрения, когда жертва высказывала их несколько раз и на словах, и с помощью лица, но… то, как Люцифер продолжал то и дело тереть шею от нервов и поджимать губы, а еще — проверять телефон на наличие звонков, говорило об одном — он не врет и сильно переживает за семью, которой, как это виделось Вики, дорожил; во всяком случае, Люцифер правда дорожил ими, вот только сыном — больше.       На горизонте виднелся двухэтажный дом: не большой, не маленький, однако для нее — огромный, потому что она в жизни не жила в подобном. Сейчас не время было изучать, осматривать, открывать рот от удивления и красоты, поэтому, когда машина влетела на территорию, и преподаватель практически вылетел со своего места на улицу, кажется, уже позабыв о сидящей внутри и рядом студентке, Вики не осталось ничего, кроме того, чтобы пробежать под дождем, остановиться на крыльце дома и оглянуться по сторонам, отмечая большую веранду сбоку, красивый зеленый сад с еще не пожелтевшими листьями на деревьях и кустах, затем осторожно, почти пугливо дотронуться до круглой ручки входной двери, которую Люцифер оставил приоткрытой — вряд ли специально, просто спешил поскорее зайти в дом и найти сына, чтобы успокоить…       — Эй, эй, посмотри на меня, — быстро-быстро говоря и гладя Джуда ладонями по красным и влажным от слез щекам, сидя чуть ли не на коленях перед ним, повторял тот, заставляя сердце Вики сжаться до предела — она отчего-то вспомнила, как мама сидела перед ней маленькой точно так же и сообщала о… смерти отца. — Тш, тш, с мамой все в порядке, Джуд.       Она вошла в коридор, не закрыв за собой дверь, так как не была уверена в правильности своих действий, хоть в голове и витала мысль о том, что, возможно, понадобится помощь — теперь мисс Сомерс помогала Люциферу в ответ на его помощь с вывихом и поездки до травмпункта.       — Я побуду с ним, профессор, — вдруг заявила та, и он вдруг всполошился, словно не ожидал, что она зайдет сюда либо вовсе увидеть на пороге своего дома, подумав: студентка уже сбежала, как планировала и хотела ранее. — Помогите жене, — кивнув на лестницу, ведущую на второй этаж, поймав карие радужки на себе, четко проговорила Вики и подошла к Джуду, этим самым отвлекая его от пугающих событий, происходящих в доме: каждый бы ребенок неистово испугался, если бы увидел родителя без сознания.       Ничего не ответив, только поднявшись с пола и выпрямившись, Люцифер метнулся в сторону лестницы: тяжелый запах, напоминающий крепкий табак, разнесся по коридору, оставив напоминание о том, что он присутствовал здесь минуту назад. Вики же, проводив его взволнованным взглядом, опустилась на корточки перед Джудом, который продолжал тереть заплаканные глаза и что-то бормотать себе под нос, не видя ее перед собой, после чего тихо-тихо назвала свое имя:       — Привет, я Вики.       Та не знала, как правильно общаться с детьми в таких случаях — действовала по наитию: наверное, стоило отвлечь от страха за жизнь матери.       — Стран-н-ное… — хлюпнул Джуд, не успев продолжить мысль из-за новых подступивших и приступов плача, и кашля, вырвавшихся изнутри, казалось, из легких.       Посмотрев на него внимательнее, Вики поняла — он копия своего отца, особенно волосы, правда, за исключением текстуры, и глаза — в них крылся похожий огонек и доля ехидства.       — Странное и-имя у-у те-те-тебя, — наконец-то смог произнести Джуд и даже коротко улыбнулся, отчего и Вики, в свою очередь, растянула губы, потянувшись ладонью к дрожащему плечу, чтобы положить ее на него, таким образом успокаивая и поддерживая, выражая жестом слова «я тут, с тобой».       — Виктория, — решила представиться заново та, протянув другую руку ему, надеясь, что Джуд вложит свою маленькую в знак приветствия и, возможно, начала небольшой и мимолетной дружбы. — Это полное имя, — уточнила Вики. — А ты? Как твое имя? — спросила она и чуть отвернула Джуда в сторону входной двери, чтобы он не видел внезапно пробегающего отца, который мог бы спуститься вниз, ведь это снова вызовет истерику — дети были слишком зависимы от реакции родителей, буквально считывали мимолетные изменения и действовали точно так же, как и взрослые.       Потерев глаза пальцами и опустив взгляд вниз, себе на ноги, Джуд судорожно вдохнул воздух и назвал свое имя, затем Вики взяла его за руки, крепко, но осторожно, сжала, чтобы не впиться ногтями, и, спросив разрешения пойти в какую-нибудь комнату, чтобы не сидеть в холодном коридоре, поднялась с корточек, на секунды две ощутив головокружение и вялость в ногах от одной позы, в которой пребывала долгие минуты.       — Можем пойти в твою комнату и во что-нибудь поиграть, — предложила она, когда Джуд последовал за ней, хотя Вики понятия не имела, куда идти, лишь шла на свет, как бабочка, летящая в конец тоннеля, потому что считала, что там — выход, а на деле — привлекательный тупик без права на возвращение.       — Нет! Нет! — резко крикнул Джуд, и та испугано вздрогнула, подумав, что новые рыдания вот-вот заполонят не только первый этаж, но и второй, а профессору придется разрываться между женой и сыном, потому что студентка — не справилась. — Только не туда… — прошептал он, и ей пришлось вновь сесть напротив него, после — вымученно улыбнуться и сказать, что ни в коем случае не пойдут — останутся здесь и найдут, чем заняться; видимо, как подумала Вики, детская комната находилась близко к той, в которой у матери случился обморок, потому… вероятно, Джуд как раз таки проходил мимо и увидел, как родной человек лежит на полу без сознания — то, что не должен видеть ни один ребенок, а Вики… Вики прекрасно понимала сына преподавателя, однако ее никто не успокаивал, никто не находил в такие моменты, и позвонить было — некому.       — О, любишь человека-паука? — весело отозвалась она, увидев на столе, стоящем посередине бежевого ковра гостиной, раскраски и разбросанные карандаши с фломастерами.       Кивнув и придя в себя, Джуд ближе подошел к столу и опустился возле него на колени, теперь рассматривая рисунок, где человек-паук выпускал паутину, «летя» возле высотных зданий.       — Порисуем вместе? Я тоже люблю человека-паука, — как бы невзначай произнесла Вики, склонив голову вбок и тоже опустившись возле стола, почувствовав, как коленные чашечки мягко погрузились в ковер — не то, что в съемной квартире на грубый и покоцанный пол, от которого появлялись синяки.       — Бери вон те фломастеры, — показал Джуд пальцем, первый раз, кажется, мимолетно посмотрев на Вики и отметив ее красные пряди, а сам взял несколько поточенных карандашей. — И эту раскраску, — он придвинул к ней еще один картонный журнал, совсем новый, где только в начале была разукрашена маска человека-паука.       — Хорошо, — согласилась Вики, следуя всем инструкциям, отмечая мысленно, что сын и в этом весь в отца — раздает команды и учит. — Я могу раскрашивать так, как хочу, или… нужно следовать типичным цветам? — вдруг спросила она, ведя указательным пальцем по еще черно-белому рисунку.       Карандаш, который тот держал в левой руке, остановился на полпути, почти разукрасив перчатку человека-паука, а темные глаза поднялись на Вики. Некоторое мгновение Джуд изучающие рассматривал незнакомку, словно только сейчас понял, что она — и правда чужая, а папа с мамой вообще-то учили никого не впускать домой, ни с кем не общаться и не принимать ни от кого никаких сладостей.       — А какие цвета тебе нравятся? — вновь утерев сопли тыльной стороной ладони, поинтересовался тот.       — Мммм… — протянула Вики, на самом деле даже толком не зная ответа на данный вопрос… — Допустим голубой и черный, — все же сказала она, так как взгляд упал именно на эти два фломастера, поэтому, взяв их, покрутила ими в воздухе.       — Ладно, — коротко бросил Джуд и опустил подбородок вниз, принявшись дальше раскрашивать свой рисунок.       Все эти вопросы и уточнения не потому, что действительно были важны именно для раскраски, а потому что необходимо было как можно скорее и умелее отвлечь ребенка от произошедшего, чтобы психика не травмировалась слишком сильно, например, как у Вики, которая не переносила запаха и вида крови, которая в принципе редко доверяла окружающим, так как они всегда подводили, однако в то же время старалась самой не быть такой, не быть похожей на собственную мать.       Непонятно было, сколько прошло времени, да и проходило ли оно вообще… Иногда… мир словно специально застывал, а стрелки на часах двигались нещадно медленно. Вики ощущала себя не в своей тарелке, находясь в совершенно чужом месте и доме: своего же преподавателя, рисуя с его сыном в его гостиной, точнее… в их гостиной, но не имела права встать и уйти, хоть Джуд, похоже, успокоился — это было понятно еще по его лепетанию под нос, из-за чего Вики то и дело усмехалась, продолжая вести фломастером по листу бумаги, очерчивая фигуру человека-паука голубым цветом.       Оба вошли во вкус, кажется, спустя полчаса, поэтому совершенно не услышали того, как по лестнице спустилось четыре пар ног, как Люцифер, поддерживая Вайолет, аккуратно ступил на первый этаж, а она — за ним, держась за до сих пор пульсирующий висок, которым больно ударилась об пол.       Конечно, он не забыл про нее, не забыл, что отвозил студентку в травмпункт и планировал подвезти до дома, не забыл, что хотел приехать домой раньше, однако, опять же, она, которая резко повернула голову в их с Вайолет сторону, когда они встали в проеме двери гостиной, отвлекла его от насущных дел, хотя… должен был быть здесь, дома — тогда жена, возможно, не упала бы в обморок, а если Вайолет и стало бы плохо, то на глазах у мужа, который подхватил бы ее.       — Мама! — крикнул Джуд, тоже заметив боковым зрением движение по другую сторону комнаты, и, отбросив карандаш на пол — тот закатился под диван, быстро оказался в ногах матери, чуть ли не сбивая ее, на что Люциферу пришлось сильнее придержать жену за талию, строго оповещая сына о том, что мама еще не очень хорошо себя чувствует.       — Все в порядке, малыш, — мягко отозвалась Вайолет и медленно подняла глаза на незнакомку, которая несколько секунду назад спокойно сидела на полу их гостиной и рисовала с их сыном, а теперь… неловко переминалась с ноги на ногу, не понимая, что делать, что говорить и как уйти, чтобы жена преподавателя, которая выглядела красивее всех женщин на свете — по крайней мере, так Вики казалось сейчас, с ее кудрявыми волосами и бледной кожей — не подумала чего лишнего.       — Извините, я… — начала было Вики, однако Люцифер перебил ее, чтобы высказать свою версию событий — правильно, у него соврать и приукрасить получится лучшего всего, да и пока он объяснял бы, она могла бы под шумок сбежать, что в принципе и стала делать, шагая из середины гостиной до двери — вот только протиснуться был вариант только рядом с профессором, потому что с другой стороны стояли его жена и сын, обнимающиеся и вжимающиеся друг в друга.       Ситуация так себе, черт возьми. Лучше не бывает… Один день хуже другого, а ведь сегодня Вики с утра не думала, что что-то произойдет; возможно, в ее жизни никогда не было периода, когда происходило ровным счетом ни-че-го. Однако кто-то бы, наоборот, сказал, что так веселее, особенно, когда взгляд серых радужек с подозрением упирался в тебя, наверняка считая, что ты и муж уже успели переспать как минимум три раза.