III. «заставь дьявола молиться» 18+ ⎯ кейго «ястреб» таками, «моя геройская академия»

холодный пол обжигает шёлковую кожу, впиваясь в костистые шпили на оголённой спине кейго таками — осквернённый херувим в сладком непотребстве и бархате багровых перьев; архангел, отравленный влажным грехом, чьё нутро обнажается пред вами до столь постыдной наготы. вакханалия из карамельных локонов — атласная вуаль, что скрывает кровоточащий ад, и в этом инферно последние осколки рассудка сгорают в пылающем огне. омрачённым сепием позолота его глаз струится в вожделеющих венцах; пиджак — личина, что в порыве исступления содрана с освежёванной плоти — забыт на холодном паркете, и лишь галстук омертвелой змеёй спадает с обнажённой груди. раболепная мольба о сладком богохульстве пульсирует в чернеющих цирконах, и в молчаливой литургии с кровоточащих губ струится надорванный хрип. — пожалуйста. шпиль глянцевого каблука вонзается в изгибы его брюк, и под влажной тканью лихорадочной пульсацией сочится алчущая плоть. кейго впивается клыками в багровые губы до капель терпкой меди, пока рубиновые черви копошатся под бархатом свинцовых век. безмолвную агонию источают чернильные зрачки, когда давление на раскалённый член неумолимо нарастает, обращая истомный гнёт в сладкое тиранство, а солёный жемчуг — в евангельскую исповедь. — блять, малышка... кто бы мог подумать, что моя женщина может быть такой коварной? — шпиль впивается сильнее, и утробный стон болезненным осколком зарождается в его трахее, когда из воспалённой плоти россыпь липких капель анемичной патокой стекает на испорченный вельвет. — разве можно поступать так жестоко со своим любимым парнем? — нет-нет… — в карамельных нимбах, точно кровавый гелиос, багровеет дисфория, когда стимуляция на возбуждённой плоти безжалостно слабеет, умерщвляя хрупкую иллюзию сладкого крещендо. руки, сгнетённые пульсом болезненных судорог, натягивают верёвку за обнажённой спиной; каждое движение — молитва напряжённых мышц, и каждый вздох — его обречённая песнь, что в кандалах немой клетки сочится отчаянным прошением. запястья, обвитые жестокой грацией узлов, истекают горячим рубином, пока алчное вожделение роем чёрных арахнид кишело в склепе из фарфоровых рёбер. — прости, милая. продолжай, ладно? пожалуйста? прошу, продолжай касаться. — даже не знаю, мой милый герой... — напускная рефлексия изуверши облекается в размеренный удар: острие каблука отбивает на холодном полу монотонный каданс; в горящих цитринах расплавленным солнцем струится исступление, глаза впиваются в удары по чёрному паркету — удары, точно рассечение карающей секиры. страждущая плоть отзывается болезненной пульсацией; утробный стон, разрывая гильотину сжатых челюстей, струится с иссечённых губ, и сладостная судорога сгнетает его бёдра, вновь напоминая о грязном хаосе из растопленного жемчуга, что исторгнутым грехом вкогтился в осквернённый липким месивом вельвет. он вожделеет лишь унять саднящую агонию, заткнуть чревоугодную глотку своим кулаком, в совершенстве — вашим. но излюбленная деспотица возвышается над отвергнутым страдальцем неприступной цитаделью из искусственного льда, не покоряясь низменным соблазнам. в липком мареве иллюзий кейго грезит, как бархатные рёбра вашего нутра сокращаются окрест его алчущей плоти, увлекая обреченика в сладкое чрево порока, однако хрустальный звук вашего голоса пронзает опиумный бред, возвращая в цепкие объятия вульгарной реальности. — разве вы этого заслуживаете? о, всевышний. фраза, сорвавшаяся с ваших губ, погибает в воспалённом флёре ядовитым шёпотом. она струится вдоль его трахейных лимбов горькой карамелью, пронзая тело нежной дрожью. растленный пожар разгорается сильнее, молчаливая скорбь от утраты контроля обращает его обезумевшей куклой, лишённой шёлковых струн: он, поверженный на холодном полу; он, чьи обнажённые бёдра с развратным покорством обличают страждущий член; он — голодный страдалец, что жаждет лишь искупления, пока вожделенный тиран восседает на священном престоле из молочных вуалей; восседает с хищным оскалом — притворной личиной, оплетающей рассудок паутинными сетями. достоин ли он ваших касаний? кейго не ищет ответа — лишь тонет в клокочущей бездне желания, что тлеет меж рёберных спиц. она — сладкий гнёт и героиновое исступление, въедающееся в кости тлетворным токсином. — да, умоляю, любимая, я сделаю всё, что угодно... блять, ты мне очень нужна, малышка, не могу больше терпеть... — что угодно? — ядовитый бархат струится с рубиновых уст; воспалённый рассудок таками — кровавый инферно, где умирает и мнимая святость. немой крик изнеможённых мышц, слепые импульсы вдоль лакированного шпиля — хрупкая надежда утолить животный голод, стягивающий чрево горячей струной. — что угодно, дорогая… для тебя — всё, что угодно. — а если я всё-таки откажусь, милый герой? — вновь сардония — отравленный мёд, что сладкой ртутью окропляет алый рой подкожных змей. — господь, тогда позволь мне сделать всё самому, умоляю! или с ума меня хочешь свести? — маловероятно, что господь тебя услышит. так, что конкретно ты хочешь сделать? — ваш оскал, что скован лживым милосердием; грациозная жестокость, схоронённая в багровых изгибах. сочащийся с уст карамельный токсин поражает нутро, заражая кровавое чрево таками нежным некрозом. — кончу сам, только, умоляю, помоги мне — хоть своими шпильками, твои любимые, да? прошу, мне уже наплевать… — мои шпильки? правда? тебе следовало попросить об этом раньше. начинай, герой. — ты... правда? — конечно. давай, иди сюда. — стальная шпилька отбивает монотонный пульс — немой приказ, высеченный в металлическом кадансе. жест, чреватый кровожадным величием, тиранит за иллюзорную гарроту, диктует преклонить разбитые колени пред тенью вашего господства. — о, спасибо. спасибо-спасибо, чёрт тебя... — обнажённые колени кейго изъязвлены чёрным кагором; он — лишь раболепный агнец, в чьих янтарных нимбах вы — и сакральный демиург, и карающая десница в единой ампуле. с ритуальной грацией холодный шпиль касается ложбины меж разведённых бёдер, находя свою обитель на пульсаре страждущей эрекции. измождённой тушей оседая на паркет, липкий от кроплений серебристых бусин, он ластится к фарфоровому шёлку вашей кожи, к нежному шарниру, что сокрыт под тонкой плотью. эрос асфиксии клокочет в коконе молочных рёбер — он вожделеет лишь удушья в сладостном плену сей бархатного склепа, где мягкость оголённой кожи порочит превосходство, где в медленной агонии умирает трезвость. — а-ах, сука, это... — бёдра бесстыдно поддаются вперёд — опьянённая марионетка повинуется соблазнительному гнёту призрачных сетей. пульсирующий член, осквернённый приторным влечением, трётся о чернильную кожу ботфорт. она впивается в изнемогающую плоть, точно раскалённым воском выжигает грязное клеймо на раболепной туше. это изумительная боль и сладостное облегчение, что жидким солнцем сочится по паучьим венам. наркотический экстаз умерщвляет исстрадавшийся рассудок, и в этом лихорадочном делирии греховное блаженство сплетается с болезненной агонией в пульсирующие сети. он — лишь анатомия без повеления, чей умоляющий стон смиренно погребён в изнеженный шёлк вашего бедра. в слепом безумстве горячечная плоть касается ребристой платформы в отчаянных движениях, точно совокупляясь с божеством, и его сакральный лик — зеркальная личина горьких унижений в глянцевом свечении лаковых ботфорт. — малыш... малыш, о, боже... ты мне так нужна, так сильно нужна! прошу, позволь мне кончить — ты не представляешь, как это больно... господи, спасибо-спасибо-спасибо! п-приятно — пиздец как приятно, любимая... вакханалия, рождённая вашим касанием, роится в его черепе обилием ядовитых арахнид, что оплетают воспалённый разум паутиной из свинцовых терний, лишают дара речи, и лишь хриплый лепет исторгает изъязвлённая гортань — одержимая молитва, сотканная из каскада сдавленных рыданий и судорожных вздохов. приторная лихорадка раскалённой ртутью сочится в пульсирующем чреве, сгнетая влажное нутро в змеиное кольцо. сердце, совращённое голодной похотью, истекает растопленным рубином, струясь в отчаянной каденции по его хрустальным венам. — нет. терпи. — вы возвышаетесь над ним — фальшивый демиург, взирающий на жертву с изуверским холодом: его веки медленно смыкаются, скрывают карамельные венцы, где пульсирующим флёром кровоточат грязные грехи. — терпи, пока я не разрешу. однако было поздно. воспалённую трахею рассекает исступлённый стон, когда мириада раскалённых слёз клеймит испорченный вельвет, и червоточина из серебристых капель изобличает его вульгарный апогей. безмолвная конвульсия пронзает измученное тело, электрическим разрядом содрогает позвоночный шпиль. каблук покоится меж разведённых бёдер, сжимая в глянцевых объятиях вожделеющую плоть, пока руки в гранатовых тенётах немеют в сладостной агонии, и лишь когда наркотичная химера ослабляет стальные пальцы, опьянённая улыбка изъязвляет влажное лицо пульсирующим увечьем — эйфорический оскал смирения с личиной осквернённой жертвы. скальпель горького прозрения рассекает опиумную грёзу, пока скверна перламутровых жемчужин окропляет опороченную ткань. — п-прости... м-малыш... — вы склоняетесь над ним. анемичные фаланги впиваются во влажный вельвет его брюк, с холодным азартом спускают до колен, обнажая развратную сцену: липкий декаданс, измятое бельё, напоённое молочным искушением. в омуте чернильных солнц он — лишь мерзкое искусство, утонувшее в греховном разрушении. — клянусь, я не хотел, просто... — мой милый герой, — рубиновые губы искривляются в дьявольской улыбке, а взгляд, умирающий в животном вожделении, скользит по багровеющей головке и вдоль вен пульсирующего члена, сокрытого под нежным кашемиром — плод сладкого соблазна и воспалённое исповедание вашего господства. — и что же мне с вами делать?