Глава 64. Ночной дозор. Часть два. Разговоры у очага.

      — Может, расскажешь нам, Орелл, как ты вступил в дозор, а? Как одичалый оказался на юге, а потом вступил в дозор, — начал приставать к Ореллу Дэн с пьяным голосом. — Нам всем это очень интер-е-еесно.       — Ну, давай. Я уже в кондиции, — он замолчал и после минутного обдумывания начал разговор. — Наверное, стоит начать с того, что все племена одичалых — ебанутые люди, и общих связей у одичалых немного.       — Дело не только в языке, который в каждом племени свой. Ну, это вы и без меня знаете. Страдаем мы от этого знатно, но и то, что к Первым Людям многие не имеют отношения, — проговорил он, а после задал вопрос. — Что вы считаете главным обозначением северян и одичалых?       — Веру в Старых Богов, верность своей семье и старым традициям. Верность лорду Старку. Уважение к своим предкам, — ответил я.       — Кто такие Старые Боги? Это боги лесов и рек или это всё живое? Никто из одичалых не верит в них. Я не видел ни одного ритуала здесь. Многие поклоняются пещерам, холоду или ещё какой-то хрени, считая чардрево демоническим деревом. Здесь никто ни во что не верит. Тот же Крастер — он из земель Ледяного Залива, и, насколько я знаю, там он невероятно уважаем. Там его когда-то считали тем, кто сможет объединить все племена залива, а он свалил.       — Иронично, не так ли? — спросил Орелл с улыбкой. — А знаете, почему свалил? Потому что понял, что объединять некого. Там, за Клыками Мороза, каждый второй вождь — бог, пророк или шаман, которому духи нашептали, что соседнее племя нужно вырезать под корень, потому что они неправильно поклоняются ледяным богам. Неправильно трахают своих дочерей и почему-то не так приносят жертвы ледяным богам. Мало детей на морозе, — с презрением закончил Орелл.       — Верность можно сохранять разным идеалам, — подал голос Дэн, который до этого молча слушал.       Орелл хмыкнул и отхлебнул из кружки.       — Верность? Она длится ровно до тех пор, пока твой вождь силён и может набить брюхо своим людям. Как только он дал слабину — нож в спину. Это не предательство, а естественный отбор. У нас нет лордов, которым клянутся на крови предков. У нас есть только сила. Сегодня ты сильный — тебе подчиняются. Завтра ты сломал ногу на охоте — тебя бросят на съедение волкам, потому что ты теперь обуза, — ответил он. — Я встречал одно такое племя, которое возвело это в абсолют. Они верны только себе и клали на принадлежность к племени. Раз, и вот они решили, что могут делать что угодно. Убить братьев, сестёр по подозрению? Да, конечно!.. — он продолжал тираду, выливая желчь и ненависть на другие племена одичалых.       Когда он закончил, он обвёл взглядом собравшихся, его глаза на миг остановились на мне.       — Вы тут на Юге живёте по законам, которые писали мертвецы тысячи лет назад. Честь, долг, верность дому… Красивые слова. А у нас за Стеной закон один, и он не менялся со времен Рассветной эпохи: выживи. Любой ценой. Если для этого нужно съесть своего соседа — ты его съешь. Если нужно присягнуть Королю-за-Стеной, а потом вонзить ему топор в затылок, когда он отвернётся, — ты это сделаешь. Так умерла куча Королей, которые не смогли даже дойти до Стены, — подметил он, отхлёбывая эль.       — У каждого племени свой идеал. Есть ёбнутые племена, верующие, что они живут в вечной свободе, другие веруют в силу крови, третьи — в духов предков, которые шепчут им, что нужно убивать всех, кто не похож на них. И все они считают себя единственно правыми. И все они готовы перегрызть глотку друг другу за кусок оленины или за право первыми трахнуть новую пленницу, — Орелл снова хмыкнул, но на этот раз без улыбки. — А вы тут говорите о верности.       — Так как же ты оказался на юге, Орелл? — спросил я, пытаясь вернуть его к началу рассказа.       — Как? — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула какая-то странная смесь усталости и злости.       — Не все любят такую жизнь, и очень многие просто сваливают на юг. Не для набегов, не для наживы, а просто потому, что их достала такая жизнь, — отметил вместо него Варамир, подошедший к нам. — Они перелазят через стену, продают всё, что у них есть, а потом добираются до деревень и живут там. Я знал человек пятьдесят, которые на такое решились, и это с одного племени. Многие валят из этого места, имея хоть какие-то мозги. Те же, кто имеет мозги и силу, пытаются стать Королями за Стеной. Обычно такие дохнут как мухи на морозе. Орелл из первых. Свалил из своего племени или участвовал в набеге, перебрался через Стену. После — наверняка убил своих друзей, всё продал и остался на юге. Но в последнее время многих находят и просто… Кряк, — закончил Варамир, показывая слом шеи.       — Всё верно. Так я оказался на юге. Многие мои знакомые из одичалых не захотели сюда возвращаться и просто сдохли, как преступники. Выбор один: или смерть, или дозор. Абсолютное большинство выбирает смерть, чем Застенье. Хмык. «Лучше смерть, чем вернуться туда. Тем более нас убьют с пользой», — процитировал он кого-то.       — Мог бы и не говорить про ритуал, — подметил Варамир.       — Что в этом такого? Здесь все свои! Северяне, которые после войны за Роберта Баратеона принудительно приняли присягу Ночному Дозору! Три тысячи, вроде бы, северян? — спросил Орелл.       — Да, — ответил я незамедлительно.       — И что с того? — Орелл усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот же огонёк, что и раньше. — Вы думаете, что эти три тысячи северян, которые присягнули Дозору, потому что им приказали, забыли про семью? Думаете, они теперь наши братья по оружию? Они такие же, как и я, только им повезло больше. Им пришлось выбирать между смертью и клятвой, которую они не хотели давать.       — Но они же присягнули, — возразил я, чувствуя, как внутри нарастает гнев. — Они дали клятву и верно служили до этого. Их семьи обеспечивают всё что нужно.       — Клятва — это всего лишь слова, — отрезал Орелл. — Слова, которые можно сказать, а потом забыть. Или, что ещё лучше, использовать их в своих целях. И среди северян были лорды-командующие, предатели.       — Ты говоришь так, будто знаешь их лучше, чем мы, — проговорил Дэн, его голос звучал устало.       — Я знаю их так, как они есть на самом деле, — ответил Орелл. — Я знаю, что ими движет: страх, жадность, желание выжить. И ничего больше. Вы, на Юге, живёте в своём мире иллюзий. Вы верите в долг, в верность. За Стеной знают правду. Правда в том, что мир — это жестокое место, и выживает только сильнейший. И если для этого нужно предать, убить или съесть своего ближнего, то так тому и быть.       Он сделал ещё один глоток эля, и его взгляд снова остановился на мне.       — Так что, когда вы говорите о верности, я смеюсь. Потому что я знаю, что такое настоящая верность. Это верность себе. И только себе. А всё остальное — это просто слова. Слова, которые ничего не стоят. Запомните это, командир. Вам это понадобится в Восточном Дозоре, — сказал он.       — Значит, ты не веришь ни во что, кроме собственной силы? — спросил я, пытаясь понять его до конца.       — Я верю в то, что вижу, — ответил Орелл. — Я вижу, что мир жесток. Я вижу, что люди предают друг друга. Я вижу, что выживает только сильнейший. И я верю в то, что я сам могу выжить. А всё остальное — это просто сказки для детей.       — Ваш лорд Винтерфелла такой же, — продолжил он. Я сжал кулаки.       — Не согласен, — резко ответил я. Он посмотрел на меня и всё тем же пьяным голосом сказал с издевкой:       — Действительно? Тогда почему вы в дозоре, а не где-то в другом месте? Может, потому, что вы разочаровались в лорде Старке? Не знаю как, но уверен, последней каплей стали жертвоприношения. Каждый достоин жизни, не так ли, командир? — с издевкой сказал он. — Удобно, что, когда вам приказывают, вы можете отговорить себя — вы избавляетесь от угрозы — а тот факт, что нередко семилетних детей пускают на чардрево…       Он хмыкнул, а после продолжил:       — Это вас не касается. Не вы же отдаёте этот приказ, не вы командуете этими жертвоприношениями, и из-за этого вы всегда жалеете одичалых. Интересно то, как часто вы просто отдаётесь на откуп случаю. Может, воткнёте клинок в сердце и не будете мучиться, — проговорил он невероятно громко.       Зал замолк, я встал и подошел к нему сидящему. Он встал и сказал:       — Кстати, поздравляю вас с семнадцатилетием. Ваш день рождения ведь через две недели, не так ли?       Я ударил его правым кулаком прямо в челюсть. Звонкий удар разнёсся по притихшему залу, и Орелл отлетел назад, врезавшись в стол. Кружки с элем опрокинулись, разливая пенную жидкость по полу. Он упал на пол, но тут же попытался подняться, потирая ушибленную челюсть. В его глазах вспыхнула ярость, и он, не успев ничего сказать, бросился на меня.       Я не ждал. Мой кулак снова вылетел вперёд, целясь в нос, но Орелл успел увернуться, и удар скользнул по скуле. Он схватил меня за воротник, пытаясь повалить, но я упёрся ногами в пол, не позволяя ему. Мы сцепиись в дикой схватке, обменивались ударами, не обращая внимания на крики и шум вокруг.       — Довольно! — раздался громовой голос Джиора, который только что вошёл в зал, но мы его не слышали.       Орелл ударил меня коленом в живот, и я согнулся от боли, но тут же ответил ему ударом локтя в висок. Он отшатнулся, и я воспользовался моментом, чтобы толкнуть его на стол. Стол с грохотом перевернулся, и Орелл упал на пол, задевая ещё несколько кружек.       Я бросился на него, но тут же почувствовал, как чьи-то сильные руки схватили меня за плечи и оттащили назад. Я вырвался, пытаясь дотянуться до Орелла, но меня держали крепко.       — Хватит! Вы оба! — прорычал Джиор, его голос звучал как раскат грома.       Я увидел, как несколько братьев Дозора держали Орелла, который тоже пытался вырваться, его глаза горели безумной яростью. Джиор встал между нами, его могучая фигура служила нерушимой стеной. Он смотрел на Орелла, затем — на меня, и в его взгляде читалось нескрываемое разочарование.       — Орелл, ты перешёл черту, — сказал Джиор, его голос звучал низко и угрожающе. — Ты знаешь, что ты жив лишь из-за таланта варга-орла, который и не развиваешь. Следующий такой бой окончится твоей смертью от моего меча — как дезертира и предателя.       Орелл сплюнул кровь на пол, его губа была разбита. Он посмотрел на Джиора, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вызов.       — А что такого? — прохрипелон. — Правда глаза колет, не так ли? Или вы, южане, предпочитаете жить в сладкой лжи?       — На улицу его, не нужно пачкать кровью хорошее дерево, — рявкнул Джиор, и его голос заставил Орелла вздрогнуть.       Орелл молчал, его взгляд метался между Джиором и мной. Ярость в его глазах постепенно угасала, сменяясь чем-то другим — возможно, страхом, возможно, осознанием того, что он зашёл слишком далеко. Но поздно, его вытащили на улицу, положили на камень, и Джиор одним взмахом отрубил голову Ореллу за секунду.       Меня также вытащили на улицу.       После он сказал:       — Всем идти спать! Дежурные должны разобрать беспорядок в зале, а ты, командир, — Джиор повернулся ко мне, и его взгляд стал мягче, но не менее строгим. — Ты должен быть выше этого. Ты командир Восточного Дозора у моря. Ты не можешь позволить себе поддаваться эмоциям.       Я молчал, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя лишь ноющую боль в кулаке и жгучее чувство стыда. Джиор прав. Я позволил себе поддаться провокации, опуститься до уровня пьяного одичалого.       Джиор отпустил меня, и я сделал шаг назад, пытаясь восстановить самообладание. Все братья уже начали расходиться, как и мои сокомандники.       — Завтра поработаешь на кухне и почистишь конюшни. Может, вспомнишь о дисциплине, — сказал он.       Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Слова Джиора, как и слова Орелла, режут по живому, но я знаю, что они правдивы. Я действительно позволил себе поддаться эмоциям, и теперь мне предстоит расплачиваться.       Когда я вернулся в свою комнату, была уже глубокая ночь. Луна висела высоко в небе, освещая снежные просторы за Стеной. Я сел на кровать, чувствуя, как усталость накатила волной. В голове крутились слова Орелла, его презрительный смех, его взгляд, полный ярости и презрения.       «Правда глаза колет, не так ли?» — его слова эхом отдавались в моей голове.       Я посмотрел на свои руки, на сбитые костяшки пальцев. Я, командир Восточного Дозора, позволил себе опуститься до уровня пьяного одичалого. Я поддался провокации просто потому, что он сказал то, чего мне не хотелось слышать.       Я знаю, что Джиор прав. Я должен быть выше этого. Я командир, и я должен подавать пример. Но как, когда слова Орелла так точно попадают в мои самые глубокие страхи и сомнения?       Я закрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Завтра будет новый день, и мне придётся столкнуться с последствиями своих действий. Но сегодня я просто хочу забыть. Забыть о драке, о словах Орелла, о его смерти. Забыть о том, что я, возможно, сам не так уж далеко сбежал от того образа, которым заразились мои друзья.       Я заснул, но сон мой был беспокойным. Мне снились снежные просторы за Стеной, крики одичалых и глаза Орелла, полные ярости и вызова. Королевская Гавань и многочисленные ритуалы. И я знал, что эти сны будут преследовать меня ещё долго.       Утро принесло с собой не только холодный воздух, но и тяжесть последствий ночного происшествия. Солнце, пробиваясь сквозь низкие облака, казалось, лишь подчёркивало серость моего настроения. Кухня встретила меня запахом вчерашней еды и суетливыми движениями братьев Дозора, которые уже готовились к завтраку. Я молча взял веник и принялся за работу, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Каждый шорох, каждый взгляд казался мне осуждающим.       Чистка конюшен оказалась ещё более утомительной. Запах навоза, тяжесть работы, монотонность движений — всё это служило своеобразной медитацией, позволяя мне хоть на время отвлечься от мыслей. Но даже здесь, среди лошадей, я не мог избавиться от эха слов Орелла. «Правда глаза колет, не так ли?» — эта фраза преследовала меня, как назойливая муха.       Я вспоминал его взгляд, когда он говорил о жертвоприношениях, о детях, о том, как легко мы, южане, оправдываем свои действия. И убеждался, что они слишком правдивы, да, правдивы…       Когда я закончил с конюшнями, солнце уже поднялось выше, но холод не отступал. Я направился к тренировочной площадке, где уже собрались некоторые братья. Дэн, мой сокомандник, подошёл ко мне, его лицо было серьёзным.       — Ты в порядке? — спросил он, его голос был тихим, но в нём чувствовалась искренняя забота.       Я кивнул, не в силах произнести ни слова.       — Орелл был… сложным человеком, — продолжил Дэн, подбирая слова. — Но то, что он сказал… было правдиво для него, а не для нас. Не забивай себе этим бредом голову, Роннел.       Я посмотрел на него, и в его глазах я увидел железную уверенность в своём выборе. Как бы я хотел заменить это на свои сомнения.       — Давай поспаррингуем. Всё равно весь сегодняшний день одичалую будут пытать для выяснения хоть чего-то о её племени, — предложил я.       — Давай. Иди бери меч, и начнем спарринг. Продолжим твоё и моё обучение мечу, — весело ответил Дэн.       Дэн, как всегда, полон энергии. Его энтузиазм заразителен, и я неосознанно расслабился, принимая меч. Сталь холодила руку, и я чувствовал, как возвращается привычное ощущение — центр тяжести, ритм дыхания. Дэн двигался легко и уверенно, его удары были точны. Я блокировал, парировал, контратаковал и постепенно забывал о вчерашнем вечере. Бой — это чистая работа, здесь нет места сомнениям и страхам. Есть только противник, его движения, его намерения и моя реакция.       Мы сражались на тренировочной площадке, воздух вокруг нас был наполнен звуками ударов стали о сталь. Солнце начало припекать, и пот стекал по моему лицу, смешиваясь с пылью.       Этот поединок — мой способ справиться с обидой, с болью, с теми сомнениями, которые посеял во мне Орелл. Нет, не посеял. Напомнил о них. Я вложил в каждый удар всю свою силу, всю свою решимость. Я бил не только по мнимому противнику, но и по своим слабостям, по той неуверенности, которая заставила меня поддаться его провокации.       Когда мы наконец остановились, оба тяжело дыша, я почувствовал облегчение. Я не одержал победы, но я понял, что возвращаюсь к себе.